Обнаженная правда

Глубокой ночью, когда за окном дождь стучал в стекло однообразную, убаюкивающую мелодию, дверь в комнатку Рона снова скрипнула. Он спал тяжёлым, беспробудным сном на узком диване, где ему снились обрывки кошмаров, в которых чёрные волосы смешивались с рыжими, а ядовитый смех заглушал тихие рыдания. Он не слышал, как дверь открылась. Не слышал тихих шагов. Но он почувствовал. Почувствовал, как диван под ним слегка прогнулся под новым весом. Сонное сознание, затуманенное болью и одиночеством, тут же выдало единственно возможный, самый очевидный и самый страшный вариант. Белла. Ледяной ужас пронзил его, даже не открывавшего глаз. Мускулы напряглись, готовясь оттолкнуть, защититься, сбежать. Он мысленно уже видел её торжествующую ухмылку, чувствовал её холодные пальцы... Он медленно, почти боясь, приоткрыл веки. И сердце его остановилось, а потом забилось с такой силой, что перехватило дыхание. Это была не она. В тусклом свете, пробивавшемся из окна, он увидел очертания её лица — милые, родные, такие знакомые до боли. Каштановые пряди волос рассыпались по его груди. Это была Гермиона. Она прилегла на него, уткнувшись лицом в его шею, её дыхание было ровным и тёплым. Она пришла. Облегчение, горячее и всепоглощающее, волной накатило на него, смывая остатки сна и страх. Он не произнёс ни слова. Не спросил, почему она здесь. Его руки, будто сами по себе, обняли её, прижали к себе крепче, с отчаянной, почти молитвенной нежностью. Он чувствовал, как её тело откликается, релаксируя в его объятиях. И тогда в нём что-то сорвалось. Не ярость, не животная страсть, которую он знал с Беллатрикс, а что-то другое. Глухая, накопившаяся за все эти месяцы тоска. Жажда не просто секса, а близости. Потребность не осквернить, а очиститься. Прикоснуться к тому, что было чистым, настоящим, его. — Гермиона, — его голос прозвучал хриплым шёпотом, полным мольбы и согласия. Его пальцы дрожали, когда он начал стягивать с неё платье. Он хотел её. Чёрт побери, как он хотел её. Не как добычу, не как трофей в своей порочной войне с самим собой, а как единственный якорь в бушующем море его падения. Он хотел чувствовать её кожу, слышать её вздохи, забыть в ней всё — и боль, которую причинил, и ту, что носил в себе. Это была не просто страсть. Это было землетрясение, извержение всего, что он так долго подавлял. С нежностью, смешанной с отчаянной силой, Рон перевернул Гермиону, прижав её спиной к прохладной поверхности дивана. Его пальцы, всё ещё дрожа, скользнули под подол её платья, нащупали тонкое кружево трусиков и, не церемонясь, сорвали их. — Рон... — успела прошептать она, но её протест утонул в его поцелуе — глубоком, влажном, полном немого вопроса и благодарности. Он стянул с неё платье, отбросил в сторону. Его руки скользнули к застёжке бюстгальтера. Щелчок — и её грудь освободилась. В тусклом свете её розовые, уже набухшие и твёрдые сосочки казались единственным ярким пятном в этом полумраке. Он склонился к одному из них, зажав его губами, и Гермиона издала сдавленный стон, впиваясь пальцами в его волосы. Он был внутри неё одним стремительным, уверенным движением. Не с болью, а с чувством возвращения домой после долгого, изматывающего пути. Из его груди вырвался низкий, скулящий стон наслаждения, смешанного с болью. Он закрыл глаза, погружаясь в ритм, пытаясь раствориться в этом мгновении, в ней, чтобы изгнать всех призраков. А в это время на улице, под холодным осенним дождём, стояла Тень. Беллатрикс прислонилась к мокрой стене подъезда, её чёрный плащ сливался с темнотой. Она не ушла. Она знала. Чуяла это нутром, своим извращённым, больным чутьём. Она знала, что её рыжий пёс, испугавшись одиночества, побежит искать утешения в своих старых, скучных игрушках. И она ждала. Её острый слух, обострённый магией и ревностью, улавливал сквозь стены и барьеры приглушённые звуки: сдавленный стон, скрип дивана, низкий, знакомый рык Рона. Её губы растянулись в медленной, беззвучной улыбке, в которой не было ни капли тепла. Лишь леденящее душу торжество и обещание мести. Она не вломилась внутрь. Не стала ломать его жалкие барьеры. Зачем? Она просто стояла и слушала. Слушала, как рушится его хрупкая надежда на искупление. Потому что она знала — он её. До самого конца. И эта ночь, эта жалкая попытка вернуться к прошлому, была лишь затишьем перед бурей, которую она обрушит на него. И когда он в изнеможении рухнет на подушку, думая, что обрёл спасение, её тень уже будет ждать его за порогом. Его движения были не яростными, а бесконечно медленными, почти церемонными. Каждое погружение было вопросом, каждое отступление — мольбой о прощении. Он смотрел в её глаза, искал в них ответ, тень былого доверия. Но для Гермионы эта нежность была пыткой. Её тело откликалось, предательски оживая под его прикосновениями, но душа разрывалась на части. Слезы, тихие и горькие, текли по её вискам, впитываясь в подушку. Она чувствовала его внутри себя — того самого мальчика, с которым мечтала о семье, о будущем. И она чувствовала его предательство — того мужчину, который променял её на тёмную, порочную страсть. — Рон... — её голос сорвался на прерывистый шёпот, полный отчаяния и боли. Она не могла больше выносить эту мучительную медлительность. Ей нужно было больше. Больше боли, чтобы заглушить боль душевную. Больше страсти, чтобы сжечь память. Её бёдра сами пошли навстречу его следующему движению, она резче, требовательнее насаживалась на него, заставляя его войти глубже. — Да... вот так... — прошептала она, сама не зная, чего просит — прощения или возмездия. Она плакала, а её тело двигалось в унисон с ним, участвуя в этом горьком, болезненном акте любви-ненависти. Она не могла ничего с собой поделать. Она всё ещё любила того Рона, который был где-то там, под слоями боли и измены. И эта ночь, это соединение, было одновременно и попыткой найти его, и болезненным напоминанием о том, что он, возможно, потерян навсегда. Рон видел её слёзы, чувствовал её отчаянные движения, и его сердце разрывалось. Он понимал. Он понимал всё. И единственное, что он мог сделать, — это продолжать, отдавая ей всё, что у него осталось: своё раскаяние, свою тоску и эту измученную, исковерканную, но всё ещё живую любовь. Первые лучи утреннего солнца робко пробивались сквозь занавеску, окрашивая комнату в серые тона. Гермиона осторожно приподнялась с дивана, стараясь не разбудить Рона. Он спал с выражением странного, хрупкого спокойствия, которого она не видела на его лице очень давно. На мгновение её сердце сжалось от чего-то, похожего на надежду, но тут же утонуло в ледяной пустоте. Слишком много было сломано. Слишком много боли. Она молча оделась, на последний раз взглянула на его спящую фигуру — последний призрак их общего прошлого — и вышла из квартиры, тихо прикрыв за собой дверь. Воздух в подъезде был холодным и спёртым. Она сделала несколько шагов к выходу, её мысли были тяжёлым, беспорядочным комом. И тогда из глубокой тени, от стены, отделилась фигура. Гермиона даже не успела удивиться. Не успела испугаться. Её мозг лишь зафиксировал знакомый, ненавистный силуэт и вспышку изумрудного света, вырвавшуюся из палочки Беллатрикс. — Авада Кедавра! Заклинание ударило Гермиону в грудь с такой сокрушительной силой, что не оставило места ни для мысли, ни для последнего вздоха. Она не поняла, что произошло. Не почувствовала боли. Её жизнь оборвалась в одно мгновение, между одним шагом и другим. Её тело безвольно рухнуло на грязный каменный пол подъезда, глаза, ещё секунду назад полные грустных мыслей, смотрели в пустоту, ничего не видя. Беллатрикс медленно вышла из тени. Она подошла к бездыханному телу, и её лицо исказила гримаса не просто торжества, а абсолютной, окончательной победы. Она тихо рассмеялась, коротко и беззвучно. — Никогда не вставай между мной и моей собственностью, девчонка, — прошипела она, глядя на мёртвую Гермиону. Затем она повернулась и бесшумно растворилась в утренних сумерках, оставив за собой лишь смерть и тишину. А в квартире, за тонкой стеной, Рон Уизли мирно спал на своём диване, всё ещё чувствуя на губах призрачный вкус её поцелуя и наивно веря, что утро принесёт хоть какую-то надежду. Он не знал, что его надежда уже лежала мёртвой в подъезде, и что следующий кошмар уже стучался в его дверь.