Радха

Тьма окутала деревню. Она была живой, дышащей, состоящей из дыма, воплей и чужих гортанных криков. Воздух, некогда пахнувший хлебом и влажной землей, теперь был густым и липким от запаха гари и медной пенки крови. Селену держали двое. Руки, грубые и покрытые шрамами, как старая кора, впивались в ее плечи, не оставляя надежды на сопротивление. Она была свидетельницей, пленницей в первом ряду этого ада Деревня пылала. Соломенные крыши рушились с шелестящим вздохом, выбрасывая в небо тучи искр, которые смешивались с кроваво-красным заревом. Повсюду лежали тела. Не люди - уже не люди. Обломки, из которых сочилась алая жижа. Она узнала старого кузнеца Борода, того самого, что всегда подсовывал ей лишнюю конфету. Теперь его седая борода была хрупкой и черной от запекшейся крови, а могучее тело лежало в неестественной позе, будто сломанная игрушка Орки, грузные и могучие, как гора из жил и злобы, методично добивали тех, кто пытался подняться. Их топоры с глухим стуком входили в плоть, их тяжелые сапоги с хрустом раздавливали то, что еще минуту назад было чьей-то рукой. Стариков, тех, кто слишком медленно бежал, они не брали в плен. Просто убивали. Удар в спину, удар в голову - быстро, без злобы, почти скучно. Как выдергивают сорняки А потом она увидела их. Детей. Маленькую Лилу, дочь мельника, лет трех, которая сидела на земле рядом с телом своей матери и тихо плакала, тыча кулачком в неподвижную спину. Орк прошел мимо, просто отшвырнул ее ногой в сторону, как пустую корзину. Она ударилась головой о камень и затихла. Другие дети, постарше, метались в панике, их тонкие голоса резали воздух, пока их не настигали. Их не брали. Они были обузой. Брошены на погибель в этом аду, чтобы их раздавила эта машина смерти, оставив после себя лишь окровавленные тряпичные куклы И тогда ее взгляд упал на нее. На Анну. Сестра лежала лицом вверх, у порога их собственного дома. Ее черные волосы, всегда такие аккуратные, теперь растрепались по грязи. Из середины груди, чуть левее сердца, торчала стрела. Ее глаза, широко раскрытые, смотрели в задымленное небо, но не видели ни звезд, ни огня. В них застыло удивление У Селены перехватило дыхание. Весь мир сузился до этого маленького тела, до этой стрелы. Она хотела закричать, но в горле стоял ком, горячий и беззвучный. Хотела вырваться, но ее руки держали каменные тиски. Все, что она могла - это смотреть. Впитывать каждый ужас этой картины, пока он не выжег ее изнутри Где родители? Мама, которая всего час назад ставила тесто. Отец, вышедший с топором навстречу грому… Их нигде не было видно. Ни среди пленных - жалкой кучки перепуганных женщин и нескольких юношей, - ни среди мертвых, чьи лица уже стало трудно различать. Эта неизвестность была хуже, чем уверенность. Она была черной дырой в груди, которая засасывала в себя последние остатки надежды Орк рявкнул что-то ей прямо в ухо, и его спутник грубо толкнул ее вперед. Она споткнулась о что-то мягкое и податливое, не посмела посмотреть, и пошла, почти падая. Слезы текли по ее лицу, но она их не чувствовала. Она чувствовала только леденящий холод внутри, холод, который был страшнее любого огня Молодых девушек выстроили в неровную шеренгу перед дымящимися развалинами. К ним подошел орк-дозорный, его пренебрежительный взгляд скользил по их испуганным лицам. Он выбирал самых крепких, с пышными формами, тех, чьи тела обещали силу или иные утехи. Грубые руки щупали плечи, бедра, грудь. Отобранных – рыдающих, обезумевших от ужаса – с хриплым смехом швыряли, как тюки сена, на подводы Вот он остановился перед Селеной. Ее черные волосы, покрытые пеплом, слиплись на лбу. Его взгляд, тяжелый и липкий, прополз по ее худым плечам, почти плоской груди, узким бедрам. Он фыркнул, и из его глотки вырвался хриплый, презрительный смешок – Гхрр... Кожа да кости. Просипел он, тыча в нее грязным пальцем. – Тащить не охота. Сгниешь в болотах Ее оттолкнули назад, в толпу обреченных. Тех, кому предстояло идти пешком, подгоняемые удалами палок Первая ночь настигла их в холодном поле. Среди грязных, изможденных лиц, она увидела их. Отца и мать. Мать, всегда такая опрятная, была вся в грязи, ее платье висело лохмотьями. Отец, могучий когда-то лесоруб, шатался от слабости, но его рука крепко держала руку жены. Их глаза встретились с глазами Селены. Ни криков, ни слез. Лишь молчаливое, бездонное отчаяние и тень былой любви, проступающая сквозь боль. Это знание, что они еще живы, стало и единственным утешением Пленники сбились в кучу на голой земле, дрожа от холода и страха. У самого большого костра сидели самые большие орки. И один из них выделялся даже среди этих чудовищ. Огромный, с мертвенно-бледной кожей, испещренной шрамами. Одна его рука была мощной, но на месте другой из локтя торчал клинок, сращенный с плотью. Азог. Он медленно пожирал окровавленное мясо, его холодные глаза безучастно скользили по пленникам Закончив, он тяжело поднялся и направился к телеге. Он указал клинком на одну из девушек – Иди, – прорычал он. Девушка лишь громче зарыдала, вжавшись в других. Мгновение – и железная хватка впилась в ее волосы. С коротким вскриком ее потащила по земле к темному входу в ближайшую пещеру Селена не видела, что происходило там, внутри. Но она слышала. Приглушенный, отчаянный крик, который был резко оборван. Грубый рык. И потом – тишину, прерываемую лишь хриплыми всхлипами, доносившимися из темноты. Эта тишина была страшнее любых звуков битвы Через какое-то время Азог вышел один. Девушку вывели позже, она едва держась на ногах. Ее платье было порвано, лицо залито слезами и грязью. Она рухнула на землю и не умолкала до самого утра. Ее плач проникая в кости, вымораживая последние остатки надежды Дни пути слились в один бесконечный кошмар. Их почти не кормили – бросали лишь горстку протухшего мяса или заплесневелые корки, за которые люди готовы были драться насмерть. Они шли по грязи, под палящим солнцем и ледяным дождем, подгоняемые уколами копий и ударами палок. Селена двигалась как автомат, ее стройное тело стало совсем легким, ноги стерты в кровь Она видела, как падали другие. Сначала старики, потом изможденные женщины. Орк, шедший рядом, не заставлял себя ждать – короткий удар, и тело сбрасывали в придорожную канаву, на съедение стервятникам. Каждый день их становилось меньше. Отчаяние витало в воздухе, гуще запаха смерти Когда на горизонте выросли Мглистые горы, мрачные и неприветливые, из примерно сорока человек, покинувших горящую деревню, оставалось от силы двадцать. Вместе с теми немногими девушками на телегах, кто сумел пережить неделю ужаса. Они брели, почти не видя дороги, к логову орков, где их ждала лишь тьма