Душите меня, мои противоречия

      Давид стоял у раковины, опершись свободной рукой о холодный край керамики, и соскребал с лица щетину. Еще со времен кадетского корпуса, а после и Академии госслужбы, в которой он проучился пять лет, в его подкорку намертво вбили правило: лицо должно быть идеально гладким, словно отполированный бильярдный шар, а форма — выглаженной до стрелок. Здесь, в Центре, строгого надзора за внешним видом не было, но Давида все равно по привычке крыло. Почти каждый вечер он закидывал одежду в натужно гудящую стиралку в хозке, а после стоял над гладильной доской, вдыхая густой шлейф горячего пара и кондиционера с ароматом хлопка. Эту пятилитровую канистру кондиционера ему прислала мать — Давид как-то вскользь похвалил запах вещей во время одного из своих редких визитов домой, и она, ухватившись за эту возможность порадовать сына, выслала ему целый запас.       Завтра предстоял очередной выходной — единственный на неделе. И Давид снова принял осознанное решение провести его здесь, в своей конуре. Трястись два с лишним часа по разбитой трассе до города, а потом столько же обратно ради того, чтобы чисто несколько часов посидеть с семьей за накрытым столом? Нахер оно ему надо. Проще остаться и никуда не выезжать.       Давид вытер лицо жестким вафельным полотенцем, от которого кожу неприятно закололо. Стянул с комода блистер, выдавил на ладонь белую таблетку и спешно ее запил. План на вечер субботы был предельно прост и жалок: достать из мини-холодильника пару банок пива (вообще-то алкоголь на территории Центра был запрещен, но работники постоянно этим пренебрегали, да и Давид был выходной; кто ему что скажет, если он тихонько закроется изнутри на задвижку и просто немного расслабится?), закинуться солеными кольцами кальмара и бездумно залипнуть в какой-нибудь фильм на смарт-ТВ.       Была, правда, небольшая проблема: рецептурные колеса в миксе даже со слабым алкоголем каждый раз играли с его организмом в русскую рулетку. Либо он проснется в воскресенье ближе к полудню с блаженной пустотой в башке, либо его накроет таким грязным похмельем, что ломить будет каждую кость.       Пропускать прием лекарств было нельзя — без них Давида начинало мелко поколачивать уже к обеду. Но надо бы сказать психиатру, что препарат работает хреново. Скорее всего, выработалась толерантность. Давид полночи не мог заснуть, ворочаясь на жестком матрасе, а когда наконец удавалось провалиться в тяжелое забытье — спал урывками, просыпаясь от собственного дыхания каждый час. Мысль записаться на повторный прием мелькнула на границе сознания и тут же привычно утонула в болотном «как-нибудь потом». Как и десятки таких же мыслей до этого.       Но до вечера субботы еще надо было дожить, а день только начинался, и Давид направился в столовую. Огромное помещение делилось строго надвое — один зал, побольше, предназначался для резидентов, а второй, отгороженный глухой перегородкой из матового стекла, — для работников. Давид, поздоровавшись с поварихой, взял с раздачи алюминиевый поднос с тарелкой риса и омлетом и направился на свою половину. Приветственно кивнув коллегам за завтраком, Давид сел в самом дальнем углу и принялся за еду.       Закончив, он собирался уже отнести поднос на мойку, чтобы свалить в свой кабинет, когда в кармане тактических штанов завибрировал мобильный.       — Давид, дуй сюда, — раздался из динамика трескучий, слегка приглушенный голос дежурного. — Тебя к аппарату. По первой линии.       Внутри у Давида все мгновенно подобралось, а только что съеденный омлет камнем упал на дно желудка. Он бросил поднос на стол, даже не заботясь о том, что вилка с резким, металлическим лязгом отскочила от тарелки и упала на пол, и быстрым, размашистым шагом направился в блок дежурной службы.       Дежурный стоял у пульта управления, окруженный мерцающими экранами камер, и держал в руке увесистую черную пластиковую трубку спецсвязи с таким напряжением, будто это была граната с выдернутой чекой. Стоило Давиду переступить порог, как ожидающий его мужчина вытянул руку, передавая аппарат. Мышцы вдоль позвоночника Давида рефлекторно свело знакомой, выматывающей судорогой. Он невольно, чисто на автопилоте, одернул край черной футболки, расправил плечи и вытянул подбородок — словно дядя мог каким-то чудом просочиться сквозь этот толстый кабель и увидеть, что его племянник сутулится. Давид нажал на резиновую кнопку снятия с удержания и прижал трубку к уху.       — Слушаю вас, товарищ генерал-полковник, — отчеканил он, четко выговаривая каждую букву.       — Давид! — дядя, по своему обыкновению, рявкнул в трубку так громко, что мембрана динамика жалобно затрещала. Давид сморщился, едва удержавшись от желания отодвинуть трубку подальше от уха.       — Да, товарищ генерал-полковник. На связи, — повторил он, гася любые интонации.       — Как у вас там обстановка?       — Все штатно… — не успел Давид продолжить, как его перебили.       — Я тебе там посылку заслал. Заберешь на КПП, машина уже должна была заехать.       Давид слегка нахмурился, глядя на свое отражение в стекле дежурки.       — Принял. Что-то по службе?       На том конце провода со свистом затянулись.       — Кофемашина там нормальная и десять пачек зерна. Поставь себе в кабинет и пей как человек. А то поят вас там не пойми чем, у меня от одного вида вашей отчетности изжога начинается. А, витамины там американские какие-то, в банках здоровых, увидишь. Мать твоя откуда-то заказала, плешь мне всю проела, просила передать. Так что пей, раз уж привезли. И Волкову там я две бутылки коньяка велел положить. Занесешь ему, скажешь — от меня привет.       Давид с усилием прошелся ладонью по лицу. Блядь. Принести своему непосредственному начальнику коньяк от замминистра… Как же Волков будет рад, что ему в очередной раз в столь изысканно-унизительной манере напомнят, чей именно племянник сидит в его ведомстве на особом положении. Волков после этого возненавидит Давида еще сильнее.       Да и витамины эти от матери… Вроде забота, вроде должно быть приятно, но на деле — лишь хочется сморщиться от масляного чувство неловкости. Дядя наверняка отвесил пару своих фирменных шуток, когда забирал у сестры эти банки, назвав это бабской блажью.       — Вас понял, товарищ генерал-полковник. Спасибо. Майору Волкову посылку передам.       — Передай-передай. И еще — через две недели ждите проверку из Главка. Волкову скажи, чтобы финансовую отчетность, личные дела, все документы в порядок привел. Отмазывать его задницу желанием не горю. Понял меня?       — Так точно. Будем готовы к приему.       — Добро, — коротко отрезал генерал. — Как там наша главная звезда? — тон его сменился на более хищный, заинтересованный.       Давид уже дышал ртом, только бы поскорее насытиться кислородом. Футболка прилипла к спине. Как здесь душно-то. Речь шла о Марке. Разумеется. И перед дядей сейчас нужно было звучать как робот, держащий все под абсолютным контролем. Облажаться перед этим человеком было сродни суициду.       — Стабильно. Режим соблюдает, внутренние предписания выполняет. Динамика тестирования положительная, я все подробно фиксирую в ежедневных протоколах. Скоро как раз по графику должна состояться ежемесячная внутренняя комиссия по его профилю.       Генерал на том конце провода хмыкнул, и Давид отчетливо услышал, как дядя снова глубоко затянулся. Он всегда курил толстенные кубинские сигары, удушливый запах которых Давид помнил с детства. Как-то раз, он подростком попытался тайком раскурить оставленный в пепельнице бычок — и чуть легкие не выплюнул, закашлявшись до слез под громоподобный смех дяди.       — Ну и отлично. Умнее своей мамаши оказался, или такой же отбитый наглухо кусок идиота? Сидит там, небось, в своей камере и ждет, что мамочка прилетит на частном джете ООН и заберет с собой?       — Никак нет, — твердо, без колебаний ответил Давид, хотя давалось ему это с трудом. — У него нет иллюзий на этот счет. Парень трезво оценивает свое положение и все прекрасно понимает.       Генерал рассмеялся.       — Иллюзий у него нет… Это хорошо, что нет. А вот у матери его они остались. Пыталась тут на днях через посредников выйти на переговоры. Предлагала выкупить сыночка. Видимо, ее спонсорам эти гранты на «развитие демократии» уже просто девать некуда, раз они готовы такими суммами швыряться. Три миллиона долларов, как тебе, а?       Давид замер. Сумма была настолько астрономической, что в груди вдруг шевельнулась почти детская надежда на то, что все это может просто закончиться.       — И… какое решение было принято? — спросил Давид, изо всех сил стараясь звучать беспристрастно, но пальцы, сжимающие трубку, побелели от напряжения.       — Какое решение, Давид? Ты совсем там среди сосен отупел? Пусть свернет эти три миллиона в трубочку и засунет себе поглубже в жопу, — резко рявкнул мужчина. — Ущерб, который эта тварь нанесла репутации власти, тремя лимонами не перекрыть. Она прекрасно знает правила игры, в которую полезла. Только в одном-единственном случае она сможет помочь своему щенку — если свернет всю свою деятельность под ноль. Пусть заткнется, распустит свои фонды и перестанет дискредитировать нас в глазах всего мира. Но покуда она ничего не поменяет — сыночка будет гнить у нас, пока сам не поседеет и не сдохнет от старости. Понял меня, лейтенант?       — Так точно, товарищ генерал-полковник. Вас понял, — чуть тише ответил Давид.       — Он — наш единственный рычаг давления на нее, Давид. Запомни это. Запомни и работай с ним так, чтобы он эти тиски на своих яйцах чувствовал каждый божий день. Как разгружусь — может, приеду к вам, посмотрю на этого принца вживую. А ты не расслабляйся. Пусть этот пудель уяснит для себя: его судьба зависит от того, насколько быстро мать примет условия. Держи его в узде, не миндальничай. Вопросы есть?       — Никак нет, товарищ генерал-полковник.       — Работай. Конец связи.       Гудки хлесткими выстрелами ударили по барабанным перепонкам. Давид, еще несколько секунд постояв с трубкой в руках, медленно опустил ее на станцию, будто она весила тонну, и вытер вспотевшие ладони о штаны.       Не миндальничать…       Слово царапнуло память, подняв со дна мутный, давно осевший осадок. Вспомнилось, как в далеком детстве он впервые услышал его от дяди. Тот на кухне отчитывал мать Давида — свою младшую сестру, — когда та пыталась заступиться за шестилетнего сына за какую-то нелепую детскую оплошность, которую Давид сейчас даже не мог вспомнить. Дядя тогда рявкнул: «Нечего с пацаном миндальничать! Разбалуешь в край, бабу из него вырастишь!».       Маленький Давид тогда вообще не понял смысла этой фразы. Контекст он улавливал по интонации, непростой характер дяди знал наизусть, но искренне думал, что «миндальничать» — это в прямом смысле делиться миндалем. И, должно быть, миндалем можно делиться только с девочками. А с мальчиками — нет. Мальчиков бьют по шее и отправляют стоять в угол до посинения. Дядя всегда сюсюкался с Лизой, младшей сестрой Давида, покупал ей игрушки, катал на широких плечах, а самого Давида с раннего детства гонял до седьмого пота.       Вот Давид и думал всю начальную школу, что не миндальничать — это не давать миндаль, и это странное объяснение удивительно органично легло в его картину мира.       Давид сглотнул вставший в горле ком и нервно оттянул ворот черной футболки. В дежурке было невыносимо душно.       С гнетущим осадком на душе он направился на утреннюю планерку. Проходя мимо большого зала лекций, Давид замедлил шаг и остановился в коридоре, наблюдая за аудиторией сквозь толстые стекла двустворчатых дверей.       Глаз безошибочно, почти рефлекторно выцепил в толпе здоровяка Костю. А рядом с ним — растрепанную каштаново-медовую макушку Марка. Тот сидел, чуть ссутулившись, с его вечным, фирменным взглядом обреченного мученика, который смотрел сквозь распинающегося лектора куда-то в стену. Если бы этот идиот только знал, как его мать сейчас за него бьется. Из всех их бесед Давид вынес для себя, что Марк был непримиримо обижен на мать. Считал, что она променяла его на свою политическую карьеру и трибуны. Может быть, так оно и было, но прямо сейчас она делала абсолютно все, что было в ее силах, чтобы вытащить сына. Только вот силы были не равны.       Давид замер у стекла. Сделал глубокий вдох, задерживая воздух в легких, пытаясь унять колотящийся в висках пульс, и с дрожью выдохнул. Ему и так последние недели было муторно, таблетки ни хрена не держали ровный фон, а после звонков дяди внутри всегда разверзалась такая сосущая черная дыра, от которой хотелось просто лезть на стену и выть.       Он простоял так несколько минут. Вдруг, повинуясь сухой команде дежурного лектора, резиденты внутри зала, как запрограммированные болванчики, поднялись со стульев. Коллективная молитва. Давид невольно скривился, как от острой зубной боли, и быстро зашагал дальше по кафельному коридору под звук пробивающегося сквозь стекло нестройного хора.       В кабинете для планерок за длинным овальным столом уже собрался почти весь кураторский состав их блока. В помещении пахло растворимым кофе и свежими, теплыми распечатками, аккуратной стопкой лежащими у начальника.       Майор Волков — начальник Центра — сидел во главе стола, грузно опираясь на локти. По бокам от него сидели, копаясь в планшетах и телефонах, остальные кураторы. Всего на их корпус было десять кураторов. На каждого приходилось в среднем по восемь-десять человек.       Давиду, как новичку, дали всего троих. Курам на смех по местным меркам. При каждом удобном случае старшие коллеги не упускали возможности припомнить ему это со снисходительным смешком.       Давид молча отодвинул стул, сел на свое место с краю и устало потер ноющие виски. Если бы они только знали. Давид от всего трех подопечных-то заебался так, что под конец каждого дня ощущал себя грузчиком, который в одиночку тащил на себе целый товарный состав без единой остановки. И конечной станции у этого маршрута пока даже не предвиделось.       Майор Волков глухо откашлялся в кулак, привлекая внимание. Давид тут же перехватил его, не давая тому открыть рот.       — Товарищ майор. Разрешите доложить. — Дождавшись короткого кивка, Давид продолжил: — Только что поступила информация о грядущей проверке выездной комиссией из Главка через две недели. Будут смотреть бумаги, личные дела, финансово-хозяйственную отчетность. Просили быть в полной готовности.       В кабинете мгновенно повисла тишина. Немигающий взгляд Волкова уставился на Давида. В этих водянистых, выцветших глазах читалась неприкрытая ненависть. И Давид прекрасно понимал ее природу: Волков бесился, что директивы спускались в обход него, начальника объекта, через какого-то сопляка-лейтенанта.       Давид выдержал этот взгляд, хотя внутри у него все болезненно сжалось. Блядь, можно подумать, он сам напрашивался в эти почтовые голуби. Разве его вина, что дядя в силу своего характера вертел любую уставную субординацию на хую? Давид бы с радостью всю свою офицерскую зарплату отдал, лишь бы генерал звонил напрямую майору, а не ебал мозги лично ему каждую неделю. А ведь ему еще, сука, этот гребанный коньяк Волкову заносить. Давид бы вообще не удивился, если бы Волков при вручении эти две коллекционные бутылки о его же голову и разбил.       — Принято, Давид, — процедил Волков сквозь сжатые зубы, с огромным трудом беря себя в руки и разжимая кулаки на столе. — Хорошо, что… предупредили командование. В таком случае, слушайте меня внимательно, все остальные. Личные дела вылизать так, чтобы комар носа не подточил! Никаких пустых граф, никаких замазок и отписок. Все воспитательные мероприятия должны быть подтверждены подписями. Если резидент не идет на контакт — так и пишите: «систематически саботирует процесс реабилитации».       Давид подпер щеку рукой, глядя на пустой разлинованный лист перед собой и пропуская дальнейшие распекания начальства мимо ушей. Как всегда, в глазах Волкова он оставался просто блатным чмошником, мажором, сброшенным ему как снег на голову. Помимо этого, Давида сейчас задевало и другое — оторванность начальства от реальности.       Легко сказать — «пишите: саботирует процесс». Попробуй вписать эту формулировку в карточку так, чтобы никто не доебался до твоей собственной некомпетентности. Напишешь «саботирует» один раз — ладно. Напишешь трижды — и возникнет резонный вопрос: а ты сам тут нахрена сидишь, товарищ лейтенант, раз у тебя подопечные неделями выебываются и ты не можешь найти к ним подход?       Взять того же врача, Михаила Сергеевича. Этот дед, например, саботировал вообще все. Первые дни Давид честно пытался ковырять его психологию, задавать шаблонные вопросы по ведомственной методичке, но каждый раз наталкивался на такую снисходительную, почти профессорскую иронию, что быстро сдался. Давид просто устал биться лбом в эту вежливую интеллигентную стену. Путем долгих и мучительных попыток Давид все-таки нащупал дно: оказалось, этот старик с аккуратной бородкой до одури любит рыбалку на спиннинг и большой теннис. Давид тогда, мягко говоря, охуел — в семьдесят лет махать ракеткой на корте?       Сначала все шло гладко. Врач рассказывал про хитрую подачу слета, про лучшие финские блесны на щуку-травянку, а потом лед тронулся, и река пошла вспять. И если в беседах с остальными резидентами вопросы задавал куратор, а те отвечали, то с Михаилом Сергеевичем все быстро вывернулось наизнанку. Дед участливо перехватил инициативу. Он ненавязчиво расспрашивал про семью Давида и про то, как он вообще, такой молодой и явно неглупый парень, оказался в этой перемолочной системе.       Давид, если честно, безумно хотел бы выговориться. Он уже так давно ни с кем нормально, по-человечески не разговаривал. Давид даже пару раз обмолвился какими-то мелочами из юности, но все равно жестко бил себя по рукам и сдерживался. Это было бы совсем неправильно. Совсем «непрофессионально», как вчера ядовито процедил ему Марк. Дед несколько раз прямо, но деликатно полюбопытствовал, почему у столь молодого Давида такой карт-бланш в Центре, но Давид каждый раз глухо менял тему. Он не стал говорить, кто его дядя и какую должность он занимает. В жизни Давида еще не было ни одного человека, который, узнав об этом факте, не выбесился бы, не начал бы заискивать или, наоборот, презирать.       На одной из недавних сессий Михаил Сергеевич аккуратно снял очки, неспешно протер линзы бархатным платком, посмотрел на Давида своим фирменным, пробирающим до костей взглядом и выдал:       — Приличный человек, Давид, в силовых структурах работать не будет. Никогда.       Давид тогда хмыкнул, криво улыбнувшись, и откинулся в кресле, наивно полагая, что дед затеял очередной отвлеченный философский диспут.       — Почему же? Нужно же кому-то государство защищать, порядок поддерживать…       — Суть любого силового аппарата, Давид, — это абсолютное, слепое, беспрекословное подчинение, — старик надел очки, и его взгляд стал острым, как скальпель. — Надевая форму, вы добровольно отказываетесь от собственной субъектности. Вы берете свою совесть, свой личный моральный компас и отдаете их на хранение дяде в больших погонах — в обмен на мнимую стабильность, гарантированную пайку и право всегда быть на стороне силы. С этого момента вы больше не решаете, что есть добро, а что зло. За вас это решает приказ.       Давид открыл было рот, чтобы сказать про присягу, про священный долг родине, про защиту мирного народа, но врач не дал ему сказать ни слова, мягко подняв сухую, испещренную старческими пятнами ладонь.       — Приличный человек всегда несет личную ответственность за свои поступки, — продолжил Михаил Сергеевич. — А военный лишен этого права по уставу. И вот тут возникает математический парадокс. Рано или поздно система отдаст бесчеловечный, людоедский приказ. И если приличный человек откажется его выполнять — в глазах закона он в ту же секунду превратится в преступника, предателя, плохого солдата. А если он приказ выполнит… Он навсегда перестанет быть приличным человеком и перешагнет точку невозврата. После нее вернуться к обычной жизни как ни в чем не бывало уже не получится. И вы свою, мальчик мой, судя по всему, уже прошли.       Давид слушал его с такой печальной внимательностью, будто этот старик реально был каким-то пророком, изрекающим абсолютную истину, а не просто человеком, озвучивающим свое субъективное — и вообще-то радикально диссидентское — мнение.       — У меня внук есть, твой ровесник, — после долгой паузы добавил врач, глядя в окно. — Чепухой занимается откровенной. Из пластмассовых бутылок и мусора инсталляции какие-то лепит, выставляет их в интернет. Сидит безработный, на шее у родителей. Позорище, с точки зрения любого нормального человека. Но знаешь… Пусть лучше он всю жизнь копошится в своем мусоре, чем пойдет работать к вам.       Давид тогда долго молчал, переваривая услышанное, и в итоге выдал абсолютно тупое «Хорошо, это ваше мнение, Михаил Сергеевич. Я его услышал», пытаясь хоть как-то себя защитить.       Остальные двое подопечных были не лучше.       Костя — это был вообще отдельный, неконтролируемый пиздец. Здоровяк был абсолютно контактным, послушным, никогда не нарушал режим, но как же много он, сука, пиздел. Просто без остановки, как прорванная труба. На индивидуальных сессиях из него лился такой неконтролируемый, хаотичный словесный понос — о бывшей жене-стерве, о детских травмах, о Боге, о переборке карбюраторов, о марках японских автомобилей, — что Давид выходил из кабинета с чугунной, раскалывающейся от боли головой и единственным желанием: лечь на пол и часами тупо разглядывать потолок. Костя, как огромный, добродушный паразит, высасывал из него всю энергию своим бесконечным, эгоистичным желанием выговориться.       Марк же был проще врача, но не таким примитивным, как Костя. И только-только у них все более-менее наладилось, только-только появилась какая-то хрупкая иллюзия доверия, как после их вчерашней ссоры Марк вновь откатился к своим ледяным заводским настройкам. Он не грубил в открытую, не бросался на амбразуру, но если ему что-то не нравилось, то он всегда буравил взглядом Давида так надменно и брезгливо, как смотрят на обслуживающий персонал. Как на грязь под ногтями.       Давид ощущал себя так, словно его каждый день водили на ментальную бойню. Со всеми тремя.       — …и поэтому, у кого резиденты выкаблучиваются — применяйте дисциплинарные меры не раздумывая! — рявкнул Волков, возвращая Давида в душную реальность планерки. — У нас тут не санаторий, даже в платном корпусе. Пишите рапорты. На хозработы отправляйте. У нас территория заросла травой — пусть косят! Или плац метут, работы на свежем воздухе всем хватит. Напоминаю всем: накопится три строгих выговора в личном деле — и мы имеем полное право инициировать перевод из нашего центра в обычную колонию.       Давид молча опустил глаза. Ручка в его пальцах дрогнула, он нажал слишком сильно, и стержень с сухим треском продавил бумагу, прорвав насквозь нарисованный квадрат, который Давид бессознательно обводил уже в сотый раз.       Сразу после планерки он пошел на групповую сессию. Давид вошел в кабинет, молча прошел к пульту управления на стене и опустил глухие пластиковые жалюзи, наглухо отрезая комнату от внешнего мира и дневного света. В кабинете стало искусственно темно и серо. Он щелкнул тумблером, и под потолком с тихим, монотонным гудением, отдавая нагретой пылью и пластиком, ожил проектор. На белой маркерной доске высветилось синее меню флешки. Очередной ебучий день официально начался.       Резиденты начали заходить в класс, нестройно шаркая подошвами по линолеуму. Проходя мимо кураторского стола, Михаил Сергеевич по-светски кивнул. Следом ввалился Костя и пробасил свое громогласное, отдающее лагерной бодростью «Здравия желаю!».       А Марк прошел мимо, словно Давида вообще не существовало. Он даже не повернул головы в его сторону, и просто ушел в самую заднюю часть класса, сев за последнюю парту. Давид, глядя на него, так сильно прикусил щеку изнутри, что во рту расползся солоноватый, горячий привкус крови.       Взбешенный этим демонстративным игнорированием, Давид рублеными фразами объяснил, что сегодня они должны посмотреть документальный фильм, а на следующей сессии — обсудить его и сделать выводы. Он раздраженно защелкал мышкой, и через старые настенные колонки раздался глухой звук начала видеоряда.       Давиду казалось, что от этих агиток засыпают даже мухи. Ему самому очень часто невыносимо хотелось положить голову на лакированный край стола и вырубиться под монотонный, напрочь лишенный человеческих интонаций бубнеж закадрового диктора.       Крупные пылинки лениво танцевали в белом луче, бьющем над головами.       — Марк, — негромко, но так, чтобы голос четко разрезал низкое гудение процессорного кулера, произнес Давид.       Марк, сидевший за пятой, самой последней партой у стены, медленно перевел на него взгляд.       — Вы написали эссе? — Давид скользнул языком по пересохшей верхней губе.       — Да, — коротко и совершенно безэмоционально ответил Марк.       Давид хотел было скомандовать: «Несите сюда», но вовремя вспомнил, что Марк до сих пор слегка прихрамывает. Заставлять его лишний раз ковылять через весь класс Давиду не хотелось. Он едва слышно выдохнул, отлепился от своего стула и сам направился в конец полутемного кабинета.       — Давайте, — он остановился у парты, протянув открытую ладонь. — Почитаю, пока вы ролик досматриваете.       Марк молча вложил в его руку исписанные листы.       Давид вернулся на свое место и включил настольную лампу. Вокруг него раздался теплый желтый свет, которым он частично отгородился от полумрака кабинета. Чуть прищурившись от рези в глазах, Давид скользнул взглядом по строчкам первого эссе: «Роль личности в укреплении государственного единства».       Марк ссылался на прецеденты, блистал знанием истории, приходил к абсолютно правильным, идеологически одобряемым выводам, хоть сейчас отправляй на конкурс патриотической прозы. Но Давид не мог не видеть в каждой букве, в каждой запятой, в каждом нагроможденном предложении чистую желчь, с которой Марк все это писал. Давид читал и видел здесь только одно: зашитый между строк филигранный сарказм. И хрен бы в жизни хоть один твердолобый проверяющий это понял. Обычный силовик здесь увидел бы покаяние вставшего на путь исправления гражданина. Но только не Давид.       Впрочем, может, оно и к лучшему. Но Давид все равно не мог не морщиться от того, как изящно Марк вытирал ноги о государственный курс, идеологию и систему в целом, формально подчиняясь ей на сто процентов.       Давид отложил листы в сторону и накрыл их ладонью. Сидя в темноте под усыпляющий бубнеж диктора, вещающего про «стабильность, суверенитет и экономический прорыв», он размышлял, как ему правильно выстроить сегодня грядущую индивидуальную сессию с Марком.       Взгляд Марка одновременно был устремлен на экран, где активно сменялись кадры, и вместе с тем — куда-то внутрь себя. Глядя на эту напряженную линию плеч, Давид отдаленно понимал: Марк просто до одури заебан. И требовать от него какого-то адекватного поведения — наверное, не слишком правильно. Все, что оставалось у Вайберга, — это его пассивная надменность, которой он ото всех отгораживался.       Но ведь Давид искренне не желал ему зла. В этой закрытой, Богом забытой глухомани он просто хотел помочь. Облегчить пребывание здесь, забрать хотя бы часть этой ноши. Давид и сам еле-еле вывозил, ежедневно балансируя на грани нервного срыва и глотая таблетки горстями; предложи ему кто-нибудь сейчас хоть каплю искренней помощи, разгрузки — он бы мертвой хваткой вцепился в этого человека обеими руками. А Марк… Марк вел себя как загнанная дикая кошка, которая в кровь кусает ладони, пытающиеся вытащить ее из капкана.       Среди работников за Вайбергом давно и намертво закрепилось прозвище — Барин. Давид вслух его так, разумеется, никогда не называл и строго пресекал подобные разговоры у себя в кабинете, но, слыша это змеиное шипение от других кураторов, каждый раз испытывал болезненно-двойственные чувства. С одной стороны, его мрачно, эгоистично радовало, что не он один видит это непробиваемое высокомерие. С другой — Давида буквально выворачивало от того, как пошло и плоско Марка обзывают за глаза. Это дешевило его. Сводило сложного, изломанного человека, с внутренним миром которого Давид уже столько времени безуспешно пытался разобраться, до уровня банальной тюремной карикатуры.       «Идет, гляди-ка, Барин наш. Изволят ужинать», — тихо посмеивались они, когда Марк заходил в столовую.       Да, на прошлой сессии Давид сорвался в попытках пробить его броню. Вспылил и в упор припомнил Марку те унизительные, грязные моменты абсолютного бессилия, через которые тому пришлось пройти. В тот момент у Марка на долю секунды расширились зрачки, побелели губы — он явно не ожидал этого. Вся его аристократическая спесь в момент исчезла, и Марк выглядел так жалко, что Давид тотчас пожалел о сказанном. Но отступать было уже нельзя. Попытаться замять ситуацию, начать оправдаться, включить заднюю и показать, что он на самом деле не конченый садист в погонах — означало бы окончательно дискредитировать свой статус. Дать слабину. Марк и так его не уважал, нечего ему было давать еще больше поводов для этого. Давид тогда нацепил на лицо маску безразличного циника и кое-как закончил сессию.       После того инцидента между ними вновь выросла стена, и Марк вновь вернулся к своему любимому занятию. В скупой микромоторике, в брезгливо поджатых губах, в его прищуре поверх страшно уставших глаз — он одним взглядом выносил безмолвный приговор: все вокруг — бездушное и безмозглое дерьмо. И Давид из кожи вон лез, чтобы не оказаться в этом расстрельном списке. Чтобы доказать: я не такой, я сложнее, я могу говорить с тобой на одном языке, я тебя пойму. Но Марку было плевать. Его волновал лишь он сам и его внутренний мир, в котором он заперся изнутри. Будто в эту серую клоаку по нелепой ошибке снизошло божество, вынужденное терпеть присутствие смердов.       Давида это так бесило, что иногда ему казалось: у него поднимается температура, просто когда он думает об этом. Хотелось подойти к этому умнику и со всей силы сжать ладонь вокруг его шеи, перекрыть кислород, стереть это превосходство с его лица, поорать на него минутку-другую, а потом — отпустить.       Его сводило с ума, что себя Марк видел творцом, человеком сложных, тонких материй, но при этом в его умных глазах Давид отражался исключительно бездумной функцией, тупым силовиком, одной из чешуек грозного Левиафана.       Но хуже всего было то, что Давиду и самому этот образ давно стоял поперек горла. Когда-то давно, в своих юношеских, наивных фантазиях, он не носил форму и не просирал жизнь так по-тупому бездарно. Он мечтал быть другим — «породистым», «утонченным», «свободным». Он никогда не использовал эти слова вслух, стыдясь их претенциозности, но на уровне ощущений отчаянно тянулся к этому миру: хотел создавать смыслы, быть причастным к чему-то вечному, красивому. А стал тем, кто это вечное охраняет и подавляет. И если бы Марк пошел на контакт, если бы признал в нем равного — это стало бы для Давида доказательством: я не просто цепной пес системы, во мне еще считывают живого, «нормального» человека.       Мысли Давида по накатанной вернулись к тому, что он видел по ТВ и в сети. Последний месяц в новостях без остановки крутили сводки по делу Вайбергов — особенно после того, как Анна дала громкую пресс-конференцию в Будапеште, обвинив режим в пытках. Государственные интернет-помойки выставляли Марка безумным радикал-анархистом, а некоторые и вовсе докручивали до статуса угрозы национальной безопасности, которая каким-то образом умудрилась свободно разгуливать по городу вплоть до своих двадцати пяти лет. И главным визуалом в этих новостях всегда служили его старые, вытащенные из древних постов подростковые фотографии.       На одной из них Марку было лет пятнадцать-шестнадцать. Высветленные, торчащие во все стороны жесткие патлы, многочисленные черные кольца в ушах, проколотый язык, который он дерзко высовывал прямо в объектив. Смазанное качество, засветы от дешевой мыльницы — все это идеально создавало нужный пропаганде образ отбитого маргинала-оторванца, способного на любой теракт. Будто ни у кого больше в пубертате не было дерьма в голове, будто все в стране росли прилежными пионерами.       Давид вот был прилежным. Но Давид тогда тянул лямку в кадетском училище, задыхался в колючей суконной форме, шагал строем по плацу до кровавых мозолей на пятках и, честно говоря, до чертиков, до скупых злых слез завидовал вот таким шумным, свободным подросткам, которым было искренне, тотально насрать на правила и чужое мнение.       Видели бы они Марка сейчас. Тишайший, предельно закрытый, сломанный человек. Волосы потемнели, вернулись в родной каштановый цвет, проколы в ушах затянулись. Это был высушенный перманентным стрессом и бессонницей мужчина, похожий на собственную тень. Какой, нахрен, радикал-анархист?       Но еще больше провластные СМИ и паблики в соцсетях любили смаковать другую фотку. Ту, где Марк на какой-то вписке целовался с парнем.       Давид помнил эту фотографию слишком хорошо. И от этого воспоминания по его затылку каждый раз полз будоражащий холодок. Восемь лет назад он, еще совсем зеленый курсант с бритой под ноль башкой, сидел в компьютерном классе — за образцовое поведение им разрешали пару часов в воскресенье посидеть за гудящими, тормозящими компами. Он зашел в привычную соцсеть и обомлел: Лиза, его младшая сестра, поставила себе эту самую фотографию на аватарку. Давида тогда передернуло от глухой, удушающей злости. Его, значит, засунули в кадетское, а этой мелкой дряни дома можно творить что угодно и выставлять подобную грязь на всеобщее обозрение?       Он тогда полминуты вглядывался в пиксели, судорожно сжимая мышку и держа курсор у крестика, чтобы мгновенно закрыть вкладку, если вдруг дежурный офицер заглянет за спину. Он жадно рассматривал, как крепко, до белых костяшек, светловолосый Марк вцепился в чужие темные волосы. Как небрежно приподнимал в другой руке запотевшую бутылку импортного пива. Как набросился на того парня с такой звериной силой и собственничеством, с которой редко целуют девочек.       Давид помнил до сих пор, как у него тогда пересохло во рту — то ли от отвращения, то ли от пронзительной тоски по свободе, которой у него никогда не было и уже точно не будет.       «Дурка, что за фигня на аве? Убери быстро, пока родители не увидели!» — написал он тогда сестре.       Она ответила каким-то тупым, бессмысленным стикером с котом. И он забыл об этом. Стер из памяти и никогда бы в жизни не вспомнил. Но теперь, встретив парня с той фотки в реальности — да еще в таком сюрреалистичном контексте — Давид физически чувствовал, как у него плавится мозг.       Оппозиционные же каналы, наоборот, лепили из Марка образцового гражданина. Они показывали фотографии со студенческих соревнований, кадры в мантии на вручении дипломов, снимки с коллегами. Там он презентовался тонким интеллектуалом с блестящим будущим, который стал заложником системы только потому, что его мать смеет говорить правду.       Свет от проектора мигнул. Пошли финальные титры.       Давид вздохнул и поднял взгляд. Марк сидел в трех метрах от него, подперев голову и чуть скучающе склонив ее набок. Свет проектора мягким свечением ложился на его профиль, немного разглаживая заостренные черты лица. Давид кинул взгляд на его губы — всегда сухие, нервно искусанные и сейчас плотно сжатые — и снова, против своей воли, вспомнил ту старую фотографию.       Сессия подошла к концу. Давид щелкнул выключателем, и глаза резануло желтым светом.       Сегодня у резидентов в расписании не было обязательных кружков, зато у Давида стояли три индивидуальные сессии подряд. Он еще в первую неделю втихую перекроил сетку так, чтобы Марк всегда шел самым последним в списке индивов. Логика была простой, хотя и отдавала тотальной профнепригодностью: если вдруг лед тронется, если они разговорятся достаточно глубоко, а время будет поджимать из-за следующего резидента по очереди, пришлось бы жестко оборвать беседу. А так, поставив Марка в самый конец, Давид был готов красть часы у собственного личного времени сколько потребуется. Хоть до глубокой ночи.       В такие «окна» резидентам разрешалось слоняться по своим комнатам, тупить в блоках отдыха перед телевизором или выходить во внутренний двор. Марк очень редко уходил к себе в комнату. Он постоянно ютился где-то снаружи, забиваясь на самую дальнюю, облупленную скамейку в густой тени старого, чахоточного каштана, с которого даже летом сыпались сухие ржавые листья.       И это было вполне объяснимо. Скорее всего, его параноило от камер. Давид мог его понять на все сто процентов: в комнатах персонала «глаз», конечно, не было, но Давид сдернул их даже в своем кабинете, выдрав провода с корнем. Жить под стеклянным, немигающим зрачком, осознавая, что по ту сторону мутного монитора какой-нибудь тип жует бутерброд и лениво пялится на то, как ты спишь, переодеваешься или чешешь яйца — от одного этого факта можно было легко тронуться умом.       Пару раз, когда Давиду по-особенному припекало башку от одиночества и хронической бессонницы, а вдовесок к этому они с Марком расходились на ножах, у него дико чесались руки. Хотелось направиться в дежурку, отодвинуть охранника и вывести на главный монитор комнату Марка. Увидеть, как этот надменный ублюдок выедает себе мозг в четырех стенах. Вторгнуться в его личное пространство, сделать ему плохо одним лишь фактом своего всевластия. Доказать, что здесь, сука, я решаю, где заканчиваются твои границы.       Но Давид ни разу так и не сделал этого. Отдергивал себя стыдливым «Я же не отбитый маньяк так делать».       Когда Костя не приседал Марку на уши, тот обычно сидел с книжкой в руках. В корпусе имелась местная библиотека, но настолько дрянная, забитая списанными агитками и какими-то доисторическими справочниками по агрономии, что Давид сам брезговал брать оттуда книги. Однако любые передачи с воли, включая литературу, резидентам строжайше запрещались, поэтому приходилось исхищряться и выуживать крупицы чего-то адекватного из местного хлама. Марк, по всей видимости, перерыл эту книжную свалку до самого основания, потому что однажды Давид увидел у него в руках потрепанный, с оторванным в мясо корешком томик Достоевского — «Бесы». Удивленный такой находкой, Давид со вскинутыми бровями поинтересовался у него, откуда здесь такое великолепие. Марк ответил, что с трудом откопал книгу на самой нижней полке.       Давид, в кои-то веки почувствовав себя полезным, с энтузиазмом предложил:       — У меня в комнате есть нормальные книги, я из города привез. Можете брать мои, если хотите. Ну, как дочитаете свою.       Но Марк, с его маниакальным желанием держать все живое на расстоянии вытянутой руки, лишь медленно покачал головой:       — Не нужно. Спасибо.       Читалось это предельно ясно: я лучше буду давиться местным дерьмом, чем возьму у тебя хоть что-то. Я не хочу быть обязанным тебе ничем.       Давид остался сидеть за преподавательским столом, пока резиденты потянулись на выход. Заскрипели стулья. Проходя мимо, остальные хоть что-то сказали, пусть и не прощались — впереди их еще ждали индивидуальные сессии. Давид кивал в ответ. А Марк просто проплыл мимо. Ни звука, ни кивка, ни взгляда. Вообще ничего.       Блядь. Да он что-то в край охуел.       Или он действительно так сильно обиделся? Только вот имел ли он вообще право на эту роскошь — обижаться? И кто, по его мнению, был виноват во всем? Один Давид?       Давид подошел к окну и раздраженно раздвинул двумя пальцами пластиковые жалюзи. Со второго этажа внутренний двор был как на ладони. Он наблюдал за тем, как резиденты кучкуются на сером, растрескавшемся асфальте. Марк с Костей шли вместе к дальней скамейке. Огромный, шкафоподобный Костя что-то активно и размашисто жестикулировал, едва не задевая ветки.       Внизу, под деревом, здоровяк достал из кармана пачку сигарет, чиркнул зажигалкой и жадно закурил. Потом вдруг протянул пачку Марку. Тот замер. Помедлил секунду — и взял.       Давид прищурился, почти прилипнув лбом к прохладному стеклу. От его дыхания на окне расплылось мутное пятно. Давид за все это время ни разу не видел Марка с сигаретой. Что они вообще могли сейчас обсуждать? Давид сильно сомневался, что Марк вывалил бы такому простодушному валенку, как Костя, хоть каплю личного — не с его-то гипербдительностью. Но вдруг? Червяк ревности, профессиональной или какой-то еще, неприятно шевельнулся под ребрами.       Через полтора часа, когда в кабинете куратора уже густо, до рези в глазах запахло табаком, Давид окидывал взглядом сидящего напротив Костю. Тот глубоко, с наслаждением затягивался уже второй сигаретой за сессию.       — Вы с Марком вроде хорошо общаетесь в последнее время? — как бы между делом, поправляя часы на запястье, спросил Давид.       — Да, нормальный пацан, — Костя пожал мощными плечами. — Сначала не очень как-то, молчун он, все в себе, бука букой. Но потом ничего, задружились помаленьку.       — И о чем вы обычно беседуете на прогулках?       — Да обо всем понемногу! — Костя махнул рукой-лопатой, стряхивая пепел в пластиковый стаканчик. — Вот сегодня рассказывал ему, как другу «Субару» чинил. Прокладку пробило, антифриз в масло ушел, короче, каша. Я говорю: на будущее, в таких ситуациях нужно снимать мотор. У Марка-то тачки своей пока нет. Я, честно, охренел. Ну ничего, выйдет — купит. Не в метро же ему теперь кататься. Местная звезда как-никак…       — А он? Что он тебе рассказывает? — Давид нетерпеливо перебил эту словесную лавину.       — Марк-то? — Костя поскреб затылок. — Да ничего особо. Он больше послушать любит.       Давид на секунду раздраженно прикрыл глаза.       — Он курит? Я сегодня видел вас во дворе.       — А-а, это… Да я как-то сигареты-то берег. Не думал, что ты мне их так регулярно подгонять будешь, вот и не предлагал никому. А он и не просил никогда. Гордый. А сегодня смотрю — стоит, залип в одну точку, аж скулы белые. Как будто переклинило пацана. Ну, я перестал зажимать, предложил. А он взял. Нервный он страшно. Как будто еще чуть-чуть — и лопнет. Ну, его понять можно. С такой-то матерью — вся жизнь сплошной нервяк будет.       Толка от Кости, как всегда, было ноль. Давид мысленно вздохнул.       Следующим по графику шел Михаил Сергеевич. С ним Давид отсидел положенные полтора часа как на раскаленных иголках. Давид то и дело ловил себя на том, что нервно отбивает левой ногой рваный ритм под столом и ежеминутно косится на наручные часы. При деде Давид из уважения к возрасту не курил, хотя сейчас ему до одури хотелось затянуться. Никотиновый голод смешался с липким, тревожным предвкушением.       Все его внимание, все его мысли стянулись в тугую, звенящую пружину, нацеленную на следующую сессию.       В самом конце, уже грузно поднимаясь со стула и одергивая потертый вязаный кардиган, Михаил Сергеевич остановился у двери. Он посмотрел на Давида.       — Вы бы поспали, Давид, — негромко сказал дед.       Давид только улыбнулся и качнул головой, мол, нет, с ним все нормально.       Проводить эти сессии было выматывающе — и это с учетом того, что Давид проводил их спустя рукава. Работать здесь в целом было выматывающе, словно из тебя каждый день выкачивали по литру крови. Он искренне не понимал, как справлялись те кураторы, у которых было по десять резидентов.       Сидя в пустом кабинете и напряженно ожидая хлопок дверью, Давид в сотый раз прогонял в голове их с Марком последний разговор и перебирал варианты стратегии.       Что делать? Сделать вид, что ничего не произошло? Включить режим робота, сухо зачитывать вопросы и фиксировать ответы с каменной миной? Иррациональная, вконец отчаявшаяся часть мозга подкидывала совсем уж жалкие, унизительные идеи: может, как-то тонко, полунамеками дать ему понять, что он сам сидит на жестких таблетках, не спит неделями, что у него самого крыша едет в этом месте?       Давид с силой, до красных пятен на коже и боли в переносице, потер лицо ладонями, физически отгоняя этот позорный морок. Какое убожество. Любая попытка оправдаться будет считана им как слабость. Этот заносчивый мерзавец с манерами недобитого аристократа просто размажет его своим фирменным холодным взглядом. Или, что еще хуже, процедит сквозь зубы совет обратиться к психологу, а не вываливать свое личное, дурно пахнущее дерьмо ему на голову. И в целом-то… в целом он будет прав.       Давиду просто нужно вернуть контроль над ситуацией. Нащупать ту хрупкую точку равновесия, которую он сам же по своей тупости, по какому-то дебильному внутреннему порыву вчера расхерачил в щепки.       И почему его, взрослого мужика с дипломом и званием, сейчас вообще так дико кроет? Почему реакция этого самомнительного индюка вдруг стала для него единственным мерилом его собственной профессиональной и, что гораздо страшнее, человеческой состоятельности?       Марк опаздывал.       Что ж, ладно. Решил напоследок показать свой характер? Поиграть в пассивный протест, заставить куратора понервничать? Хорошо, пусть. Давид подождет, но потом спросит с него строго. Если Вайберг не понимает нормального, человеческого отношения и принимает лояльность за слабость, Давид включит режим жесткого надзора. Будет с ним строже. Спросит ледяным тоном: «Хули ты позволяешь себе, Вайберг?» Нет, блядь, опять не так. Слишком эмоционально-вовлеченно, слишком много личной обиды сквозит даже в этом. Давиду в принципе стоит вести себя отстраненнее. Ему нужно провести эти полтора часа с абсолютно трезвой головой. Но о чем им сейчас вообще разговаривать? Марк сегодня вообще хоть раз откроет рот, или Давиду придется всю сессию созерцать его окаменевшую челюсть и опущенные ресницы?       Стрелка настенных часов глухо, металлически щелкнула, падая вниз.       Половина шестого. Марк опаздывал уже на тридцать минут.       Давид нахмурился, перестав крутить в пальцах металлическую ручку. Странно.       Вайберг был слишком умен и параноидально осторожен, чтобы вот так, в открытую нарушать правила жесткого режима. Он всегда двигался по территории Центра как опытный сапер по минному полю — стараясь не давать ни единого, даже самого мелкого повода лишний раз доебаться до себя. Марк бы в жизни не стал подставляться просто из-за личной обиды на куратора. Слишком мелкий и глупый жест для человека с его мозгами. Или он уже охуел до такой степени, что уверовал в свою полную неприкосновенность? Думает, что Давид не впишет рапорт о нарушении режима? Но ведь они разошлись на такой паршивой ноте, и Давид, глядя ему в глаза, пригрозил, что отныне будет фиксировать в деле только правду… Нет. Марк бы пришел. Обязательно пришел бы, хотя бы ради того, чтобы продемонстрировать свою безупречную пунктуальность на фоне чужих эмоциональных срывов. Его нет по другой причине.       Давид с сухим хрустом раздвинул пластиковые жалюзи. Во дворе его не было.       Давид вылетел из кабинета, даже не повернув ключ в замке и оставив дверь приоткрытой. Он почти бегом спустился на первый этаж, к дежурному посту, зажатому за толстым стеклом. Дежурный сержант лениво листал ленту коротких видео в телефоне.       — Вайберга не видел? — резко бросил Давид в полукруглое латунное окно связи. Он изо всех сил сжимал связки, чтобы голос звучал ровно. Он должен оставаться собранным, полностью контролирующим ситуацию куратором. Никакой паники.       Сержант оторвался от экрана и покачал головой.       — Никак нет, товарищ лейтенант.       Давид развернулся на каблуках, ничего не ответив. Он чувствовал, как под ребрами, где-то в районе солнечного сплетения, начинает стремительно раскручиваться тугая спираль паники. Тахикардия наотмашь ударила в виски, пульс мгновенно подскочил, загоняя кровь в уши мощными толчками.       Он побежал в сторону общежития. Сначала влетел в комнату Марка. Заправленная койка, чистая тумбочка и ноль признаков человеческого присутствия. Затем - рванул к Косте — там тоже никого, только пустые кружки на столе.       Нашел он Костю только в общей комнате отдыха. Тот сидел на продавленном диване и смотрел телевизор.       — Костя! Где Марк?! — рявкнул Давид, перекрывая грохот драматичной музыки в фильме.       Костя от неожиданности вздрогнул, удивленно обернулся и глупо поморгал, словно его обухом по голове выдернули из глубокой спячки.       — А? Что?.. Я не знаю. У тебя же должен быть в это время, нет? Я его с обеда не видел.       Давида прошибло холодным потом. Пиздец. Где он может быть на закрытом, блядь, объекте?       Он быстрым, лихорадочным шагом обошел весь жилой блок. Заглянул в пустую, пахнущую слежавшейся книжной пылью библиотеку. Забежал в душевые, где с подтекающего крана монотонно, как китайская пытка, звонко капала вода, отдаваясь гулким эхом от желтушного кафеля. В сушилку, удушливо воняющую раскаленными обогревателями. Нигде. Ни единого гребаного следа.       Мысли в голове сталкивались, искрили и бились друг о друга, превращаясь в паническую, вязкую кашу. Что с ним? Вдруг у него не выдержало сердце? Его же вообще нормально ни разу не обследовали с момента задержания на предмет хронических патологий. И Давид — конченый, самовлюбленный кретин — один раз отвел его к недалекому фельдшеру и забил хуй. А если у Марка сломанные ребра срослись не так? Если острый обломок кости на фоне пропорол плевру, легкое сдулось, и Марк прямо сейчас где-нибудь задыхается? Ладно, допустим, не легкие, но это может быть инфаркт, правда ведь? От этого постоянного стресса он мог получить инфаркт и сейчас валяться без сознания.       А если он сам с собой что-то сделал? Если он решил покончить со всем разом, просто сломавшись от бесконечного психологического давления? Блядь, и кто в этом будет виноват? Это Давид его довел. Что он, сука, наделал?       Давид остановился посреди пустого коридора, беспомощно сжимая кулаки до побелевших костяшек. Воздуха катастрофически не хватало, легкие будто забило слизью. Он уже готов был сорваться обратно к дежурному, вырвать у него из рук рацию и орать в эфир код красной тревоги, поднимая весь внутренний наряд.       Давид рванул обратно в рабочий корпус. И на развилке чуть не сбил с ног Илью — одного из кураторов. Тот вышел на перекур.       — Илья! — Давид едва узнал свой собственный голос, похожий на дикий лай. — Ты Марка не видел?!       Илья неспеша выдохнул струю дыма.       — Видел. Его Михалыч в оборот взял час назад.       — Что? Какого хера?! Где он?       — Да в Цоколь увел, на склад, в морозилку, — Илья беспечно пожал плечами. — У них же пол криво залили. Тележки с тушами постоянно скатываются, сегодня утром опять кому-то из грузчиков ногу отшибло. Ну Михалыч и психанул, доложил Волкову, а тот сказал, что Вайберг как раз «архитектор-проектировщик», вот и припрягли его трап пересчитывать и плитку перекладывать.       Давид развернулся и сорвался с места так резко, что поток воздуха мазнул Илью по лицу.       Куда они его, блядь, засунули?! В морозилку?! Физически истощенного человека с переломанными ребрами?! Архитектора, который тяжелее карандаша и мышки ничего в руках не держал?! Какого хуя?! Почему его никто не поставил в известность?! Что за ебучее самоуправство?!       Давид с размаху рванул на себя тяжелую противопожарную дверь на лестничную клетку, едва не вырвав доводчик с корнем, и полетел по бетонным ступеням вниз. Он прыгал через три ступени, хватаясь за ледяные железные перила, рискуя в любую секунду сорваться, переломать ноги или свернуть шею.       Минус первый этаж — огромный продуктовый блок длительного хранения — представлял собой душный, мрачный лабиринт из широких кафельных коридоров, тянущихся неглубоко под землей. Здесь пронзительно воняло застоявшейся подвальной сыростью, едким аммиаком от компрессоров холодильных установок и отдающим железом запахом крови. Давид летел по коридору, лихорадочно выхватывая взглядом пластиковые таблички на массивных стальных дверях. «Овощной цех». «Сухой склад». «Инвентарная».       И наконец — широкая, двухстворчатая герметичная дверь, густо обитая седой, пушистой изморозью по краям уплотнителя: «Камера глубокой заморозки №2. Мясо».       Давид с разбегу навалился на массивный стальной рычаг-затвор, торчащий сбоку на створке. Он с силой, до хруста в плечах, надавил на ледяной металл вниз, срывая вакуумную блокировку. Внутренний механизм с тугим, ржавым лязгом отщелкнулся. Давид двумя руками рванул массивную дверь на себя, с противным треском отрывая намертво примерзший резиновый уплотнитель — раздался резкий, сухой звук рвущейся плотной ткани.       В лицо тут же плеснуло плотным, обжигающим холодом. Температура под минус двадцать мгновенно атаковала влажную кожу Давида, обдав лицо тысячами мелких ледяных игл. Воздух пах озоном, фреоном и специфическим тошнотворным душком сырого перемороженного мяса. Давид сделал короткий вдох, и мороз моментально обжег гортань, заставив его сцепить зубы до боли в челюсти. Давид почувствовал, как мышцы шеи натянулись, словно стальные тросы. Он шагнул внутрь, в белый, затянутый густой морозной дымкой полумрак.       Низкое, утробное гудение промышленных рефрижераторов мощно ударило по ушам, полностью заглушая его собственное загнанное дыхание. Огромные турбины вентиляторов под потолком натужно ревели, разгоняя ледяную взвесь по ангару. Давид сощурился, пытаясь пробить взглядом этот белый туман. На стальных подвесных крюках покачивались бледные, посиневшие, обезглавленные свиные и говяжьи туши с нашлепками фиолетовых штампов, отбрасывая длинные уродливые тени на покрытый инеем напольный кафель.       В самом конце прохода, спиной к нему, на коленях сидел человек.       Давид не сразу узнал его. Марк тонул в безразмерной, засаленной телогрейке — на лютом морозе она задубела, встав колом, как кусок картона. На голове криво сидела огромная рабочая ушанка с опущенными ушами, скрывающая лицо.       Марк сидел на коленях прямо на обледенелом полу, низко склонив голову, и судорожно обхватывал себя руками поперек живота, пытаясь сжаться в максимально тесный комок. Вокруг него был раскрошен старый бетон, а рядом валялся неподъемный на вид перфоратор — кабель от него змеился куда-то во тьму.       Давид замер. Сердце в груди пропустило один, второй удар, а холод, казалось, заморозил кровь в венах. Фигура в телогрейке не двигалась. Не реагировала ни на грохот открытой двери, ни на шаги.       Блядь. Вдруг он умер? Вдруг он прямо сейчас, пока Давид бегал по этажам, сделал последний слабый вдох, замерз тут к чертовой матери и умер, превратившись в кусок льда среди этих мясных туш?       — Марк!       Давид бросился к нему, поскальзываясь на промерзшем кафеле и отталкивая плечами висящие на пути каменные куски мяса.