Душите меня, мои противоречия

      Услышать родную речь в эмиграции ощущается как микроинфаркт. До полноценного приступа, конечно, не дотягивает, но сердце каждый раз замирает, дыхание перехватывает, а уши настораживаются, как у загнанного зверька в высокой траве. А потом отпускает. В конце концов, родная речь звучала здесь слишком часто, чтобы каждый раз пугаться всерьез.       Иногда Марку и вовсе казалось, что немецкий язык в этом городе находится в меньшинстве. Он прекрасно понимал косые, негодующие взгляды местных в сторону его шумных соотечественников и бесконечных выходцев с Ближнего Востока. Но Марк не был из тех, на кого смотрят с осуждением; Марк был тем, кто смотрел на «своих» точно так же угрюмо.       Он был еще школьником, когда впервые взял в руки цветастый учебник немецкого, на обложке которого, взявшись за руки, застыли в прыжке четверо смеющихся подростков. Тогда учительница с глубокомысленным видом произнесла: «Сколько языков знает человек, столько у него и личностей». Десятилетний Марк фыркнул про себя, решив, что это какое-то бредовое преувеличение, направленное на то, чтобы заинтересовать его учить язык. Мозг-то у него всего один, как в нем, скажите на милость, может умещаться несколько разных людей? Идиотизм.       Но спустя много-много лет, Марк мог подтвердить: учительница не врала. Два языка — две личности. Два совершенно разных мировоззрения, два бэкграунда, два характера. И Марк отчаянно, до дрожи в руках мечтал задушить одну из них.       Уже долгое время он говорил исключительно на немецком. Пусть его второе «я» сдохнет от голода и недостатка внимания, и плевать, что второе на самом деле было первым. Он маниакально сторонился диаспор: будто заговорив с человеком на родном языке, он вдруг вновь заразится той болячкой, которую еле-еле смог вытравить из организма; заводил знакомства с кем угодно, но не со «своими»; смотрел фильмы и читал книги исключительно на немецком и английском.       Ему даже не пришлось менять имя и фамилию — он прижился в этой среде как свой. Он научился сортировать мусор на миллион разных корзин, хотя первое время его это страшно задалбливало; научился недовольно цокать языком на опаздывающие поезда и даже начал сравнительно неплохо разбираться в районах: где лучше жить, а где отдыхать; где можно громко повеселиться, а где — тихонько уединиться с природой. Марк даже привык к тому, как по-разному провожают уходящий год здесь и на родине. На родине Марка главным праздником было тридцать первое декабря, Новый год. Здесь же во главе угла стояло Рождество, а Новый год — Сильвестр — ощущался Марком лишь дополнением к нему. Германия словно выдыхалась к двадцать пятому декабря, и тридцать первое число воспринималось уже не так празднично и масштабно, как на родине.       Иногда Марку казалось, что при сотворении мира, когда Бог низко опускал ладонь над землей, позволяя душам спрыгнуть в нужные границы, его собственная была пьяной вдрызг, раз он угодил вообще, сука, не туда. Или, может, в тот день дул слишком сильный ветер, раз его занесло так далеко на восток. Марк часто представлял, как Бог, увидев, как Марк объебался, укоризненно качал головой: мол, надо же быть таким непутевым, — и просто шел дальше по своим божьим делам, заселять землю более удачливыми людьми. Остальные-то — не долбоебы вроде него, они однозначно спрыгнут точнее.       — Марк?       Звук собственного имени, прозвучавшего в метрах пяти от него, вырвал Марка из работы. Ему пришлось отлепиться от монитора и натянуть подобие дружелюбной улыбки, дожидаясь, пока рыжая офис-менеджерка Патриция закончит лавировать между столами опен-спейса и наконец доберется до него. Марк увидел в ее руках журнал и, опережая Патрицию, жалобно спросил:       — Я же за все расписывался? — Он оттолкнулся ногой, чтобы кресло отъехало назад, и повернулся к ней. Марк не выносил, когда над ним нависали.       — А вот и нет, герр Вайберг.       Раз она пришла лично, значит действительно где-то проебался. Но Марк зачем-то продолжил сопротивляться:       — Я точно за что-то расписывался.       — Да. За инструктаж по пожарке. А инструктаж по охране труда вы проигнорировали. — Альбомный журнал с бликующей от лампочек обложкой оказался на столе Марка. — Тут, тут и вот тут — оставьте свой автограф.       — Спасибо. — Марк наспех черкнул размашистое «Weiberg» три раза подряд.       — Я делала рассылку. Вы не проверяли почту?       Марк виновато покачал головой.       — Не-а. У меня почему-то уведомления на рабочий стол не выскакивают.       — Хотите, заявку оставлю айтишникам?       — Да, если не сложно, Патриция.       Забрав журнал, Патриция ушла к себе. Раздался оглушительный звук ее копыт — временами Марк в тайне ненавидел женскую половину офиса из-за постоянно вибрирующего пола под ударами их каблуков. Взгляд дернулся вправо: на гигантской елке в углу офиса сменился режим гирлянды.       — Так, ладно, — Марк придвинулся к столу. — Почта, почта, почта, — пытаясь взбодриться, прошептал он, кликая по иконке Outlook.       У него было две почты: одна для общения с заказчиками, архитекторами, инженерами и финотделом (эта привычка укоренилась еще со времен удаленки), а вторая — для взаимодействия со всеми остальными.       — Бля, — тихо произнес Марк. Он давно отказался от любой родной речи, но с матом расстаться у него так и не получалось. Никакое немецкое злословие и рядом не стояло в своей экспрессии, в своей способности выразить любое эмоциональное состояние.       Да, действительно, Патриция не единожды просила его расписаться. Злополучные рассылки направлялись ему на почту аж три раза, а позже ему даже писали индивидуально с просьбой поторопиться, мол, из-за него все стопорится, он один остался. Стало немного неловко.       Марк пробежался взглядом по списку входящих в «неважной» почте. Он открывал этот ящик реже, потому что знал точно: там редко когда бывает что-то стоящее. Ну вот, о чем он и говорил: «Просим сотрудников с детьми отписаться для закупки рождественских подарков…». А вот письмо о визите корпоративного врача. Белая строка — голубая — белая — голубая. Марк бегло прокручивал колесико мышки.       Вдруг его рука заледенела.       Он резко остановил скролл.       Ему показалось? То, что он сейчас увидел… ему это померещилось?       Напряженные, сведенные брови застыли на каменном лице.       Нет, стойте. Что это? Что это за хуйня?       Блядь, нет. Сука, нет. Что это такое?       «Без темы.       Привет. Это Давид. Помнишь так…»       Даже этот крошечный фрагмент, доступный в предпросмотре, был написан на родном языке. Будь он на немецком или английском, Марка не оглушило бы как сейчас. Но Давида, пишущего ему на этом языке, он знал только одного. Давида в целом — он знал только одного.       Марк задышал слишком часто и загнанно, будто за ним погналась стая тигров. Ему нужно успокоиться. Успокоиться. Но вместо этого он впился ногтями в собственное предплечье, а второй рукой, не решаясь кликнуть, истерично водил курсором вокруг письма.       «Открой. Чего ты трясешься? Открой хотя бы для того, чтобы немедленно снести это с рабочей почты. Ты только что сам натравил на свой компьютер айтишников. Представь, что там что-то личное, что-то постыдное, и это увидят чужие люди. Давай. Прочти и удали», — пытался он рационализировать, но тремор от этого меньше не становился.       Блядство. Ебаное блядство. Пульс бил с такой силой, что каждый удар отдавался болью, напрочь заглушая гул кондиционера над Марком.       Похуй. Похуй, похуй, похуй.       Клик.       «Привет. Это Давид. Помнишь такого?) Извини, что пишу на рабочую почту, нашел ее на сайте вашего архитектурного бюро. Милая фотка, кстати, кажешься там младше. Я просто хотел сказать, что я в Берлине. Пробуду тут до середины января. Можем увидеться, если не против. Если занят или не хочешь пересекаться — все ок. Пиши, звони, буду рад».       В самом низу — номер телефона с иностранным кодом и адрес гостиницы.       Сосуды в голове сжались до ниточек, как бывает при резком наборе высоты в самолете или когда он борщил с кофе. Марку и раньше-то не особо нравилось работать на сорок третьем этаже — лифт приходится ждать по пятнадцать минут, а случись пожар — хуй ты отсюда выберешься. Но сейчас ему стало совсем нехорошо, будто эта безумная высота сплющивала легкие.       Кто-то из коллег встал из-за стола, звук отъехавшего кресла мягко утонул в ковролине. За панорамным окном расстилался огромный парк. Уже вечерело, между деревьями зажглись фонари. Марк сидел ближе всех к окну, и этот вид — мирный, как какой-то мультик, как игрушка, с крошечными фигурками людей внизу, гуляющих по аллеям мимо домиков с дымящимся глинтвейном и шоколадом, — окончательно его добил. Все это не вязалось даже с одной мыслью о Давиде; тот мир и этот были несовместимы. Факт, что Давид сейчас здесь, в этом «безопасном» месте, размазывал Марка по стенке.       Марк перечитал текст трижды. Откинулся на спинку кресла, пустым взглядом уставившись в потолок. Сверху были вмонтированы акустические панели, а на тонких тросах свисали синие небольшие таблички отделов.       Он живой. И, как минимум, с руками, раз смог это напечатать. Или хотя бы с языком, если рук больше нет и пришлось использовать голосовой ввод. Хотя, если он предлагает увидеться — боже, он предлагает увидеться, как свободный человек, ведь раньше их встречи назначались исключительно императивно, — значит, физически он относительно цел.       Но что он тут делает? Может, его отправили на разведку? Может, Марка сейчас берут на крючок? Бред. Никто бы не стал использовать Давида для такой операции. А точно ли это он? Вдруг кто-то косит под него? Вот Марк придет на встречу, а его снова скрутят и упакуют в тонированный фургон.       Марк смотрел в панорамное окно остекленевшим взглядом. Ухоженные улицы Берлина перед глазами резко схлопнулись. На их месте выросла серая промзона, грифельное небо, красно-белые трубы ТЭЦ, валящий дым. А вместо больших чистых офисных окон в пол — по-глухому темный салон фургона, ни единого окошка, решетки внутри и двое в балаклавах, жестко подпирающие его с обеих сторон. Марк почувствовал фантомный запах железа и сырой земли.       Чья-то рука опустилась ему на плечо. Марк крупно вздрогнул, почти подпрыгнув в кресле, и затравленно обернулся. Джон сам слегка дернулся, опешив от такой резкой реакции.       Джон, как и Марк, был архитектором, они работали в одном отделе и, вообще-то, вроде как были друзьями. По немецким меркам, во всяком случае. Марк мог пить с Джоном в барах, ходить с ним на выставки, кататься в Альпах на сноуборде, играть в теннис по выходным, но все равно не подпускал его по-настоящему близко. Как бы Марк ни бегал от «своих», немцев он тоже не признавал и, как цинично ему самому казалось, просто пользовался ими для интеграции в общество.       Разве он мог им рассказать о том, что пережил? Конечно, они читали новости. Видели репортажи, интервью, кто-то даже смотрел доки об ужасах, творящихся на его родине. Но они ничего не поняли. Даже сотую долю того пиздеца. Они выглядывали из своего безопасного пространства, любопытствовали, но не разделяли — и их в этом винить, конечно, нельзя. Но разве можно винить Марка за то, что ему претило, когда на него смотрели как на экзотического зверька в зоопарке? «А ну-ка, расскажи, что за трэш у вас там постоянно происходит? У вас там правда пытают людей? И тебя пытали? А что ж ты раньше не уехал? М-да уж, плохо. Ну теперь ты тут, да? Так что расслабься». Никогда сытый немец не поймет этого животного ужаса. Никогда.       — Чего дергаешься? Напугал тебя? — кивнул ему Джон. — В бар пойдешь с нами? Я, Томас и Сара. Тебя не хватает.       — Ага, — с трудом кивнул Марк. В груди стоял неприятный ком, будто он проглотил невидимый пузырь воздуха. — Да. Пойду.       Джон слегка прищурился, беспардонно заглядывая в его монитор и пытаясь разобрать написанное.       Марк дернулся свернуть окно, но взгляд вновь прилип к тексту. Эта нелепая, почти подростковая скобочка. «Помнишь такого?)».       Хотелось ли ему рассказать об этом Джону? До одури. Марка порой распирало — все то, что он старательно утрамбовывал в себе, лезло наружу, как гной из раны. В такие секунды единственным спасением было перестать пить и просто зашить себе рот. Какой смысл? Даже если он выговорится — Джон послушает, покивает, охренеет, но все равно не поймет его. Для него прошлое Марка будет лишь страшной сказкой на ночь, не более.       Марк мог бы позвонить друзьям, оставшимся на родине, но это было бы свинством — так их подставлять, зная, что любой его звонок пишется и он может навлечь беду на неповинных людей. К тому же он боялся ненароком подставить самого Давида. Вдруг никому нельзя знать, что он здесь?       — Опять журналисты? — Джон наконец сдался перед непонятным ему языком.       — Да, — Марк тут же вцепился в эту спасительную ложь и свернул окно.       — Просят интервью? Бесплатно, небось? Не грузись, Марк. Я понимаю, мне бы тоже было херово. Должно быть, это правда отвратительно — постоянно вспоминать это дерьмо ради их рейтингов.       От этого сочувственного «должно быть» Марк в очередной раз почувствовал себя чужим. Он был чужим здесь и стал изгнанником там. Когда ему говорили, какой он сильный, ему хотелось разбить кому-нибудь лицо. Он не хотел быть сильным. Он хотел раствориться. Стать невидимкой. Но что бы он ни делал — его травма фонила, как обогащенный уран, не давая нормально жить.       Почувствует ли он себя когда-нибудь дома? Даже тогда, в заточении, проходя через унижения, допросы, судебный фарс и бесконечные дни в камере он парадоксально чувствовал себя более дома, чем сейчас в этой стеклянной башне.       — Да плевать, — Марк натянул привычную маску безразличия. — Подбросишь меня? Оставлю машину на парковке, не хочу сегодня рулить.       — Конечно.       — Тогда в десять минут седьмого внизу, у лобби, — жестко отрезал Марк, желая лишь одного: чтобы его оставили в покое наедине с монитором.       Джон хлопнул его по плечу и ушел к себе. Рабочий день подходил к концу.       Марк снова развернул письмо. Весь первый год в Берлине он засыпал с одной и той же навязчивой галлюцинацией: Давида убивают. Будто он сам у себя купил право на бессрочный прокат в высочайшем качестве. Он видел как Давида снизу вверх, прямо под ребра бьют ножом. Как он сгибается пополам, а армейский ботинок с хрустом наступает на упавшие очки, втирая стеклянную крошку в асфальт. Долгими ночами Марк мазохистски доводил это до абсурда, чувствуя себя куском дерьма из-за того, что думал об этом, лежа в безопасности на дорогом ортопедическом матрасе.       Марк сфотографировал экран, после чего нажал на иконку корзины и удалил письмо.       Выйдя из лифта с коллегами в залитый светом холл бизнес-центра, Марк вдруг, с пугающей ясностью, вспомнил день своего ареста.       Тогда он тоже был на работе, вышел в обед за кофе, но за несколько тысяч километров отсюда. Вернувшись, он нажал на кнопку лифта и тихо-мирно ждал, когда к нему внезапно метнулись трое в форме с закрытыми лицами. Марк сначала ничего не понял и сделал шаг в сторону, инстинктивно желая уступить дорогу спешащим людям. Даже когда его взяли под руки и поволокли в сторону выхода, он все еще не до конца не осознал, что это по его душу. Бумажный стакан с горячим флэт-уайтом полетел вниз. Стоило Марку попытаться вырваться, как он тут же получил прикладом в затылок с такой силой, что перед глазами разгорелся белый салют. Марк даже не помнил, как его дотащили до микроавтобуса, настолько тот удар дезориентировал его. Стоило только подумать об этом, как ноюще запульсировал затылок.       Марк сел на заднее сиденье, и только они тронулись, как он достал телефон и вбил в браузер: «Юсупов Давид». В пахнущем кожей салоне заиграл странный плейлист Джона.       Листая бесконечные гиперссылки, которые не имели отношения к его Давиду, он почему-то вспомнил слова Давида про его собственную фотографию на сайте бюро. Марк действительно выглядел на этом фото странновато: он тогда еще не полностью отошел от всей истории, переехал в Германию всего пару месяцев назад, но больше не мог сидеть дома, варясь в собственных мыслях, и поэтому попросил помочь ему побыстрее найти работу.       Про самого Марка в сети было много дерьма. Но про Давида поисковики — что тогда (Марк проверял на всякий случай, где-то раз в пару месяцев), что сейчас — выдавали лишь одну маленькую зацепку, не менявшуюся уже столько лет: списки зачисленных в Академию госслужбы. Марк пролистал все страницы с результатами, надеясь увидеть хоть что-то новое, но нет. Все тот же старый PDF-файл.       На самом приказе о зачислении и иконке сайта был изображен герб Академии, который Марку стал уже как родной — так часто он открывал этот файл. Странное ощущение, какое бывает, когда случайно натыкаешься на фотографию старого продуктового магазина в родном спальном районе, в который ты ходил еще ребенком, а потом уехал. Внутри вдруг поднималась такая первобытная тоска по прошлому, что ты сидел и не понимал, как вид чуть скошенной вывески и сколотых ступенек может так сильно вывести из себя.       Список фамилий. Год поступления. Давиду тогда было семнадцать, а Марку — восемнадцать. До их страшного знакомства оставалось еще долгих семь лет. В тот год Марк после школы приехал к матери в Германию, ходил на языковые курсы и чертил в блокноте таблицу с плюсами и минусами обеих стран, не понимая, ему лучше остаться здесь или вернуться домой. А Давид в это время проходил медкомиссии, пекся на полигонах вместе с дядей-военным и учился наводить идеальные стрелки на брюках.       Помимо этого файла, единственным визуальным подтверждением существования Давида была старая школьная фотография всего класса, выложенная мамой одного из бывших одноклассников Давида. Класс второй или третий. Марка разъебывало от этой фотографии, поэтому он даже не стал сохранять ее себе на телефон. Вид маленького Давида, стоящего в заднем ряду с таким простодушным выражением лица, заставлял сердце рваться на куски, особенно когда ты не понимал: жив ли этот человек, здоров ли, в безопасности ли?       Марк открыл галерею, посмотрел на смазанное фото монитора с номером, переписал цифры в телефонную книгу и открыл WhatsApp.       Контакт подтянулся мгновенно. Блядь. Он реально существовал.       ~ D.       Был (а) в сети сегодня в 15:31       Он вернулся к фотографии, чтобы проверить, когда было отправлено письмо на почту.       Сука. Блядская сука.       Позавчера.       — Марк, все в порядке? Чего завис? — Сара обеспокоенно посмотрела в зеркало заднего вида.       — Сахар упал, — соврал Марк, даже не моргнув. — Сейчас выпью пива, взбодрюсь.       Он гипнотизировал экран. Аватарки не было, только серая стандартная заглушка и буква «D». Чей это вообще код? Марк загуглил, чтобы проверить. Греция. Номер с греческим кодом.       Живот скрутило тугим спазмом, который не отпускал с момента открытия почты. Никакой ужин здесь не поможет. Каким образом у него на руках греческий номер и что важнее — как он оказался здесь?       Марк нервно проверил собственный профиль. На аватарке — эстетичное, немного безжизненное фото стеклянного фасада их бизнес-центра, снятое снизу вверх. В статусе сухое: Architekt | Industriebau & Gewerbeprojekte. KELLER & PARTNER.       Он открыл чат с D. Напечатал короткое: «Привет».       Захочет ответить — ответит. Даже без фотографии с лицом Давид поймет, кто ему пишет, по имени в профиле.       Марк нажал «Отправить». Две серые галочки. Нервно смахнул диалог в архив, чтобы не пялиться на него в ожидании появления голубых галочек, и заблокировал телефон. Откинул голову на прохладное стекло, закрыл глаза и панически сглотнул, устало массируя переносицу.