Обнаженная правда

Однажды, в пыли Колизея, старый воин сказал другому: «Мы, смертные, — всего лишь тлен и прах. Мы мечтаем воздвигнуть вечные памятники, высечь свои имена в истории, но в конечном счёте ветер времени стирает всё. Даже великий Рим, каким мы его знали, — лишь тень, искажённая прихотью нового императора». Но он не договорил главного. Самые прочные памятники мы воздвигаем не из мрамора, а из чувств. Самые глубокие шрамы оставляет не меч, а предательство. И самые страшные битвы происходят не на арене, у всех на виду, а в тишине собственной души, где нет зрителей, но на кону — всё. И когда рушатся последние опоры, когда от былой чести остаётся лишь горький привкус пепла, мы понимаем, что быть «тленом и прахом» — не самое страшное. Страшнее — стать рабом своих самых низменных инстинктов и наблюдать, как твоя собственная жизнь превращается в ту самую искажённую тень, уродливую карикатуру на всё, о чём ты когда-то мечтал. (отсылка к фильму про Марка Аврелия) Решение пришло внезапно, как удар молнии в ясном небе. После очередной ночи, когда Беллатрикс снова потребовала чего-то невозможного и извращённого, Рон, уже не в ярости, а с ледяным, бесповоротным спокойствием, выставил её за дверь. На этот раз не было битой посуды и громких проклятий. Была лишь тихая, неумолимая уверенность: этот ад должен закончиться, иначе он сгорит заживо, как мотылёк в пламени, которое его же и привлекло. Он начал ходить в Святой Мунго. Каждый день после работы. Он сидел у кровати Гермионы, часами, рассказывал ей о своих днях, о работе, извинялся, плакал. Но она была непробиваема. Лежала, отвернувшись к стене, с закрытыми глазами, и только чуть заметное напряжение в её плечах выдавало, что она не спит, а просто не желает его видеть. Она стала призраком в его жизни — молчаливым, живым укором, которого он не мог избежать. Отчаяние гнало его по извилистым, пыльным улочкам Косого Переулка, всё дальше от нарядных витрин, вглубь, где пахло старой пылью, сушёными жабами и чем-то ещё, тёмным и забытым. Он искал не волшебное решение, а хоть какую-то нить. И он её нашёл. Лавка называлась «Сердцевина Тьмы». Дверь была низкой, приходилось нагибаться. Внутри, в густом мареве ароматических курений, за столом, покрытым выцветшей бархатной скатертью, сидела старуха. Её лицо было похоже на сморщенное печёное яблоко, но глаза... глаза были молодыми, острыми и всевидящими, как у хищной птицы. — Входи, рыжеволосый, — её голос скрипел, как несмазанная дверь. — Я ждала тебя. В твоей судьбе пахнет гарью и предательством. Рон, не говоря ни слова, опустился на стул напротив. Он не успел ничего спросить, как её костлявые, холодные пальцы впились в его руку. — Две женщины. Огонь и вода. Свет и тьма, — зашептала она, её глаза закатились, показывая только белки. — Ты разрываешься между ними, как пёс между двумя костями. Но ни одна из них не твоя участь. Воздух в лавке сгустился, свечи погасли, и их заменил зловещий, фосфоресцирующий свет, исходивший от хрустального шара на столе. В его глубине заклубились тени. — Та, которую ты предал, не простит. Её молчание — это не молчание, а тихий звон клинка, что точится в ножнах. Она будет жить, но для тебя её больше нет. Рон сглотнул, по спине пробежали мурашки. — А та, что пришла ей на смену... — старуха скривила рот в ужасной ухмылке. — О, она не отпустит тебя так просто. Ты её трофей. Её доказательство, что даже свет можно запачкать. Она будет преследовать тебя в тенях, шептать тебе на ухо по ночам. Ты выгнал её из дома, но не из своей судьбы. — Что же мне делать? — выдохнул Рон, и его голос прозвучал как стон. Хрустальный шар вдруг потемнел, стал чёрным, как уголь. И в этой черноте проступил новый образ. Смутный, неясный. Две фигуры, стоящие рядом. Одна — высокая и тёмная, с лицом, скрытым в тенях. Другая... Старуха резко дернулась, её рука сжала его запястье так, что ему показалось, что хрустнут кости. Её голос стал громким, зловещим, полным нечеловеческого ужаса. — Твоё спасение... станет твоей погибелью! Та, кто протянет тебе руку, приведёт тебя к пропасти хуже смерти! Ты будешь спасён от одной тьмы... чтобы пасть в объятия другой, ДРЕВНЕЙ И НЕНАВИДЯЩЕЙ СВЕТ! Она откинулась назад, её тело затряслось в конвульсиях. Свет в шаре погас, в лавке воцарилась кромешная тьма и тишина, нарушаемая лишь её хриплым, прерывистым дыханием. Рон в ужасе выбежал на улицу, под холодный, пронизывающий до костей дождь. Он стоял, прислонившись к мокрой стене, и его трясло. Слова гадалки жгли его мозг. «Твоё спасение станет твоей погибелью». Это не был ответ. Это был новый, ещё более страшный приговор. Выхода не было. Ни в прошлое, ни в будущее. Только тьма, что позади, и тьма, что впереди. И он, застывший на пороге между ними, понимая, что любое движение будет шагом в бездну. Рон стал одержим. Лавка «Сердцевина Тьмы» превратилась для него в наркотик. Каждый день он приходил к старухе, умоляя, требуя, суля золото. Он должен был знать. Кто эта «древняя тьма»? Была ли это сама Беллатрикс, чья душа казалась ему самой тёмной бездной? Или нечто худшее? Старуха с каждым разом становилась всё мрачнее и неприступнее. Её ответы были обрывками кошмаров, вырванными из самого сердца потустороннего ужаса. — Она не та, за кого себя выдаёт, рыжеволосый, — шипела она, вглядываясь в дым от гниющих трав. — Та, что с чёрными когтями, лишь отражение в луже. Тень от другой, большей тени. Ты ищешь змею под ногами, не видя дракона в небесах. — Кто этот дракон? — в отчаянии вопрошал Рон. — Тот, чьё имя высечено на костях мира. Тот, кто спит в камне и жаждет тепла живой крови. Твоя кровь, рыжеволосый... твоя кровь для него — как мед для пчелы. Он почуял её запах через разрыв, что ты сам и создал. Как-то раз, вглядевшись в чашу с мутной водой, она вдруг отшатнулась, опрокинув её. — Он уже здесь! Он смотрит на меня твоими глазами! — закричала она, указывая на Рона дрожащим пальцем. — Уходи! Не возвращайся! Ты несешь его, как чуму! Этот последний визит оставил в его душе ледяную пустоту. Он брел по Косому Переулку, не видя ничего перед собой, с головой, полной образов драконов, древних существ и своей собственной крови, ставшей приманкой. И тогда он увидел её. Беллатрикс стояла посреди аллеи, словно материализовавшаяся из его самых дурных предчувствий. Она была неподвижна, её чёрное платье сливалось с сумерками. На её лице играла знакомая, безумная улыбка. — Искал ответы у старых костей, мой рыжик? — её голос был сладок, как яд. — Напрасно. Все ответы — здесь. Рон, не думая, движимый слепым ужасом и яростью, попытался оттолкнуть её, пройти мимо. — Отстань, Белла! Я не хочу тебя видеть! Но она не сдвинулась с места. Вместо этого её пальцы скользнули к застёжкам корсета. Один щелчок. Второй. Третий. — Тогда посмотри на то, что ты действительно хочешь, — прошептала она. И она сбросила платье. Оно упало к её ногам чёрным, безжизненным облаком. Она стояла перед ним абсолютно голая, бледная, как труп, на глазах у всего Косого Переулка. Прохожие гоблины, а за ними и несколько волшебников, застыли в шоке, а затем с визгом и криками бросились врассыпную, спотыкаясь и налетая друг на друга. Словно сама Леди Смерть явилась им в назидание. Но Беллатрикс не обращала на них никакого внимания. Её взгляд был прикован к Рону, пылая тёмным, абсолютным триумфом. — Видишь? Мне нечего скрывать. Вся я — перед тобой. Вся твоя тьма. Медленно, не отрывая от него глаз, она провела рукой по своему плоскому животу, ниже, к смуглой вульве. Её пальцы начали двигаться, лаская, втирая в кожу эту демонстрацию, это осквернение публичного пространства. Она смотрела прямо на него, и в её глазах не было ни капли стыда, лишь дикая, хищная власть. А затем, всё с той же леденящей душу театральностью, она раздвинула пальцы и резким, почти яростным движением вставила в своё влагалище сразу три пальца. Её тело слегка выгнулось, и она издала низкий, хриплый стон, но её глаза по-прежнему были прикованы к нему, не мигая, пожирая его шок, его отвращение, его предательское, непроизвольное возбуждение. — Вот он, твой ответ, Уизли, — выдохнула она, двигая пальцами внутри себя. — Не в пыльных книгах и не в бормотаниях старух. Он здесь. В плоти. В боли. В том, как ты ненавидишь себя за то, что хочешь этого. Я и есть твоя судьба. И никакая древняя тьма не сравнится с той, что ты уже нашёл во мне. Рон стоял, парализованный. Его разум кричал, требовал бежать, отвернуться, заткнуть уши от её хриплых стонов. Он не хотел этого. Он ненавидел её в этот момент, ненавидел ту власть, которую она над ним имела, ненавидел себя за слабость. Но его тело было предателем, давно отравленным её ядом. Волна жара, знакомая и постыдная, накатила на него, смывая все доводы рассудка. Кровь прилила к паху, наполняя его, заставляя член напрячься и подняться, будто живое существо, обладающее собственной волей. Он чувствовал, как ткань брюк сдавливает его, и это давление было невыносимым. Его пальцы, холодные и дрожащие, будто сами по себе, потянулись к ширинке. Он не смотрел на прохожих, его взгляд был прикован к ней, к её бледному телу, к её пальцам, движущимся внутри себя, к её лицу, искажённому гримасой наслаждения и власти. Щелчок застёжки прозвучал оглушительно громко в оглушительной тишине, которую создало её безумие. Он расстегнул ширинку, и его рука судорожно вцепилась в свой возбуждённый, почти болезненно твёрдый член. Он начал дрочить. Прямо там, на грязном тротуаре Косого Переулка, под отступающими в ужасе взглядами последних ошеломлённых зевак. Его движения были резкими, отчаянными, лишёнными всякого удовольствия — лишь животная потребность, физиологический отклик на этот шокирующий, развратный спектакль. Он не видел никого вокруг. Только её. Только её торжествующий взгляд, который, казалось, говорил: «Смотри, ты такой же грязный, такой же испорченный, как и я. Ты мой». Вдали послышались крики, топот ног. Кто-то из бежавших прохожих нашёл в себе смелость и здравый смысл позвать авроров. — Авроры! Идут авроры! — пронеслось по переулку. Но для Рона и Беллатрикс это был просто фоновый шум. Их мир сузился до этого порочного круга: её демонстративная мастурбация и его ответная, унизительная дрочка. Это был танец двух саморазрушающих душ, достигший своего самого низкого, самого публичного дна. Беллатрикс, услышав крики, лишь громче рассмеялась, её движения стали ещё более размашистыми и вызывающими. — Смотри, как они бегут, мой падший герой! — выкрикнула она, её голос сорвался на визгливую ноту. — Они бегут от правды! От нас! Рон ничего не ответил. Он просто стоял, сжав свой член в кулаке, его тело двигалось в такт её похабному представлению, а в душе была лишь чёрная, всепоглощающая пустота, понимание, что он пересёк последнюю черту. И пути назад уже не было. С подавленным, сдавленным стоном, больше похожим на предсмертный хрип, Рон достиг пика. Волны судорожного наслаждения, смешанного с всепоглощающим стыдом, выбили из-под ног последнюю опору. Он кончил, и это было похоже на извержение всей грязи, что копилась в его душе все эти недели. Но для Беллатрикс и этого было мало. Пока его тело ещё содрогалось в послеклимактерической истоме, она, не дав ему опомниться, потянулась к нему. Её тонкие пальцы обхватили его всё ещё пульсирующий член, испачканный его же семенем. Она прильнула к нему губами, не как к любовнику, а как к источнику своей власти, и начала жадно, с хриплыми всхлипами, высасывать из него остатки его воли, его достоинства, его самого. Вся эта грязь, это порочное цирковое представление, разворачивалось на глазах у всех. Именно в этот момент, рассекая толпу, прибыли авроры. Трое. Их мантии гордо развевались, палочки были наготове. Они ожидали всё что угодно — потасовку, тёмное колдовство, розыск преступника. Но не это. Они застыли в полном, абсолютном недоумении, взирая на сцену, которую их мозг отказывался обрабатывать. Один из них, молодой парень с бледным, как мел, лицом, невольно выдохнул: — Мерлинова борода... Они что, под кайфом? Или это какой-то новое изощрённое проклятие? Его напарник, более опытный аврор по имени Гаррик, суровый мужчина с сединой на висках, лишь покачал головой, сжимая волшебную палочку так, что костяшки пальцев побелели. — Хуже, Дэвис. Это не колдовство. Это... человеческое падение. Настоящее. Их третий товарищ, женщина по имени Элоди, с отвращением отвела взгляд. — Что нам делать? Арестовать за... за нарушение общественного порядка? Пока они перешёптывались, пытаясь найти в Уставе хоть какую-то статью, подходящую для этого кошмара, Рон, казалось, достиг точки кипения. Услышав их голоса, видя их осуждающие взгляды, вся его ярость, стыд и отчаяние вырвались наружу в одном низком, зверином рыке. Он оттолкнул Беллатрикс от своего члена, схватил её за острые плечи и с силой вдавил в ближайшую кирпичную стену. Воздух вырвался из её лёгких с шипением, но на её лице расцвела улыбка победительницы. Она знала, что это — его последний акт отчаянного самоутверждения. Не говоря ни слова, не глядя на авроров, Рон направил свой член, всё ещё влажный от её слюны и его спермы, и одним резким, яростным движением вошёл в неё. Он начал трахать её, вжимая в холодную, шершавую стену, его движения были не страстными, а грубыми, почти карающими. Каждый толчок был попыткой убить демонов внутри себя, вытравить память, уничтожить тех, кто на это смотрит. Беллатрикс вскрикнула, но не от боли — это был крик триумфа. Её ноги обвились вокруг его бёдер, её руки впились в его спину, притягивая его ближе, принимая его ярость, как должное. Авроры стояли в полном ступоре. Их волшебные палочки были бесполезны. Они могли обезвредить темного волшебника, но как остановить это публичное, добровольное самоуничтожение? Гаррик мрачно выдохнул, опуская палочку. — Ничего не поделаешь. Вызывайте команду по работе с нестабильной магией и... и, блин, накиньте на них хоть какой-нибудь маскировочный купол, пока кто-нибудь из начальства не прошел мимо. Это позорище для всего Министерства. Они наблюдали, как Рон Уизли, герой войны, с диким, потерянным лицом трахал Беллатрикс Лестрейндж, самую одиозную убийцу, у стены в Косом Переулке, а вокруг них уже начинал формироваться полупрозрачный магический купол, скрывая это зрелище от глаз новых зевак, но не от их общего позора. *** Воздух в их старой гостиной был неподвижным и спёртым, будто в нём застряли все несказанные слова и несделанные выборы. Гермиона стояла на пороге, и её сердце бешено колотилось, но не от любви, а от адреналина и леденящей ярости. Она думала, что всё кончено, что она нашла в себе силы смириться и двигаться дальше. Она пила утренний кофе, листая «Пророк» с отстранённым любопытством, и... мир снова рухнул. Колдография была размытой, сделанной наспех, но от этого не менее чудовищной. Бледная, худая спина Рона, его ягодицы, обнажённые перед всем миром. И прижатая к грязной стене фигура Беллатрикс, её профиль с тем самым выражением дикого, победного экстаза, которое преследовало Гермиону в кошмарах. Заголовок кричал: «ГЕРОЙ ИЛИ ПОЗОР? Падение Рона Уизли». Её психический мир, так кропотливо выстроенный за недели терапии и самоистязаний, снова треснул по швам. Это было уже не личное предательство. Это было публичное унижение. Позор, который пал и на неё, его бывшую невесту. Скандал в Министерстве был оглушительным. Его сняли с должности аврора мгновенно, даже не дав оправдаться. «Несовместимо с образом и честью Министерства» — сухо гласила официальная бумага. И теперь она была здесь. В их когда-то общем доме, который теперь пахнет одиночеством, пылью и пивными бутылками, валявшимися у дивана. Рон сидел в кресле, уставившись в пустоту. Он был бледен, небрит, глаза запали. Он выглядел так, будто его вывернули наизнанку и оставили сохнуть на солнце. Он даже не вздрогнул, когда она вошла. — Гермиона, — его голос был хриплым и пустым. — Пришла посмотреть на развалины? Она закрыла за собой дверь и медленно прошла в комнату, не сводя с него холодного, оценивающего взгляда. — Я пришла, чтобы поставить точку, Рон. Настоящую. Не ту, что была в больнице. Не ту, что была, когда я застала вас здесь. Эту историю нужно сжечь дотла. Она достала из сумочки смятый экземпляр «Ежедневного пророка» и бросила ему на колени. Газета шлёпнулась с тихим, обвиняющим звуком. — Я пережила твою измену. Я пережила попытку суицида. Я пыталась собрать себя по кусочкам. Но это... — она ткнула пальцем в колдографию, её рука дрожала. — Это уже не про нас. Это про то, кем ты стал. И это видят все. Рон не посмотрел на газету. Он смотрел на неё, и в его глазах была бездонная мука. — Я не знаю, что на меня нашло, — прошептал он. — Это... это был не я. — Нет, Рон! — её голос впервые за вечер сорвался на крик, полный горькой правоты. — Это и есть ты! Тот, кто позволил этому случиться! Тот, кто выбрал этот ад! Ты не стал её жертвой, ты стал её соучастником! Добровольным! Она сделала шаг вперёд, её глаза горели. — Ты знаешь, что самое ужасное? Глядя на эту колдографию, я не почувствовала даже боли. Лишь одно... омерзение. И жалость. Мне жалко того парня, в которого я была влюблена. Потому что его больше нет. Рон закрыл лицо руками, его плечи затряслись. Но слёз, казалось, уже не осталось. — Что же ты хочешь услышать? Что я сожалею? Я разрушил всё. Нашу любовь, свою карьеру, своё будущее. Я уничтожил себя. Ты счастлива? — Нет, — тихо ответила Гермиона. — Я свободна. И я пришла сказать тебе, чтобы ты больше никогда не пытался со мной связаться. Ни письмом, ни через друзей, ни мысленно. Ты для меня мёртв. Окончательно. И я пришла на свои собственные похороны. Похороны нашей любви. Она повернулась и пошла к выходу. На этот раз в её движениях не было ни шаткости, ни сомнений. Лишь холодная, стальная решимость. — Прощай, Рон. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком. Рон остался сидеть в тишине, в центре руин своей жизни, под пристальным взглядом своей собственной улыбающейся фотографии с Гермионой на стене. И на этот раз он понял — пути назад действительно не было. Она поставила точку. Самую жирную и бесповоротную. *** Прошло несколько месяцев. Серая, унылая жизнь Рона текла по заведённому кругу: тесная съёмная комнатка у маглов, работа консультантом в магазине бытовой техники, где он день за днём объяснял покупателям разницу между моделями кофеварок, и одинокий вечер с бутылкой дешёвого пива перед телевизором. Он слышал слухи, что Беллатрикс нашла себе новую «забаву» — какого-то бывшего Пожирателя Смерти, выпущенного по амнистии. Казалось, этот кошмар остался позади. Он чах, медленно и верно, как растение без солнца. И вот однажды вечером, когда он тушил окурок в подставке от прошлогодней ёлки, в дверь постучали. Он открыл, не ожидая никого, и замер. На пороге стояла Гермиона. Без пальто, в лёгком платье, будто выбежала из дома, не думая. Её лицо было мокрым от слёз, а в глазах стояла такая знакомая, давно забытая боль. — Я не могу... — её голос сломался на первом же слове. Она смотрела на него, словно видев призрак, и её всю затрясло. — Я пыталась, Рон. Клянусь, я пыталась всё забыть, жить дальше... Но я не могу. Каждая улица, каждая шутка, каждый запах... всё напоминает о тебе. Слёзы текли по её щекам ручьём, беззвучно, отчаянно. Вся её выстроенная стойкость, вся ярость и презрение — всё рассыпалось в прах, обнажив незаживающую, кровоточащую рану. Рон стоял, не в силах пошевелиться, не в силах вымолвить слово. Его сердце, которое он считал мёртвым, вдруг забилось с такой силой, что перехватило дыхание. — Гермиона... — это было не имя, а стон, полный всего накопленного горя и вины. И тогда она сделала шаг вперёд и просто уткнулась лицом в его грудь. Её плечи содрогались от беззвучных рыданий. Он почувствовал знакомый запах её волос, и что-то в нём окончательно надломилось. Его руки, сперва нерешительно, а потом с отчаянной силой, обняли её. Он прижал её к себе, зарылся лицом в её каштановые волосы, и его собственные слёзы, горькие и очищающие, потекли по его щекам. Они стояли так в дверном проёме его убогой квартиры — два сломанных человека, пытающихся найти друг в друге спасение от самих себя. — Прости меня, — хрипло прошептал он, сжимая её так, будто боялся, что она исчезнет. — Прости, я был слеп, я был дурак... Она ничего не ответила, лишь сильнее вцепилась в его рубашку. В этот момент, самый ранимый и полный надежды, из прихожей раздался тихий, знакомый до боли смешок. — Ну что, мои любовные птички, воссоединились? Они резко отпрянули друг от друга. В дверном проёме, прислонившись к косяку, стояла Беллатрикс. Она была вся в чёрном, её глаза блестели в полумраке, как у хищной кошки. Она смотрела на них с тем же самым безумным, торжествующим выражением, что и в тот день в Косом Переулке. — Я почуяла, что мой рыжий заскучал, — её голос был сладким ядом. — И, похоже, не зря. Нашёл себе утешение в старой, скучной книжке. Гермиона застыла, её лицо вытянулось от шока и возрождающейся ненависти. Рон ощутил, как по его спине пробежал ледяной холод. Старая рана, которую он считал затянувшейся, снова разверзлась, грозя поглотить его целиком. Он стоял между ними. С одной стороны — его прошлое, его искупление, его шанс снова стать человеком. С другой — его падение, его страсть, его тёмное, порочное чистилище. Его взгляд метнулся от залитого слезами, полного надежды лица Гермионы к ядовитой, обещающей вечный ад улыбке Беллатрикс. И в его глазах читалась только одна мысль: «Я не знаю...» Воздух в тесном подъезде мгновенно наэлектризовался. Ядовитое спокойствие Беллатрикс было тем фитилём, который поджёг пороховую бочку в душе Гермионы. — Авада Кедавра! — прошипела Беллатрикс, её палочка метнулась вперёд без всякого предупреждения. Но Гермиона была готова. Годы войны, рефлексы, отточенные в бою, сработали быстрее мысли. — Протего! — щит взметнулся перед ней, поглотив смертоносный зелёный луч и осветив стены ослепительным золотым светом. Война началась. — Я сделаю из тебя коврик для своего нового логова, девчонка! — взревела Беллатрикс, и стена взорвалась рядом с ней, осыпая Гермиону кирпичной крошкой. — Редукто! — ответила Гермиона, и заклинание сорвало со стены штукатурку и обнажило кирпичи, едва не попав в Беллатрикс. Рон стоял, прижавшись спиной к стене, его палочка была в руке, но беспомощно опущена. Его разум разрывался. За кого заступиться? За женщину, которую он любил всю жизнь и которую предал? Или за ту, что стала воплощением его самого тёмного падения, его болезни, от которой он пытался излечиться? Каждый проклятый залп отзывался в нём адской болью. — Перестаньте! — закричал он, но его голос потонул в грохоте взрывов и свисте заклинаний. Беллатрикс, используя своё мастерство в тёмных искусствах, атаковала с изощрённой жестокостью. Она посылала режущие заклятья, которые оставляли глубокие шрамы на стенах, и заклинания боли, от которых Гермиона с трудом уворачивалась. Но Гермиона, умная и точная, использовала тактику. Она не пыталась пересилить её грубой силой. Она ждала. И её момент настал. Беллатрикс, уверенная в своём превосходстве, на мгновение открылась для мощной атаки. — Петрификус Тоталус! — выкрикнула Гермиона, и её заклинание, словно невидимая стальная сеть, набросилось на Беллатрикс. Тёмная волшебница окаменела на полпути, её тело неестественно выгнулось, а затем с грохотом рухнуло на пол. Не теряя ни секунды, Гермиона ринулась вперёд. Она не стала связывать её — она пригвоздила её к полу мощным заклятием «Заколдованные гвозди», которое намертво пришпилило мантии Беллатрикс к деревянным доскам. Гермиона встала над ней, её грудь вздымалась, в глазах горел холодный, убийственный огонь. Она приставила остриё своей палочки прямо к горлу Беллатрикс, в ямочку у основания шеи. — Я убью тебя, пидораска, — прошипела она, и в её голосе не было ни капли сомнения. Это был голос не Гермионы-ученицы, не Гермионы-министра, а Гермионы-солдата, видевшей слишком много смертей. — На этот раз навсегда. Глаза Беллатрикс, полные бешенства, сверлили её. Она не могла пошевелиться, но её ненависть была почти осязаемой. И тут вмешался Рон. Не раздумывая больше, движимый инстинктом, который был сильнее любого разумного довода, он ринулся вперёд. — Гермиона, нет! — его руки обхватили её сзади, он оттащил её от лежащей женщины, хотя она отчаянно сопротивлялась. — Не стоит! Она не стоит того, чтобы ты стала убийцей! — Пусти меня, Рон! Она этого заслуживает! — НЕТ! Он с силой втянул её в квартиру, захлопнув дверь с таким грохотом, что с потолка посыпалась штукатурка. Не отпуская её, он дико огляделся, его палочка описала в воздухе сложную траекторию. — Фиделиус! Каватикулум! Протего Хоррибилис! — он выкрикивал заклинания барьеров одно за другим, его голос дрожал от натуги и адреналина. Стены квартиры на мгновение озарились голубоватым свечением, воздух затрепетал, насыщаясь защитной магией. Снаружи, из-за двери, донёсся яростный, безумный вопль Беллатрикс, которую они оставили пригвождённой к полу в подъезде. Потом послышался звук рвущейся ткани и тяжёлые, удаляющиеся шаги. Она высвободилась. Но теперь дверь была для неё крепостью. Рон, наконец, отпустил Гермиону. Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша, в центре квартиры, за стенами, которые теперь были защищены от одного кошмара, но внутри которых бушевал другой. Он спас Гермиону от убийства. Он спас Беллатрикс от смерти. Но что он сделал с их с Гермионой будущим? И был ли он теперь в безопасности от мести женщины, которую только что унизил и бросил? За дверью стихли шаги Беллатрикс, но её ядовитое присутствие витало в воздухе, как миазмы. Рон, всё ещё тяжело дыша, смотрел на Гермиону. Она стояла, отвернувшись к окну, её плечи были напряжены, а пальцы сжимали подоконник так, что костяшки побелели. — Гермиона... — его голос прозвучал хрипло и неуверенно. Он сделал шаг вперёд, его рука инстинктивно потянулась к ней, но замерла в воздухе, не решаясь прикоснуться. — Она ушла. Барьеры... они продержатся. Она не ответила. Молчание было хуже любого крика. — Я не позволил тебе её убить не потому, что защищал её, — заговорил он снова, отчаянно подбирая слова, которые могли бы всё исправить, склеить осколки. — Я защищал тебя. Твою душу. Ты не убийца. Ты... ты свет. Ты всё, что во мне осталось хорошего. Гермиона медленно повернулась. На её лице не было слёз, лишь ледяная, иссушающая усталость. — Хорошего? — она горько усмехнулась. — Ты предал это «хорошее». Ты растоптал его в грязи с ней. А сейчас... ты просто боишься остаться один. В полном одиночестве, на развалинах всего, что ты построил и разрушил. Её слова попали в самую точку, и он почувствовал, как сжимается горло. Она была права. Ужасно права. Он остался у разбитого корыта. Карьера уничтожена, репутация втоптана в грязь, а душа разорвана между призраком светлого прошлого и тенью тёмного настоящего. И единственный якорь, который он видел в этом шторме, — это она. — Да, я боюсь, — признался он с потрясающей искренностью, глядя на неё. — Боюсь этой пустоты. Боюсь себя. Но я хочу... я должен попытаться. Попытаться всё исправить. Вытеснить её. Выжечь каждое воспоминание, каждый след, который она во мне оставила. Я хочу вернуться к тебе. Стать тем, кем я был. Он смотрел на неё с такой мольбой и отчаянием, что даже её заледеневшее сердце дрогнуло. Это была не ложь. Он действительно этого хотел. В этот момент он верил в это сам. Гермиона смотрела на него, и в её глазах шла борьба. Ненависть и жалость. Любовь, которую невозможно было просто выключить, и боль, которую невозможно было просто простить. Она видела его искренность, но также видела и пропасть, которую он прорыл между ними. — Ты не можешь просто «вытеснить» это, Рон, — тихо сказала она. — Это как шрам. Он останется навсегда. И я... я не знаю, смогу ли я каждый день смотреть на этот шрам и не вспоминать, как он появился. Она отвернулась и медленно пошла к двери. Её рука легла на ручку. — Гермиона, подожди... — его голос сорвался. Она обернулась. В её взгляде не было ни надежды, ни ненависти. Лишь бесконечная печаль и усталость. — Я не знаю, Рон. Я не знаю, есть ли у нас шанс. Но... я подумаю. И она вышла, снова оставив его одного. Но на этот раз в её словах не было окончательности. Была крошечная, слабая, как росток сквозь асфальт, щель — возможность. Возможность долгого, мучительного и, возможно, бесплодного пути к искуплению. Он стоял в центре тихой квартиры, за барьерами, которые защищали его от одной тьмы, в то время как другая тьма, внутренняя, продолжала точить его изнутри. Битва была проиграна, но война за его душу ещё не закончилась. L'amore non è una fiamma che si riaccende con un semplice desiderio. A volte, è una cicatrice che rimane, un promemoria silenzioso di tutto ciò che è andato perduto. E la redenzione non è una destinazione, ma un sentiero oscuro e solitario, che a volte percorriamo semplicemente per abitudine, avendo dimenticato come si fa a smettere. Любовь — это не пламя, что вспыхивает вновь от простого желания. Порой, это шрам, что остаётся навсегда, безмолвное напоминание обо всём, что было утрачено. А искупление — это не пункт назначения, а тёмный и одинокий путь, который мы порой продолжаем проходить просто по привычке, забыв, как остановиться.