My dearest friend.

Дни тянулись мучительно долго — вязкой, тягучей чередой однообразия, где каждое утро повторяло предыдущее. Обыденные дела были просты, но бесконечная работа с бумагами давала о себе знать тупой болью в пояснице, словно напоминая о том, что спина хозяина дома уже давно потеряла прямоту. За письменным столом он неизменно сгибался, напоминая креветку, особенно в те месяцы, когда шла подготовка к дебатам — порой двух-, а то и трёхмесячным, без малейшего перерыва. Дебаты. Для Гамильтона это слово звучало почти магически. Для политиков — это было нечто сродни сражению не на жизнь, а на смерть. Умение грамотно и убедительно защитить свою мысль, добиться её одобрения — искусство, а поражение в таком поединке приравнивалось к смертельной ране. Александр верил в это свято. Поэтому он отдавал подготовке все силы, проводя за бумагами критически много времени. Шелест плотного, чуть шершавого пергамента ласкал слух, пробуждая странное эстетическое удовольствие — то, что даже в нём, в человеке разума и расчёта, вызывало тихое наслаждение. Но оно длилось недолго: спустя несколько часов его начинала терзать адская мигрень. Мыслей в голове было слишком много, чтобы вместиться без боли. Чтобы унять головную боль, он днём задвигал бархатные шторы, зажигал свечу — мягкий свет которой ложился на стол, не резал глаза и, как ему казалось, помогал сосредоточиться. Но он знал, что зрение его за последние годы заметно ухудшилось — и всё же не придавал этому значения. Сейчас было не до здоровья. На кону стояло одобрение его финансового плана — программы по укреплению государственного кредита и созданию Национального банка, представленной им в Конгресс в начале десятилетия. Хотя сам закон уже был принят, оппозиция — демократическо-республиканская партия Джефферсона и Мэдисона — не унималась, ставя под сомнение саму идею сильного федерального правительства. В скором времени предстояли новые слушания — теперь по плану акцизов и организации налогов, и Александр понимал: малейшая ошибка в аргументах может обернуться политической катастрофой. Он будет выступать против Томаса Джефферсона, недавно вернувшегося из Франции — где тот, по мнению Гамильтона, слишком вдохновился идеями якобинцев. Уже одно упоминание о нём вызывало у Александра неприятный холодок и мурашки от раздражения. С новыми политическими бурями приходили и личные перемены. Самой неожиданной из них, даже для него, стала новость: сестра Элайзы, Анджелика Скайлер, вышла замуж за богатого английского купца и вскоре уплыла в Лондон. «Он богат, но ужасно скуповат на эмоции, — писала она, — никто не сравнится с тобой в остроумии, мой Александр. Я буду ждать твоих писем». И действительно, с тех пор её голос он не слышал месяцами. Анджелика обосновалась за океаном, но писала часто — с тем же жаром, который был ей свойственен всегда. За окном послышался топот копыт. Александр поднял голову от бумаг. Он узнавал этот звук — почтовая повозка. Значит, прибыла новая корреспонденция. Сейчас Элайза, как обычно, принесёт письма — или, чего хуже, пошлёт сына. Второе раздражало сильнее: мальчика всегда было трудно выпроводить, а в последнее время — почти невозможно. Работа для Гамильтона всегда стояла выше семьи. Это был закон, непреложный и жёсткий. Как он и ожидал, через несколько мгновений раздался лёгкий стук — три коротких удара. Это была она. — Заходи, — коротко произнёс он, не отрываясь от бумаг. Элайза вошла, тяжело вздохнув — не от усталости, а скорее собираясь с силами. На деле же всему виной был спертый воздух: кабинет, куда не допускали слуг, пропитался смесью пыли, чернил и старых книг. От этого даже дышать было трудно. — Для тебя новые письма, — сказала она. — От Анджелики, от Аарона Берра и от Джорджа Вашингтона. Он кивнул, не поднимая взгляда: — Оставь их на столе. То, что от Джорджа, положи справа. Она выполнила просьбу, но не ушла. Взгляд её скользнул по комнате — по завалам бумаг, по перу, по стопке документов, что уже лежала на полу. Какой беспорядок, подумала она, но вслух не произнесла ни слова. Александр, почувствовав её молчаливое неодобрение, наконец поднял глаза, поправляя очки. — Тебе что-то ещё нужно? — раздражённо спросил он. Она не ответила сразу. Нервно провела рукой по подолу платья и подошла к окну, потянувшись к шторе. Скрипнул стул — Гамильтон вскочил и схватил её за запястье. — Ты знаешь, у меня снова мигрень, — начал он, но Элайза впервые осмелилась перебить: — Потому что ты не способен заставить себя отдохнуть, Александр! Ты работаешь в чудовищных условиях! Она выдернула руку, рывком распахнула штору и окно. В комнату ворвался свежий воздух, колыхнув пламя свечи. Гамильтон отшатнулся, раздражённо зажмурившись. — Уходи из моего кабинета, — выдохнул он хрипло. Тяжёлая тишина нависла сразу. Ещё миг назад было трудно дышать из-за спертости, теперь — из-за гнетущего напряжения. Александр не был жестоким человеком, но его хриплый, холодный голос мог резать больнее любого крика. Элайза не заплакала. Лицо её стало бесстрастным, взгляд — опущенным. Признавая вину, но не желая унижения, она молча развернулась и вышла, стук её каблуков эхом отозвался в груди мужа. Он остался один. Раздражение не отпускало, комом сжимая грудь. Вернувшись к столу, он взялся за штору и вновь закрыл окно, возвращая кабинету привычный полумрак. Пламя свечи дрогнуло. Взгляд зацепился за верхнее письмо — Анджелики, рядом с ним лежало другое, покрытое тонким слоем пыли. На нём стояли слова: «Моему дорогому другу. От Джона Лоуренса. 1779 год. Чарльстон.» Давнее письмо. Настолько давнее, что он и забыл о нём. Странно — вед ь он всегда вскрывал письма своего дорогого Джона…