My dearest friend.

С тех пор, как Александр окончил учёбу, в его жизни изменилось немногое. Когда‑то он и Аарон Бёрр были соучениками; их дружба началась ещё в военные годы и принесла с собой множество открытий. Именно благодаря Бёрру Александр обзавёлся приятелями, с которыми впоследствии не поддерживал близкой связи, но хранил тёплые воспоминания. То же самое случилось и с Берром: годы расторгли тесные узы и оставили в кипе приятных воспоминаний лёгкую грусть. Хотя они не прекратили общение вовсе, оно сократилось, и между ними образовалась зияющая пропасть. С возрастом у каждого появилось слишком много забот, и часть юношеских прелестей — вечеров в баре, стакана виски, ночных посиделок — осталась в прошлом. У Гамильтона — сын, у Бёрра — дочь. Семья, как водится, отнимала значительную часть личного времени. Как многим известно, ни Гамильтон, ни Бёрр не были домоседами, но если первый мог переложить большую часть обязанностей на прислугу, то второму такой возможности не выпало: он в одиночку воспитывал красивую дочь после гибели старшей Феодосии, ее матери. Как адвокат Александр считался безупречным. И не поспоришь: мужчина принимал любую информацию и умел превращать её в мощное орудие. У него всегда находилось тысяча слов, и редко случалось, чтобы последнее слово оставалось не за ним. Можно было бы сказать, что более высокомерного человека трудно было найти. Виной всему — его неудержимые амбиции. Он видел возможности в каждом начинании, и любое его дело рано или поздно становилось предметом бурных обсуждений, в центре которых неизменно оказывался он. Торжественно защищая свои идеи, он не позволял никому их опорочить. Начав с мелких дел, он быстро стал целиться выше — и однажды явился посреди ночи к двери Бёрра с лихорадочно горящими глазами и речью о реформе Конституции Соединённых Штатов. Молодой человек не щадил себя: появлялся снова и снова в неподходящее время, и моментами у Аарона это вызывало не раздражение, а лёгкую улыбку, которую Александр по‑разному толковал; чаще всего ему казалось, что друг так скрывает свою глубинную неприязнь. А может и не скрывал он не вовсе, а открытым жестом показывал, но это знать только самому мужчине. — Вы когда-нибудь спите, Гамильтон? — спросил Берр, опираясь на косяк двери и щурясь от света фонаря, вокруг которого плясали мотыльки. Ответ удивил его. — Покой — привилегия тех, кто доволен собой, — сказал Александр, и в этом голосе прозвучало нечто почти раздражённое. Тогда Бёрр, казалось, понял суть человека в одном предложении. Под рукой у этого блистательного оратора выходили горы документов — и почти столь же много отправлялось в пламя камина. Бумаги он оставлял на подумать или сжигал по смерти их нужности. Одна стопка особенно настораживала: небольшая по объёму, но по сути своей значимая. Он не жалел себя, переписывая, вычеркивая, начиная заново. Так возникли «Заметки федералиста» — документ, над которым трудились трое, но большей частью именно Александр. За шесть месяцев он создал пятьдесят одно эссе, неустанно защищая свои взгляды. Ответственный за основную идею документа, Гамильтон делал всё, чтобы работа попала в руки как можно большего числа людей и была одобрена. Он добивался этого практически собственной кровью. Но и это было лишь частью его стремлений — фрагментом головоломки, ведущей к величию. Александр всегда тянулся к звёздам. Наследие для него значило больше всего среди кип бумаг и бесконечных черновиков. Став государственным казначеем, он получил многое из желанного, но лишился покоя: работы прибавилось, заботы стали тяжелей, а времени для семьи — всё меньше. Быть политическим деятелем — работа непростая; хотя работая с Вашингтоном, он в общих чертах понимал устройство политической игры, далеко не всегда соглашался с решениями. Порою он практически ни с чем не соглашался, что ещё больше усложняло ему жизнь. Ожидание одобрения Конгресса в такие времена было настоящим адом. Он всё ещё горел идеями не только экономической политики, но и губернальной реформы, однако многие его документы так и не дошли до Конгресса. Александр считал: для некоторых предложений пока не время, поэтому откладывал их до лучших времён. Тем временем будни Элайзы текли в тягучей тоске. Муж всё чаще пропадал в кабинетах и на бесконечных совещаниях. Ему было мало того, что уже было, и она это понимала, но не всегда могла достойно принять. Если Александр бывал дома, он либо готовился к грандиозному событию, либо обсуждал его; торжественные приёмы у них проводились редко, но размахом: хозяин не жалел средств. Месяцы подготовки, слуги в суете переставляли мебель, примеряли занавеси, отмывали сервизы — и сами вечера утомляли сильнее подготовки. Громкие разговоры, сладковатые вина — всё это только усиливало её усталость. Когда Александр появлялся на людях, он неизменно оказывался в центре внимания — ослепительный, собранный и всё такой же отстранённый. Странно, что с годами он стал таковым: когда они познакомились с Элайзой на зимнем балу, он искрил неподдельным интересом, жаждой слушать и быть услышанным. Теперь же вечера устраивались ради вида, ради статуса или для обсуждения политических достижений. Часто Александр не удостаивал их присутствием, предпочитая работать в кабинете. Но этим вечером он решил уделить немного внимания красавице‑жене, давшей понять, что скучает в неприметном углу зала. — Ты уже устал от всего этого, — сказала Элайза, когда он подошёл к ней между тостами. — А кто ж не устал, — коротко ответил он, не отводя взгляда от бокала. Мысли его были где‑то далеко, не с ней. Она улыбнулась, как будто не расслышала. — Гости хотят поговорить с тобой о новых мерах в казначействе, — начала она, но Александр прервал её. — Пусть говорят, — тихо сказал он. — Иногда мне кажется, что я разговариваю с ними чаще, чем с тобой. — Ты ведь сам этого хотел, — мягко ответила она; в её словах звучало почти прощение. Её руки нежно потянулись взять его за руку, но он успел отойти: дипломат позвал его обсудить что‑то, и, улыбнувшись учтиво, ведомый политическим азартом, Александр удалился, оставив Элайзу ловить воздух, ещё тёплый от его недавнего присутствия. На один из таких вечеров пришёл и Бёрр. Для него подобные приёмы были редкостью — адвокатская жизнь редко вела в свет. Он порой завидовал успеху Александра, но без злобы, скорее с восхищением. Ему было трудно понять, как сирота‑иммигрант сумел достичь столь многого. Но Гамильтон достиг — и наблюдать за этим было и забавно, и поучительно. Бёрр полагал, что основным мотивом тяги Гамильтона к наследию была бедность, из которой тот выбрался собственным трудом. В танце кружились дамы, а иногда и мужчины, казавшиеся старше своих лет. Элайзу приглашали, но она вежливо отказывалась: улыбкой отводила разговоры от себя, не желая долго вступать в светскую беседу. Она пила немного; незавершённый бокал вскоре отправлялся на поднос слуги, который учтиво улыбался хозяйке и предлагал напитки остальным гостям. Зал шумел. Берр наблюдал издалека, как Александр спорил с очередным дипломатом — уверенно, быстро, почти вызывающе. Из‑за расстояния речь была неразборчивой, но по жестам можно было понять ход спора: Гамильтон не скупился на интонации и движения. За ним смотреть было и приятно, и непосильно: раздражённый человек долго не выдержал бы такого напора — а у Александра, казалось, не было иного пути. Кто‑то рядом прошептал: — Этот мужчина и вправду не знает, что такое скромность. Бёрр усмехнулся: — Александр одновременно невыносим и непобедим. Его взгляд время от времени задерживался на одиноко стоявшей Элайзе. Только недавно она была рядом с мужем, но как только тот погрузился в разговор, она осталась в стороне. Её стало жалко: ни одного праздника не было посвящено ей. В армейские годы Бёрр помнил, как Александр возвеличивал факт их свадьбы и говорил, что она — лучший дар небес. Тогда оставалось неясным, делал он это ради себя или ради публики. Сейчас же, спустя годы, всё выглядело по‑другому: брак казался скорее контрактом, выгодным мужчине, чем союзом по любви. Элайза не была счастлива, но терпела и улыбалась так ярко, что иногда казалось, будто всё в порядке. В конце концов Бёрр подошёл к ней, чтобы просто поговорить и скоротать скуку обычным диалогом: — Вы тоже устали от всего этого, миссис Гамильтон? — спросил он, сначала глядя на неё, а затем украдкой оглядывая зал. Она обернулась, её лицо оставалось спокойно‑сдержанным, слегка удивлённым; шанс поговорить с другом мужа для неё был благоприятным. — А разве вы нет, мистер Бёрр? — ответила она улыбкой, которую он не мог вспомнить откуда‑то ещё; спустя мгновение Бёрр понял: так же улыбается Скайлер, потерянная, но сейчас улыбка казалась искренней. — Может, совсем немного, — ответил он. — Здесь много людей, пришедших взглянуть на его великий ум, — тихо молвила она и посмотрела на подсвеченный силуэт Гамильтона, готовящегося к речи. В её глазах мелькнула еле уловимая печаль, но сама она улыбалась. — Не хотите ещё вина? Аарон согласился, и их беседа плавно перетекла на балкон; разговор лился словно река — неважно, о чём, но он продолжался несколько часов. Когда гости начали расходиться, стало ясно: они проговорили больше, чем полагалось. Бёрр попрощался, но спустя мгновение вернулся — он едва успел увидеть, как Элайза с досадой вздохнула и вновь слушала монолог мужа о чем‑то, ей не особенно интересном. Бёрр ушёл, унося с собой новую, тихую привязанность и оставляя за собой ощущение, что увидел Элайзу такой, какой никто другой давно не видел.