Душите меня, мои противоречия

      — Гражданин Вайберг Марк Александрович признается виновным по совокупности эпизодов, связанных с пособничеством лицу, представляющему угрозу общественной безопасности. Суд постановил назначить наказание в виде лишения свободы сроком…       Эта секунда тянулась дольше, чем все предыдущие три месяца следствия.       — …шести лет с отбыванием в исправительной колонии строгого режима.       Судья перелистнул страницу.       — Вместе с тем суд учитывает ходатайство стороны защиты о применении альтернативной меры исполнения наказания. Ходатайство удовлетворить частично. Назначенную меру заменить направлением в Центр ресоциализации и социальной адаптации сроком на тот же период. С ограничением перемещения, обязательным участием в программах наблюдения и периодической проверкой благонадежности.       Дальше — безжизненный бубнеж о правах осужденного и процедуре обжалования приговора.       Раз в минуту Марк невольно переминался с ноги на ногу. Стоять было невыносимо. Он смотрел на судью исподлобья, через мутную, заляпанную пальцами стеклянную преграду бокса-«аквариума». Все, чего хотел Марк в тот момент, — сесть на деревянную скамейку позади него, хотя бы секунд на тридцать, но по закону он должен был стоять, выказывая уважение суду.       Наверное, столетиями ранее приговоренные к смерти ощущали то же самое. Лежишь, закованный в колодки, и покорно ждешь, пока палач закончит возиться с инструментом. Пока его тупой топор наконец опустится на позвонки. А про себя молишься: пусть все выйдет с первого раза. Только бы лезвие не застряло в кости, ведь тогда придется выдирать топор из мяса, и тебя, еще живого, дорубят, как тушку на свинобойне.       В боксе было нечем дышать. Костюм, который адвокат настоятельно велел ему надеть, делал все только хуже. Марку не хватало воздуха. Какая издевательская, сюрреалистичная глупость — рядиться в пиджак, будто пришел заключать бизнес-сделку, а не выслушивать приговор. Плотная ткань костюма скрывала черные гематомы на его теле, но на лицо костюм не наденешь, вот Марк и стоял с затекшим, разукрашенным лицом. В изоляторе били по корпусу, стараясь не оставлять следов на видных местах. Но иногда они срывались пуще прежнего и могли смачно приложить и по лицу.       Марка тошнило от самого себя. Он видел эту жалкую картину со стороны — избитый, сломленный, но зато в пижонском пиджаке. Ткань рубашки мерзко прилипла к вспотевшей спине.       — Понятен ли вам приговор, назначенное наказание и сроки его обжалования? — уточнил судья.       — Да, — сипло выдавил Марк. — Все понятно.       — Объявляю судебное заседание оконченным.       Марк осторожно сделал неглубокий вдох, стараясь не тревожить треснувшие ребра. Конвой открыл клетку, и Марк покорно протянул руки, глядя, как ледяной металл браслетов с щелчком защелкивается на запястьях.       Адвокатов на оглашение не пустили по какой-то надуманной причине. Но они предупреждали, что так и будет. То, что одобрили перевод в Центр, — по сути своей ВИП-тюрьму, — уже было хорошо. По словам защиты, в Центре условия были несравнимо лучше, чем в колонии. Особенно учитывая, сколько Марк вывалил, чтобы оплатить свое содержание в так называемом «платном корпусе».       И действительно, поначалу Центр показался спасением. Когда Марка передали местным надзирателям и наконец сняли наручники, он позволил себе выдохнуть. Ему выделили отдельную, на удивление чистую комнату. После всегда страшно переполненной и отвратительно воняющей потом камеры изолятора это казалось раем. Бросив спортивную сумку на пол, Марк болезненно скривился от прострела в спине.       — Пошли, оформляться будем, — небрежно бросила сотрудница. Направляясь к двери, Марк заметил под потолком черный глазок камеры.       Его привели в небольшой кабинет, где за столом сидели двое мужчин. На столе, по всей видимости, лежала папка с его делом. Сотрудница вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Марк сразу отметил, что на мужчинах нет униформы сотрудников системы исполнения наказаний. Только футболки темных оттенков и неприметные бейджи, как будто бы все тут пыталось мимикрировать под элитный психологический санаторий.       Заключенные в платном блоке тоже ходили в своей обычной одежде. Позже Марк узнал, что в бесплатном Центре все иначе: там брили налысо, заставляли носить робы и загоняли по десять человек в комнатушку. Но несмотря на это, очереди даже в бесплатный Центр были огромными. Считалось, что из Центра выйти по УДО можно быстрее, так как с резидентами велась «интенсивная психокоррекционная работа», что повышало шанс быстрее «исправиться». Платный блок вовсе стоил баснословных денег. Людям приходилось закладывать квартиры и машины, лишь бы они или их близкие не попали в колонию.       — Марк Вайберг, — с расстановкой произнес сидевший справа, хлопнув ладонью по папке. — Садись, несправедливо осужденное дитя. Твоя мать уже весь голос сорвала, воет на митингах, что бедного мальчика ни за что закрыли. А сам-то ты что думаешь?       Марк напряженно опустился на край стула. Он понимал, что активность матери только усугубляет его положение, но разве он смог бы как-нибудь на это повлиять?       — Не мне судить, справедливо я здесь или нет, — уклончиво ответил Марк, желая продемонстрировать лояльность. Но, по всей видимости, вышло не очень убедительно.       Мужчина угрюмо прищурился и рявкнул:       — А я тебя спрашиваю, даже если не тебе судить! Отвечай!       Марк медленно, через нос втянул воздух. Как же он устал от этих извращенных игр.       — Если суд усмотрел мою вину… — начал он, тщательно фильтруя слова. — Если есть состав преступления, значит, виноват.       Мужчина помолчал, плотоядно изучая его лицо. Марк готов был поклясться, что вид его разбитой скулы доставлял этому садисту невероятное удовольствие.       — Так может, мамочке своей об этом скажешь? А то она, походу, не в курсе. Заебала, шлюха, посольства пикетировать. Идиотка. Немцы ваших предков в печах жгли, а она к ним за защитой побежала. Жаль, не добили вас тогда.       Пауза.       — Ладно, — с полувопросительной интонацией выдавил Марк. Мол, допустим. Хорошо. Если вам так угодно думать — не запрещу же я.       Это «ладно» прозвучало с той специфической манерой, с которой нормальный, адекватный человек отказывается вступать в спор с агрессивным городским сумасшедшим.       — «Ладно», — злобно передразнил его мужчина, раздраженный тем, что он не ведется на провокацию. — Жиденок несчастный, — выплюнул он, швырнув перед Марком стопку распечаток.       За время следствия Марк наслушался столько грязи, что его это даже не задело. Он понял для себя две вещи: во-первых, он оказался крепче, чем думал — и морально, и физически; во-вторых, люди могут быть кончеными мразями. Нет, Марк, конечно, и раньше не жил в мире иллюзий, но он не подозревал, что госслужащим настолько сносит головы от вседозволенности.       Когда его впервые назвали «жидом», Марк не сразу понял, что те прицепились к его фамилии. Марк даже не был евреем. Мать когда-то взяла благозвучную фамилию своей дальней родственницы для лучшего, как ей казалось, продвижения своей политической кампании и собственного личного бренда. А когда родители Марка развелись, то Анна щедро поделилась с ним своей фамилией, решив, что за границей фамилия Вайберг будет звучать солиднее, чем Вознесенский. Когда Марку было десять, сотрудница спросила его (она была обязана уточнить мнение ребенка по закону), хочет ли он он сменить фамилию; он ответил, что хочет, лишь потому что мать настаивала.       Второй сотрудник, до этого молчавший, начал зачитывать правила. К каждому резиденту прикреплен куратор; лекции, групповые и индивидуальные сессии строго обязательны. Даже свободное время было регламентировано: лепка, шитье, рисование и еще что-то — Марк уже не вслушивался, — отказаться было нельзя.       — Я понял, спасибо. А могу я спросить… — Марк запнулся, глядя на их скучающие лица. — В комнатах установлены камеры?       — Нет, Вайберг. Мы тебе одному ВИП-люкс без камер предоставим, чтобы ты дрочить мог в комфорте, — оскалился первый.       Сердце ухнуло куда-то вниз. Он столько заплатил, чтобы за ним следили через камеры? Впрочем, на что он надеялся?       — То есть… — Марк запнулся, не веря услышанному.       — То есть дрочить под одеялком, — оборвал его мужчина.       — Главное, не вздумай на нем вешаться, — буднично, как о погоде, добавил второй. — Не дай бог откачаем — собственное дерьмо сам с пола слизывать будешь, понял? Только с петли снимем — тобой как шваброй весь коридор вымоем. Харе с нас сюрпризов.       — Я понял. Не вешаться, — глупо вторил Марк.       — На простынях и шнурках тоже. Выкинешь фокус — имей в виду, девять из десяти таких долбоебов мы отправляем на «овощную грядку».       Марк только через несколько секунд сообразил, что так они нарекли психбольницу.       «Интересно, пытался ли здесь убить себя хоть один человек?» — отстраненно подумал он после. Если ты или твоя семья столько вывалили, чтобы ты оказался здесь, а не в тюрьме, вряд ли ты полезешь в петлю — этим можно было бы заняться и в местах похуже.       Обычное запугивание.       — Понял, — кивнул Марк.       — Ну смотри мне. А то знаем мы вас, богатеньких депрессивных говнюков — после первого «конвертика» — прощальное письмо на шесть листов про то, как жестока жизнь, и куча говна под раскачивающимся телом.       Уголок губ Марка нервно дрогнул. Он заплатил бешеные деньги именно для того, чтобы избежать участи быть найденным в петле с подкинутым предсмертным письмом на шесть листов.       Они смотрели на него с брезгливым интересом, как на жирного, мерзкого таракана. Потянуло сквозняком. Марк почувствовал неприятный холодок на мочках ушей — с него сняли все украшения: серебряную штангу индастриала, хеликс и по три кольца с каждого уха. Теперь там зияли пустые, воспаленные дырки.       — Не беспокойтесь, у меня в планах еще пожить, — Марк криво улыбнулся.       — Мой ты хороший, жить он хочет, — усмехнулся первый сотрудник и, поддавшись вперед и обслюнявив большой палец, с силой провел им по синяку на скуле Марка, будто стирая грязь. — Иди давай. После обеда лекция в актовом зале, вечером к куратору на беседу. Ферштейн?       Марк до боли сжал челюсти, стерпев унизительное прикосновение.       — Да. Спасибо.       — «Спасибо», — ядовито спародировал надзиратель. — Пожалуйста. — И когда Марк уже взялся за ручку двери, бросил в спину: — Мамаше своей спасибо скажи.       Выйдя в коридор, Марк, сморщившись, тыльной стороной ладони тут же стер со скулы чужую слюну. Губы дрожали от сдерживаемой ярости.       — Уебки, — беззвучно прошептал он.       Сделав глубокий вдох, он заставил себя разжать кулак и разгладил смятые памятки.

***

      Когда он нашел актовый зал, лекция уже началась. Марк тихо скользнул на задние ряды.       Вещающий со сцены лектор надрывался о том, как государство гуманно дает им, оступившимся, шанс на исправление. Марк слушал этот бред вполуха.       Зал был просторным. В нем пахло странным парфюмом и пыльным воздухом. Из двух выходов открыт был только задний, у которого скучал коренастый охранник. На нем также не было формы, но Марк разглядел кобуру на поясе. Лицемерие системы просто поражало: стереть визуальные маркеры тюрьмы, но при этом согнать взрослых, образованных людей в стадо и заставить слушать эти лекции для умалишенных.       Марк потирал большой палец о средний. Он сдвигал кожу туда-сюда, и две вытатуированные ласточки с внутренней стороны пальца дергались в такт этому нервному тику. Дышать было тяжело. Он жаловался фельдшеру на боли в грудине, но тот, не слишком заинтересованно пощупав грудину, заявил, что переломов нет. О рентгене не шло и речи.       До оглашения приговора его держали в изоляторе, и этого времени хватило, чтобы переломить в нем его несущие конструкции. Пока Марк старался особо не рефлексировать и не думать о произошедшем. Со словесными унижениями он мог смириться, но когда тебя бьют мокрым, скрученным в жгут полотенцем так, словно выбивают пыль из старого ковра, сложно абстрагироваться. Когда бьют табуреткой по голове — еще сложнее. А когда надевают противогаз и перекрывают клапан — вовсе невозможно. Он знал, что ПТСР догонит его позже. Накроет лавиной. Но пока он просто заморозил свои чувства, чтобы выжить.       Марк поднял глаза и начал рассматривать соседей по рядам. Его взгляд споткнулся о глубоко беременную женщину впереди. Она забеременела здесь или ее закрыли в таком положении? Судя по размерам живота, рожать ей очень скоро. Да, здесь не колония, но мысль о том, что ребенок появится на свет здесь, все равно вызывала тошноту.       Еще одна странность этого места: мужчины и женщины содержались вместе. Неужели государство решило, что те, кто смогли оплатить ВИП-тюрьму, в силу какой-то непонятной корреляции обладают чрезвычайно высоким моральным компасом и не способны на изнанасилования? Вряд ли. Скорее всего, руководство просто не хотелось заморачиваться, организовывая раздельные блоки, пока деньги стабильно текли в бюджет.       Ходатайствовать о переводе в Центр могли не все. Убийцы, террористы, педофилы и остальные лица, признанные не подлежащими ресоциализации, такой возможности не имели. Считалось, что Центр предназначен для людей, которые еще могут быть полезны обществу. На практике это означало, что здесь оказывались экономические преступники, журналисты, преподаватели, врачи и все те, кого государство сочло достаточно платежеспособными и перспективными, чтобы не отправлять гнить в колонию.       — Прервемся на молитву. Прошу всех встать.       Голос лектора эхом прокатился в зале. Марк тяжело вздохнул. Несмотря на то, что коллективная молитва стала обязательной во всех госучреждениях, ему не так часто приходилось в ней участвовать. В школе они бормотали текст раз в неделю; закон о ежедневных молебнах, к счастью, приняли уже после его выпуска. В университете преподаватели откровенно пренебрегали этим, не желая тратить время семинаров на показуху — за все годы обучения они вставали раз пять, и то ради проверок и фотоотчетов. На работе этим никто не занимался вовсе.       И вот — опять. Как встреча с мерзким соседом, которого ты не видел миллион лет и искренне надеялся, что тот сдох. Но нет. Живой, сука. Надо поздороваться.       На экране проектора разлилось мягкое, слепящее белое свечение. По залу прокатился шорох одежды и скрип откидных сидений — люди нестройно поднимались с мест. Вслед за лектором сотни рук привычно легли на грудь. Марк тоже послушно сжал правую руку в кулак и прижал его к солнечному сплетению — обязательный государственный жест покорности и веры.       — Я говорю строчку, а вы за мной повторяете, — скомандовал ведущий.       Марк просто приоткрыл рот, беззвучно шевеля губами для вида.       — Даруй мне ясность увидеть свои заблуждения и мужество признать их без гнева и гордыни…       Низкий, нестройный гул голосов прокатился по залу. Марк сверлил взглядом спину стоящего впереди мужчины. «Какой мерзкий пиджак, — отстраненно подумал он, пытаясь абстрагироваться от боли. — Цвет протухшей горчицы».       — Даруй мне терпение принять порядок, который хранит нас от хаоса, и разум отличать свободу от своеволия…       Принять порядок. Интересно, входит ли в этот «порядок» право на обезболивающее? Ребра ныли так, будто маленькие бобры грызли их изнутри. Из-за припухшей щеки левый угол обзора сузился. Или чтобы получить пару таблеток кеторола, нужно сначала доказать, что ты не симулируешь?       — Научи меня быть честным в мыслях, сдержанным в словах и полезным в делах…       Сдержанным в словах. Это уж точно. За двадцать пять лет жизни в этой стране Марк научился сдерживать слова настолько виртуозно, что иногда сам сомневался, остались ли у него внутри хоть какие-то собственные мысли.       Уловив движение у задних дверей, Марк машинально скосил глаза. К стоявшему в проходе охраннику подошел молодой парень. Высокий, хорошо сложенный, в крупной черной оправе очков. Он чуть наклонился к мужчине постарше и что-то негромко сказал. Тот ответил коротким кивком, даже не повернув головы. Парень отступил на шаг.       — Очисти мое сердце от ненависти, а разум — от соблазна ставить себя выше истины…       «А о какой именно истине идет речь? — ядовито пронеслось в голове Марка. — О той, по которой вы называете мою мать шлюхой? Или о той, согласно которой в процессе воспитательной беседы можно отбивать человеку почки? А может, о той истине, где я должен в ноги кланяться за отдельную комнату с прослушкой и камерой видеонаблюдения, смотрящей мне прямо в кровать?»       — Да не уклонюсь я от исправления, не отвергну протянутую руку и не отвечу злом на наставление…       «Если ваше наставление — это удар прикладом по затылку и харчок в лицо, считается ли это божьим промыслом?»       Парень в очках теперь стоял у стены, сцепив руки перед собой и мерно похлопывая пальцами по предплечью. Марк разобрал и на его груди поблескивающий бейдж. Парень слушал молитву, но вдруг чуть повернул голову, взглядом пробежался по рядам и остановился на Марке.       Незнакомец посмотрел на Марка так, как смотрят на человека, чей пристальный взгляд ощущаешь на себе. Ни угрозы, ни превосходства, через пару секунд он вовсе отвернулся, вновь переключив внимание на сцену. Марк с трудом сглотнул вязкую слюну, поморщившись от того, как при этом простом движении заныла отбитая челюсть.       — Благодарю за еще один день, данный мне для труда, для искупления ошибок и для возвращения к достойной жизни.       Интересно, сколько людей здесь действительно считают себя виновными? А сколько просто понимают, что лучше вовремя прикинуться «покаявшимися»?       — Да пребудет со мной смирение, с ближними — милосердие, а над всеми нами — Твой справедливый суд. Аминь.       — Аминь, — тяжелой, безжизненной волной выдохнул зал.       Последний час лекции был уделен разжевыванию местных правил и распорядка дня, и был немногим информативнее первого. Парень в очках еще немного постоял у дверей, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, а позже растворился в коридоре.       После ужина Марк сверился с распечаткой, узнал имя своего куратора и поднялся на второй этаж «рабочего» корпуса — здания, где они жили и где «исправлялись» были разными.       Центр был невероятно странным местом. Вопреки ожиданиям, он не походил ни на тюрьму, ни на пыточную. Вдоль окон везде стояли ухоженные раскидистые папоротники. Тихо гудели лампочки, и этот звук вперемешку со сладковатым запахом мебельной полироли вернул Марка в школьные годы — в длинные рекреации лицея.       Эта контраст между визуальной нормальностью и абсолютной несвободой сводил Марка с ума.       У нужного кабинета уже ждали двое. Марк подошел и коротко пожал им руки. Первый — пожилой мужчина лет семидесяти с небольшой бородкой и смугловатым лицом. Позже Марк узнает, что это врач, который в иностранном интервью раскритиковал систему здравоохранения, за что оказался лишенным и лицензии, и свободы. Второй — огромный, раскачанный парень по имени Константин. Его теплая ладонь оказалась настолько гигантской, что пальцы Марка в ней просто утонули. Здоровяк обхватил его руку еще и сверху. Марк попытался чуть избыточного, навязчивого радушия.       Несмотря на грозные габариты, Костя оказался разговорчивым, как СДВГ-шный пятиклассник.       — А ты чего тут?       И Марк замялся от этой по-тупому простой формулировки.       Он не знал, как правильно ответить. Что сказать? Что его главная вина — в регулярных созвонах с родной матерью? Самой известной оппозиционеркой страны, которой власть решила отомстить, сломав жизнь ее сыну? Он обрисовал ситуацию в самых общих, нейтральных чертах, но Константин все равно округлил глаза и чуть рот не приоткрыл от удивления:       — Так ты ее сын? Обалдеть. Нихуя себе у нас тут контингент.       На мгновение на них посмотрел даже молчаливый врач, но в разговор так и не вступил, снова отстраненно отвернувшись к окну.       За широкой, обтянутой трикотажем спиной великана на светло-коричневой стене висели глянцевые агитационные плакаты. Марк разглядывал их, пытаясь зацепиться взглядом хоть за что-то, кроме лица собеседника.       «ВЕРА В ОТЕЧЕСТВО — ОСНОВА ДОСТОЙНОГО БУДУЩЕГО. ГДЕ РОЖДАЕТСЯ ТВОЙ УСПЕХ?» — гласил первый, с изображениями молодых ученых и спортсменов на фоне национального флага.       «СЛУЖЕНИЕ ОТЕЧЕСТВУ — ВЫСШАЯ ЧЕСТЬ» — на инфографике второго было отражено, как «выпускники Центра» дружными рядами пополняют списки волонтеров и военных.       — Я тут уже успел перетереть с охраной, — продолжил вещать Константин. — Куратор у нас молодой пацан какой-то, из новеньких. Говорят, адекватный. Так что все нормально будет.       Марк удивленно моргнул:       — Ты успел… перетереть с охраной? Типа… просто подошел и начал с ними разговаривать?       — Ну да. Как с тобой сейчас.       — Ну просто… мы с тобой в одном положении. А они…       — А что они? Такие же люди. Тем более охрана, это ж не верхушка, — Костя небрежно мотнул рукой в сторону потолка. — Будь проще, не заебывай себя. Подобострастие никого не красит. И ничем не поможет, — со знанием дела добавил он.       «Да иди ты нахуй. Подобострастие, блядь. Откуда такие слова вообще знаешь?», — нервно подумалось Марку. Посмотрел бы он на этого гиганта, побудь тот неделю-другую местной боксерской грушей. Вся общительность мигом бы испарилась.       Зародыш симпатии к великану погас. Стало мерзко — и от Кости, и, главное, от самого себя, потому что в глубине души Марк понимал: здоровяк в чем-то прав. Марк ловил себя на том, что привык делить мир на палачей и жертв, слуг и хозяев, и теперь изводил себя из-за того, что явно находился внизу этой цепочки. Но разве система давала ему шанс забыть об этом? Разве с ним кто-то обращался так же ровно, как с этим громилой? Или, может, с Костей тоже вели себя грубо, просто его толстокожий мозг отфильтровывал унижения, выуживая из диалогов только то, что ему хотелось слышать?       Марк проклял свою запредельную эмпатию. Зачем ему эта способность ежесекундно сканировать чужие эмоции, ловить тончайшие оттенки презрения и враждебности? Из-за этого он перенимал чужой взгляд на себя и сам начинал относиться к себе как к мусору.       — А тебя-то за что взяли? — свысока спросил Марк, только бы перевести тему.       — Не спрашивай, это цирк, — Константин хохотнул, но в глазах его мелькнуло что-то грустное. — Когда в цеху ввели тему с обязательными молитвами прямо посреди смены — я сказал, что не буду этим заниматься. Наорал на начальника, сказал, что молитва — личное, почти интимное, раз на то пошло, дело каждого. И какого хуя, спрашивается, мы должны что-то там блеять по расписанию? Короче, демонстративно отказался, сказал, что буду сам молиться, когда посчитаю нужным. Ну и вот… Хотя я до последнего думал, что административкой отделаюсь, если честно. Штраф какой-нибудь и все… Знал бы, что уголовка будет, может, и пободался бы посерьезнее. А так… Ладно. Что сделано, то сделано.       Он придвинулся ближе, обдав Марка терпким запахом мужского дезодоранта, и заговорщицки понизил голос:       — Кстати, не обидишься, если кое-что скажу? Я твою маму в порно видел.       Воздух разом вышибло из легких Марка. Он ошарашенно уставился на Константина, не веря собственным ушам.       — Ну, это монтаж, конечно, — поспешил оправдаться тот. — Типа дипфейка с Эммой Стоун или Тейлор Свифт, знаешь? Но все равно… Ну я-то знаю, что это монтаж, я за это шарю, а остальные-то нет… Вот и думают, что твоя мать и там, и здесь. Там сюжет еще такой больной: кляп, жесткий БДСМ, и весь мерч на ней стилизован под наш флаг…       — Стой. Заткнись, — резко одернул его Марк. Он даже не заметил, как сорвался на агрессивный, хрипящий полушепот с матом. — Это моя мать, блядь. Нахуя мне эта информация?       Нет, сто процентов, у этого еблана просто напрочь атрофирована эмпатия, вот ему и кажется, что все к нему с миром.       — Лан, сорян. Ну это же в любом случае не она, так что че ты… Просто сделано, коненчо, пиздец реалистично, я даже сначала поверил… — споткнувшись о потемневший от ярости взгляд Марка, Константин наконец умолк.       Все остальные резиденты на этаже уже давно разошлись по кабинетам. Только за ними еще никто не пришел.       — А че с лицом? — как ни в чем не бывало поинтересовался Костя. — Жестко тебя приложили. Это где тебя так?       Марк зло процедил:       — В изоляторе.       — А че так? Общий язык с операми не нашел? — с искренним недоумением спросил Константин.       — С тебя что, пылинки до суда сдували? — бросил Марк. Раздражение внутри закипало, как вода в чайнике.       — Да нет. Ну типа… меня никто не пиздил. Насчет пылинок не знаю, но я просто сразу признал, что виноват, батя так сказал сказать, не сраться с ними, ну я подписал, что там нужно было. И им похуй на меня стало. Потом отец деньги откуда-то достал и меня сюда перевели.       Марк кивнул и ничего не ответил. По какой, блядь, логике они выбирали кого бить, а кого нет? Может, просто зассали перед Костей?       Куратора все не было. Очередное доказательство того, что всем здесь на них плевать. Системное проявление неуважения. Марк еле держался на ногах — икры сводило мелкой судорогой, избитое тело требовало покоя. Тяжело выдохнув, он медленно сполз по прохладной крашеной стене на корточки, положил руки на колени и опустил голову, прячась от света.       Подобно тому, как глубоко травмированные дети в приютах монотонно раскачиваются из стороны в сторону, чтобы хоть как-то убаюкать воспаленную нервную систему, Марк сидел на корточках, чуть покачиваясь и невидящим взглядом сверля линолеум. Ему нужно было уйти в себя, отгородиться от плакатов, от Кости, от непрекращающейся боли.       — Эй, все ок? — бросил сверху Константин.       — Да, — глухо отозвался Марк.       Так ждать было действительно немного легче. Врач продолжал мерить коридор шагами, Константин в сотый раз перечитывал содержимое плакатов на стенах. Утомленный болью Марк начал проваливаться в тревожную полудрему. В какой-то момент он плюнул на остатки гордости, сполз с корточек и сел прямо на холодный пол, уткнувшись лбом в колени. Все равно пока никого нет.       Спустя по ощущениям десять минут послышался стук каблуков, перезвон ключей и недовольный женский голос:       — Прошу прощения, пришлось задержаться.       Марк было дернулся, чтобы встать, но вышло у него не сразу. Мышцы неожиданно резко свело, в сломанных ребрах стрельнуло так, что перед глазами поплыло, и он лишь нелепо забарахтался, шипя сквозь зубы и вцепившись пальцами в выступ у стены.       Женщина лет сорока со строгим пучком скользнула холодным взглядом по корчащемуся Марку и брезгливо бросила кому-то за спину:       — А с этим что?       Рядом с ней вырос тот самый парень в очках из актового зала. Он проигнорировал вопрос женщины. Парень шагнул вперед и плавно опустился на корточки, оказавшись на одном уровне с лицом Марка. От него пахло морозной жвачкой и чистым хлопком.       — К врачу пойдем? — тихо спросил парень.       Марк чувствовал, как цепко, но без издевки парень разглядывал зелено-фиолетовые гематомы на его скулах и шее. О, ты еще не видел, какое месиво у меня под футболкой.       Парень протянул руки и уверенно взял Марка за плечо и локоть, помогая выпрямиться. Хватка у него была твердой и неожиданно горячей. Марк на секунду замер — никто не прикасался к нему так аккуратно, не пытаясь причинить боль, уже очень давно.       В глаза Марку ударил холодный отблеск — на груди у парня, на манер обязательного для всех бейджа, была приколота тяжелая металлическая пластина. На полированной броши четко проступала гравировка: «Юсупов Д. Р.»       — Все нормально, — буркнул Марк, инстинктивно делая полшага назад, чтобы разорвать дистанцию. — Просто тяжело стоять долго. Устал ждать.       Он неуверенно перевел взгляд с этой броши на пластиковую табличку «Юсупов Д.Р.» на стене, соотнося имя на бейдже с надписью у двери.       — А вы… он?       — Да, — спокойно ответил парень, глядя на Марка сквозь идеально чистые линзы очков. — Я Давид. Ваш куратор.       Затем Давид обернулся к женщине и негромко произнес:       — Я провожу Марка в медицинский блок и присоединюсь позже. Начинайте без меня.       Легкое звучание собственного имени неприятно укололо. Ни вопросов, ни сверки документов — его тут уже все знали в лицо. Мерзкое чувство, будто тебя и всю твою жизнь успели разделать еще до того, как ты переступил порог.       Женщина лишь раздраженно поджала губы, кивком приказала Константину и старику заходить в кабинет, и захлопнула дверь. Они остались в пустом коридоре вдвоем.       — У меня не горит, — Марк попытался дать заднюю, переминаясь с ноги на ногу. Ему было физически неуютно от такого пристального внимания. В тюрьме он привык быть невидимым. Внимание надзирателей всегда означало боль.       Марк, стой. Если тебе плохо — зачем ты говоришь, что ничего не надо? Ты обижаешься на слово «подобострастие», но тогда что ты делаешь?       — Ну хотя… — он запнулся, нервно облизав пересохшие губы. — Если можно, то обезболивающее я бы выпил.       — Можно, конечно. Пойдемте, — Давид кивнул в сторону лестницы, подстраиваясь под медленный, скованный шаг Марка. — Что болит? Ноги?       — Угу, — себе под нос ответил Марк. У него много что болело, но не перечислять же все.       — Это вас так сокамерники приложили? Или сотрудники? — тон Давида был ровным, без показного сочувствия.       — Вторые, — коротко бросил Марк.       — Сильно, — Давид едва заметно кивнул, будто даже он был впечатлен работой коллег. — У вас ничего не сломано?       — Я не знаю.       — Вас не осматривали?       — Осматривали, но… как вы внешне определите, есть перелом или нет? Тут рентген нужен, — Марк поморщился, когда при неудачном шаге ребра отозвались острой вспышкой.       — А что, по вашим ощущениям, может быть сломано? Ребра?       Как он понял? Марк остановился и подозрительно посмотрел на куратора:       — Как вы поняли?       — Вы дышите странно. Будто вам больно делать глубокий вдох. И корпус держите чуть скособоченно, бережете левую сторону.       Марку хотелось сказать, что, по правде говоря, так оно и есть. Но стало неловко, что его так легко «прочитали». Он промолчал и двинулся дальше.       В медблоке стоял душный, въевшийся в стены запах кварца и подсохшего йода. Дежурный фельдшер — грузный, помятый мужчина с нездоровыми свисающими мешками под глазами — недовольно оторвался от заполнения журнала. Заметив Давида, он чуть подобрался, но попытался было отделаться привычным визуальным осмотром. Однако куратор коротко, но безапелляционно попросил сделать снимок.       — Раздевайся до пояса, вещи на стул, потом за дверь к аппарату, — буркнул медик, кивнув в сторону смежного кабинета с предупреждающим знаком радиации на стене.       Стиснув зубы, Марк стянул футболку. Воздух в смотровой показался ледяным. Избитое тело покрывала россыпь застарелых и свежих гематом, но сейчас Марка волновали не они. На левом боку, прямо под сердцем, на нижних ребрах была набита татуировка — небольшая текстовая надпись.       Давид остался стоять у дверного косяка. Марк кожей чувствовал его сканирующий взгляд. Чтобы не светить текст, он просто развернулся к куратору правым, чистым боком, нарочито медленно расправляя футболку на спинке стула. Движение вышло естественным, но взгляд Давида все равно успел мазнуть по черным буквам. Лицо куратора не изменилось, лишь кадык на секунду дернулся, когда он сглотнул.       Марк молча юркнул за защитную дверь. Щелчок аппарата. Короткое гудение. Выйдя обратно, он натянул футболку обратно, скрывая и синяки, и тату. Фельдшер тем временем уже выводил снимок на монитор.       — Перелом восьмого, трещина в седьмом, — равнодушно констатировал медик. — Пневмоторакса нет. Жить будешь.       «Естественно нет, блядь. С пневмотораксом я бы за эти три месяца сдох бы уже пятьсот раз», — мысленно огрызнулся Марк, но вслух ничего не сказал.       Врач даже не потянулся за бинтами. Переломы ребер давно не перевязывали, чтобы не портить легкие.       — Никаких физических нагрузок. Срастется само, — фельдшер уткнулся в журнал.       — Обезболивающее дадите с собой? — Марк переступил с ноги на ногу. Живот сводило от тупой, изматывающей боли.       Фельдшер даже не поднял на него глаз.       — Будешь приходить сюда каждый раз и забирать свою норму под роспись. По одной таблетке за раз. Следующий прием — завтра после завтрака.       Спорить с винтиками системы было бесполезно. Марк тяжело выдохнул через нос и пошел к выходу.       Давид, все это время молча подпиравший дверной косяк, дождался, пока они выйдут в тускло освещенный коридор.       — Может, подождете на кушетке, пока обезбол подействует, или сразу вернемся в кабинет на сессию? — спросил он.       — Давайте вернемся, — Марк заставил себя выпрямиться, насколько позволял сломанный бок. Ему меньше всего хотелось, чтобы его выделяли из толпы или возились с ним как с немощным.       Давид ушел было вперед, но вдруг остановился и резко обернулся. Он несколько секунд молча смотрел на то, как Марк тяжело опирается на здоровую ногу и как блестит от холодной испарины его лоб.       — Знаете, — голос куратора прозвучал неожиданно задумчиво. — Я передумал. Идите вообще к себе в комнату. Отдыхайте. Нечего вам сейчас делать на сессии.       Марк замер. В голове моментально взвыла сирена воздушной тревоги. Вот оно. Он слишком хорошо выучил эту извращенную психологию силовиков. Сейчас он согласится на поблажку, примет одолжение, расслабится. А на следующей неделе за эту минутную слабость его выебут в хвост и в гриву: заставят стучать или подписать какую-нибудь дрянь.       — Я не умираю, все в норме.       — Смысла в вашем присутствии на вводной беседе сейчас нет. Вы не будете нормально соображать от боли, — ровно пояснил Давид.       — Мне больно будет минимум еще недели две. Я же не могу лежать все это время в постели.       — Если я скажу — сможете. Не спорьте со мной. — Он жестом указал в сторону выхода на улицу. — Прошу.       — Ладно, — процедил Марк сквозь стиснутые зубы. Господи, как же мерзко быть бесправным куском мяса. — До свидания.       — Я провожу вас. — Давид ровным, бесшумным шагом двинулся следом.       Воздух снаружи оказался по-весеннему влажным и резким. Территория Центра уже погрузилась в густые сумерки, разрезаемые лишь желтушным светом фонарей. Под ногами монотонно хрустел мелкий гравий. Жилые корпуса располагались в отдельных трехэтажных зданиях из серого кирпича по ту сторону двора. Никаких сторожевых вышек, лающих овчарок или колючей проволоки. Просто высокий, абсолютно глухой бетонный забор по периметру, идеальные газоны и подстриженные кусты. Все это делало Центр похожим на жутковатый, стерильный пансионат для душевнобольных.       Они шли в полном молчании. Марк ежился от сырости — на нем была только тонкая хлопковая футболка. Давид шел на полшага позади, как конвоир, не пытаясь завязать разговор или сгладить повисшее напряжение.       У самого крыльца общежития Давид неожиданно ускорился. Шагнув вперед, он перекрыл Марку дорогу к дверям, вынуждая его резко остановиться.       С абсолютно невозмутимым, каменным лицом куратор залез в карман брюк, достал тот самый фольгированный блистер — который, очевидно, ловко стянул со стола фельдшера, пока Марк одевался, — и с сухим хрустом переломил его пополам.       Прежде чем Марк успел хоть как-то отреагировать, Давид взял его за запястье, перевернул ладонью вверх и вложил в нее кусок блистера. Марк машинально скосил глаза — четыре таблетки. Меньшая половина от стандартной пачки-десятки.       — Всю пачку мне оставлять вам стремно, — негромко произнес Давид, внимательно наблюдая за реакцией Марка. — Хотя я и не думаю, что вы решите устроить себе передоз. Но даже если захотите — ничего не выйдет, дозировка не та. Но спать во всяком случае будет легче. Возьмите. И никому не говорите.       Марк перевел взгляд с белых квадратиков в своей ладони на лицо куратора. Острые края фольги слегка кололи кожу.       — Спасибо, — только и смог выдавить он.       «Блядь, это всего лишь кеторол, а не героин. Сколько драмы из-за четырех таблеток», — нервно подумалось ему. Но пальцы сжались в кулак, и он спрятал таблетки в карман штанов.       — До завтра, Марк, — бросил Давид. — Поправляйтесь.       Куратор развернулся и зашагал по гравию, оставив Марка одного переваривать произошедшее в темноте.