Автобус до надежды

Опасения подтвердились. Однажды, вернувшись после работы, Гейб обнаружил мать в окружении двух мужчин. Один был её давним любовником, довольно безобидным, но по-своему отвратительным алкоголиком. Другой же был новым гостем: невысокий, лысый, в засаленной клетчатой рубашке и промасленных джинсах, он сидел на кровати и считал деньги, доставая из знакомой банки из-под кофе. Купюр осталось очень мало. Глаза матери избегали его, уставившись в пыльный узор на ковре. В этом молчании была своя, особенная жестокость — тихий сговор с хаосом против него. Каждая купюра из этой банки была его молчаливым договором с будущим. Теперь договор порвали, и будущее снова стало хлипким, как карточный домик на краю шаткого стола. Гейб почувствовал, как горячая волна ненависти прокатилась по телу: она опять обворовала его... Где-то внутри он даже не испытал удивления — ведь Гейб уже давно знал, что мать готова на всё ради очередной бутылки. Мужчина, державший оставшиеся деньги, гадко хохотнул. — Какой прекрасный день! Деньги есть, будет и виски. Мать, сидящая на полу, даже не посмотрела на сына в ответ, только наклонилась к любовнику и сказала что-то едва внятное. Мужик в рубашке повернул голову к Гейбу с усмешкой: — Что, мальчишка, тоже хочешь выпить? Гейб не нашел, что ответить. Он чувствовал себя таким бессильным и маленьким в этой комнате. Мужик ещё раз рассмеялся и добавил: — А знаешь, может, мы дадим малышу тоже кое-что попробовать, чего думаешь, дорогая? Мать ничего не ответила, только кивнула. Мужик налил остатки виски в грязный стакан и протянул Гейбу. Гейб молчал, взгляд метался от одного лица к другому. Он знал, что сопротивление бесполезно... но также знал, что ни за что не выпьет из этого стакана. Любовник матери, заметив замешательство Гейба, хмыкнул. — Что такое, мальчик?.. Боишься? Мужик продолжал улыбаться, держа стакан прямо перед носом Гейба. — Пей по-хорошему, малый. А то по-плохому тебе не понравится, — сказал он с угрожающей улыбкой. Гейб отпрянул назад, и стакан со звоном упал на пол. Лысый вскочил с кровати, его лицо исказилось злобой. — Ах так?! Думаешь, ты тут хозяин?! Он шагнул и схватил Гейба за шкирку. Гейб резко дёрнулся, пытаясь вырваться, но лысый был сильнее. Мать даже не шевельнулась — она уже перешла в тот этап пьянства, когда ничего вокруг не замечала. Любовник матери лениво бросил: — Оставь пацана в покое... он же всё равно никому тут не нужен. Эти слова только подлили масла в огонь: мужик развернулся к нему: — А раз не нужен, заберу его себе! — грубо засмеялся и задрал рубашку Гейба, щипая того за сосок. — Красивый мальчик. Пролитое отработаешь. Гейб в панике попытался вырваться, но хватка была железной. Он почувствовал, как его прижимают к стене. — Отвали! — прошипел он сквозь зубы. Любовник матери покатился со смеху: — Ого-го! У тебя тут настоящий бунт! Но лысый не шутил больше: лицо стало каменным от злости. Он грубо схватил Гейба за запястье и потянул к дивану: — Сейчас узнаешь кто здесь главный... Гейб знал, что ему никто не поможет. Мать смотрела в пустоту, её любовник присосался к очередной бутылке. Гейб понимал, что нужно брать своё спасение в свои руки, потому что пальцы лысого мужика уже растёгивали его ширинку. Время замедлилось, распавшись на отдельные, жуткие кадры: жёлтые зубы в оскале, жирные пальцы на своей коже, безразличный затылок матери. И в этой замедленной съёмке внутри что-то щёлкнуло — яростная, первобытная воля. Это была его борьба за право не быть растоптанным. Гейб резко ударил локтём в лицо нападавшему, вырвался и зарядил коленом ему в пах. Тот рухнул на пол, заорал на весь дом. Мать даже не шелохнулась — она уже давно была в другом мире. — Ты ещё пожалеешь об этом! — прошипел лысый, вытирая кровь с лица, другой рукой держа себя между ног. Но Гейбу было всё равно: он схватил свою куртку и рванул к выходу... Его тело двигалось на автопилоте, а внутри творилось что-то невообразимое. Сквозь адреналиновый кайф, давший ему силу для удара, пробивалась тошнотворная, липкая дрожь. Каждый нерв оголённо кричал о том, что его тронули, запачкали. Он чувствовал на коже жгучие следы чужих рук, будто они прожгли ткань и впились в живое мясо. Одновременно с этим им овладевал странный, почти животный восторг — он дал сдачи, он уцелел, он вырвался! Но этот восторг тут же гас, сменяясь леденящим ужасом: а что, если бы он не смог? Что, если бы эти руки его не отпустили? От этой мысли в горле вставал ком, и ему хотелось завыть, закричать, отмыться до крови. Он был одновременно и победителем, и жертвой, и эта раздвоенность разрывала его изнутри. Во дворе повезло: он нашёл заначку сразу и продолжил бег в сторону шоссе. Сейчас садиться в чужую машину было очень страшно, но кроме как добраться до Трэвиса автостопом, плана не было. Адрес его он знал наизусть, он был на конверте, в котором пришли деньги и открытка на рождество. Телефон был в кармане джинсов, это тоже было удачей. Гейб решил позвонить Трэвису, надеясь, что тот не пошлёт его куда подальше. Он остановился у дороги, отдуваясь и пытаясь успокоиться. Сердце колотилось в бешеном ритме, а руки тряслись, хоть он и держал сумку крепко. Он смотрел на проезжающие машины, а внутри всё было перевернуто с ног на голову. Ярость, острая и слепая, горела в груди, но тут же гасилась леденящей дрожью. Он ненавидел того мужика, ненавидел мать, ненавидел себя за эту слабость. Его собственное тело казалось чужим, опоганенным, и ему хотелось стереть с кожи память о прикосновениях, как стирают грязь. Мир вокруг — шум машин, холодный воздух — казался нереальной, картонной декорацией, за которыми ничего нет. Он был одновременно переполнен и совершенно пуст. Он остановился, опёршись о мокрую стену, и его начало трясти — мелкой, неконтролируемой дрожью, вышибающей колени. Тело не верило, что опасность позади, и продолжало метать адреналин в остывающую кровь. Стыд обжигал щёки, но сильнее была детская жалость к самому себе — к тому, кто чуть не сломался, к тому, кому не к кому было обратиться. Он был грязным, испуганным щенком, загнанным в угол, и ему нужно было, чтобы его нашли и забрали. Он вытащил телефон и набрал номер. Рука дрожала... Трубку подняли не сразу. В тикающей паузе Гейбу почудилось, что он держит на ладони собственное сердце и протягивает его в пустоту. Если голос на том конце окажется ледяным — он просто рассыплется, как пыль, прямо здесь, на обочине, и ветер развеет его без следа. — Алло, Гейб, всё в порядке? — раздался низкий баритон. Гейб проглотил ком в горло, стараясь не разреветься. Голос мужчины звучал так спокойно и приветливо... словно Гейб звонил ему просто так, чтобы поболтать. — Нет... — Гейб с усилием произнёс это короткое слово. — Не всё в порядке... Мне нужна помощь. Я приеду к тебе. — Эммм, — растерянно протянул Трэвис. — Ладно, хорошо, приезжай. Адрес знаешь? Ты в трёхста милях, доберёшься? Он в этот самый момент увидел подходящий к остановке междугородний автобус. Это было гораздо лучше машины, Гейб бросился к нему. Гейб кивнул, хотя Трэвис не мог этого видеть, и ответил быстро, стараясь унять дрожь в голосе: — Да, я знаю адрес. Доберусь... Приеду обязательно, Трэв. Жди. Он уже заходил в автобус, а сердце всё ещё стучало.