Радха

Лагерь орков был не местом - состоянием. Состоянием вечного страха, смрада и унижения. Воздух здесь был густым и едким, пахнущим дымом, потом и гниющими отбросами. Девушек с повозки, включая ту самую блондинку, увели сразу вглубь лагеря, к высеченным в скале пещерам. Их участь была ясна без слов, и последний взгляд той девушки, пустой и выжженный, преследовал Селену, как призрак Остальных, включая ее и родителей, разделили. Отца, сгорбленного и постаревшего на двадцать лет, забрали в каменоломню. Мать определили в дубильню, где воздух был ядовит от химикатов. Селену заставили таскать тяжелые камни для укрепления частокола. Они видели друг друга лишь мельком, во время скудных приемов пищи, под бдительным взглядом надсмотрщиков. Обменяться словом было почти невозможно - лишь украдкой встретиться взглядами, в которых читалась одна и та же мысль: «Ты еще жив?» Их кормили. Раз в день - мутная похлебка с кусками жесткого, но съедобного мяса и черствый хлеб. Этого хватало, чтобы не умереть с голоду, но не чтобы набраться сил. Еда была топливом для работы, не более. Даже одежду им выдали - их же собственную, отобранную из разграбленных домов. Видеть знакомые платья, испачканные грязью и кровью, было особой, изощренной жестокостью. Это было напоминание: от вашей прошлой жизни не осталось ничего. Даже это - уже не ваше Желание жить в Селене тлело, как крошечный уголек в пепле. Оно подпитывалось лишь диким, животным инстинктом и смутным образом родителей. Но отчаяние было морем, в котором этот огонек тонул. По ночам, сбившись в холодной землянке с другими рабынями, она спрашивала себя: можно ли выбраться? Ответ был написан на изможденных лицах тех, кто был здесь дольше Однажды она спросила седую женщину: «Что будет, если хорошо работать?» Та медленно повернула к ней лицо. В ее глазах не было ни злобы, ни надежды. Лишь пустота, выжженная годами – Хорошо работать? – ее голос был похож на скрип ржавой двери. – Значит, протянешь дольше. Год. Может, два. Сильные иногда и дольше живут. Но силы все равно кончатся. Всегда кончаются. – А потом? – прошептала Селена, уже зная ответ, но нуждаясь в его подтверждении – Потом? – женщина усмехнулась, беззвучно, одними губами. – Надсмотрщик пнет тебя ногой. Поймет, что толку от тебя больше нет. И выкинет за частокол. Варги не привередливые Она помолчала, ее взгляд скользнул в сторону командирских пещер, откуда доносился хриплый смех. – А те, что в пещерах... – она кивнула туда, и в ее голосе прозвучало леденящее презрение. – Их жизнь – другая пытка. Пока молоды и свежи, они для утех. Кормят получше, бьют меньше. Но когда надоедят или сломаются – их отправляют к нам. Стирать, убирать. Руки у них уже не для камней – А если... если ребенок? – выдохнула Селена, с ужасом думая о той блондинке. Старуха хрипло кашлянула – Беременность? Лотерея смертная. Если отец-орк – будет в добром настроении - может, и доживешь до родов. Ради сына. Но признают сына редко. Чаще... чаще прикончат и мать, и дитя сразу, как падаль. Девочек не признают никогда. Убивают. Или... оставят. Вырастет рабыней, хуже последней твари. От отца всё зависит. А отцы у них... – она с ненавистью плюнула в грязь. – Они не люди. И дети для них – или оружие, или отбросы Женщина замолчала, ее взгляд стал отрешенным, будто она вглядывалась в прошлое, полное призраков – А те, что у Азога... – она прошептала, и в ее голосе зазвучала не просто ненависть, а нечто более сложное – смесь леденящего душу страха и горькой насмешки над их жалкой участью. – Их судьба – самая обманчивая. Первое время... им кажется, что они ухватили удачу за хвост. Комнаты в пещерах, не землянки. Чистая одежда, не лохмотья. Еда с его стола. Но это – клетка с золотыми прутьями. И ключ от нее только у него Она повернула свое изможденное лицо к Селене, и ее глаза стали жесткими. – Одна из них, прежде чем ее отправили в прачки, шептала, что у них там даже правила есть. Не знаю, сами выдумали от страха или так приказано. Но они не смеют его касаться. Недостойны, видишь ли. Подойти можно только по приказу, и то ползком – А потом? – тихо спросила Селена, сжимаясь от холода. – Потом он просто теряет к ним интерес. Надоедают. И всё. Никакой ярости, ничего. Просто приказ: «Убрать». И её, вчерашнюю «любимицу», отправляют к нам. Стирать его окровавленные бинты, мыть полы в его же пещере. Видеть, как на ее место приводят новую, такую же перепуганную и дрожащую Старуха помолчала, глядя на задымленное небо, и снова заговорила, но теперь ее шепот стал еще тише, будто она боялась, что сами скалы услышат. – Говорят, бывают и исключения. Редкие, страшные. Он... отпускает. Просто так. Селена не поверила своим ушам. – Отпускает? Зачем? – Не из милосердия – старуха покачала головой, и в ее глазах отразился леденящий ужас. – Одна... была такая. Он на ее глазах перебил всю семью – родителей, братьев. И оставил ее в живых. И в ней что-то сломалось, но не так, как у других. Не в страх, а в ненависть. Говорят, она нашла в себе силы и волю протащить в его покои нож. Пыталась зарезать его когда отвернулся – И он ее убил? – Нет, – горькая усмешка тронула губы старухи. – Его это... позабавило. Он не стал ее казнить.Вместо этого он месяцами... ломал. Насиловал не просто тело, а самую ее душу, ее ненависть. И добился-таки своего.Он вытравил из нее всё. И ненависть, и боль, и саму жизнь. Оставил лишь пустую оболочку. И когда понял, что игра закончена, что ничего больше нельзя от нее получить... он великодушно подарил ей свободу. Вытолкал за ворота лагеря. Куда она пошла? Кто ее знает. Без цели, без чувств, без памяти. Это не жизнь. Это ходячая смерть Она тяжело вздохнула. – Говорят, были и другие. Не знаю, за что и почему. Но его «великодушие»... оно страшнее любой пытки. Он не просто забирает жизнь. Он сначала отнимает в ней всякий смысл. И лишь потом выбрасывает прочь, как шелуху – А дети? – снова спросила Селена, вспомнив леденящий, безразличный взгляд Азога – Дети? – старуха мрачно усмехнулась. – Азог не убивает своих отпрысков. Он считает это расточительством рабочей силы. Но и не признает. Никогда. Плюет на них. Единственный его признанный сын – тот, что родился от орчихи-жены, настоящей крови. Остальные... – она кивнула в сторону группы тощих подростков, таскавших камни. – Вон один. Ничем от нас не отличается. «Папаша» в жизни не заступится. Даже имени им не дает. Растут как сорная трава. Если выживут – так и будут рабами. Если нет – туда им и дорога От слов старухи в жилах Селены застыл лед. Она смотрела на освещенные огнями пещеры Азога и понимала – надеяться здесь не на что. Ни на милость, ни на бунт _________ Первой пришла пустота. Она выползла из-под страха и отчаяния, как мерзкая тварь, и заполнила собой все. Селена лежала в темной, вонючей землянке, прижавшись спиной к холодной земле, и не могла уснуть. Сквозь щели в потолке пробивался тусклый свет факелов, бросая на стены пляшущие тени – словно призраки тех, кто уже сгинул Потом пришли мысли. Медленные, как подземные воды, размывающие камень. «Чем его можно удивить?» Этот вопрос родился не из надежды, а из холодной, животной необходимости выжить. Она вспомнила взгляд Азога – не злой, не яростный. Скучающий. Ему было скучно. Ужас, боль, ненависть – все это он видел тысячу раз. Все реакции были ему предсказаны, как заезженная пластинка. Шанс для семьи.. Эта мысль зажглась в темноте, как одинокая искра. Не для нее. Ради них. Ради отца, чья спина гнется под камнями. Ради матери, чьи легкие отравляет ядовитый пар дубильни Что он мог видеть редко? Что могло зацепить его пресыщенное, извращенное внимание? Не покорность. Ее он видел в каждом рабе. Не ненависть. Ее он ломал с особым удовольствием. Не страх. Страх был воздухом этого лагеря. Она перебирала варианты, и все они рассыпались в прах. Покорность? — скучно. Ее здесь были сотни Ненависть? — весело, но ненадолго. Он ломал ненависть, как сухие ветки Знания? — и как она их проявит? Станет читать ему лекции о свойствах трав, пока он будет справлять с ней свою похоть? Нелепо Отстраненность? — но те правила, «не касаться», уже диктовали дистанцию. Быть отстраненной — значило следовать его же приказу, быть предсказуемой А что, если... нежность ? Не притворная, не подобострастная. А как к мужчине. Страшная, немыслимая мысль. Нежность, рожденная не из чувств, а из холодного расчета. Утешение, как утешают плачущего ребенка или раненого зверя. Зверя, который в любую секунду может разорвать тебя в клочья У него такого явно не было. Никто не смел. Никто даже не думал о таком. Его рабыни цепенели от ужаса, а те, что были до нее, пытались бороться или сломаться. Но предложить ему то, в чем он, возможно, даже не сознавался самому себе... то, что осталось от человечности в этом аду, перемолотом в машину войны... Это была самая опасная игра из всех возможных. Потому что это был единственный ход, который он мог не предвидеть. Чтобы выжить, ей предстояло стать большим монстром, чем он - монстром, способным на нежность как на оружие. И от этой мысли по ее спине пополз ледяной пот