Fingers

Элисон повторила вопрос, будто звук её собственного голоса мог заставить реальность дрогнуть и стать менее липкой, менее неправильной. Слова застряли в горле, как осколки стекла, хрип сорвался наружу — короткий, сухой, будто выдох сквозь пыль. - Сет, где Кевин?! - голос сорвался на последнем слове, стал слишком высоким, чужим. Она уже натягивала джинсы на голое, холодное тело, босыми ступнями наступая на разбросанные по полу вещи. Свет от экрана бил по глазам, неоновой синевой прорезал тьму комнаты, делая всё ещё грязнее, ещё реальнее. - Я… я не знаю, - сказал Сет. Шепотом, будто каждое слово было куском бетона, который ему приходилось проглатывать. Из динамиков донеслось дыхание - прерывистое, сиплое, как будто воздух вокруг был тяжелее обычного. Она представила, как он сидит там, сгорбленный с побелевшими пальцами, вцепившимися в край стола, с глазами, полными той пустоты, что появляется у людей, когда всё уже случилось. - Эндрю тебя прибьёт, - выдохнула она, даже не думая, просто рефлекторно, будто слова сами рванули наружу, прорываясь сквозь сдавленный воздух. Голос был не крик - больше судорога, как если бы страх сам говорил её ртом. Она наспех натянула куртку, едва попала в рукава, и выскочила из дома - босиком, на холодный бетон крыльца, где воздух казался густым, как дым, и лип к коже, не давая дышать. Экран за её спиной ещё горел. Сет всё ещё был там, по ту сторону, с побледневшим лицом и глазами, в которых ничего уже не отражалось. Кажется, он только и думал об этом - об Эндрю, о том, что тот придёт, найдёт, даже если спрятаться под землю. Потому что в его голосе, когда он наконец издал тот странный, жалкий звук, было не просто сожаление - это был срыв, хныканье человека, который уже понял, что конец близко и спасения нет. Да, возможно, Элисон и правда верила, что Сет что-то сделал с Кевином. Не до конца, но где-то глубоко, между сердцем и желудком, там, где обитают мерзкие, липкие догадки, она чувствовала это. Но какая, к чёрту, теперь разница? Даже если нет - даже если Кевин жив, даже если всё окажется ошибкой, что это изменит? Всё равно - слишком поздно. — Я еду. Где ты сейчас? — сказала она быстро, будто слова сами вылетали, пока пальцы уже шарили по карманам, проверяя ключи, телефон, документы, всё подряд. Голос дрогнул только на последнем слове, гул мотора заглушил остатки интонации, и она не услышала, как собственное дыхание срывается на короткие рывки. — В общежитии... — ответил он. Секунда паузы. — Метта и Нила тут нет. Он произнёс это тихо, почти беззвучно, как будто между зубами застрял страх и не даёт говорить. На том конце было что-то липкое, неприятное — этот особый, глухой ужас, который не кричит, не просит о помощи, просто сжимается в комок и ждёт. И в этом ожидании было что-то ещё хуже, чем сама паника. Элисон не стала ничего больше спрашивать. Звук оборвался — не в том смысле, что она нажала «сброс», а будто разговор сам умер. На мгновение осталась только тишина, густая, как будто воздух стал вязким. Потом — треск, глухой грохот, будто что-то рухнуло. Возможно, Сет задел рукой стол, или телефон, или — может быть — ту безделушку, что она когда-то ему подарила. Элисон не испытала ничего. Ни жалости, ни раздражения. Всё это уже обесценилось — вещи, слова, их прежние связи. Пусть бьёт, ломает, крушит хоть всё к чёрту — это всё равно лучше, чем если б Эндрю пришёл сам. Потому что если бы пришёл Эндрю, разбили бы не стекло и не фарфор, а лицо. И уже никто бы ничего не собирал обратно. И, наверное, проезжая мимо круглосуточного алкомаркета, мысль свернула ей голову где-то между выхлопом и неоном — взять что-то крепкое, дешёвое, обжигающее, чтобы хоть как-то оправдать происходящее. Алкоголь в тот момент казался почти логикой, почти решением. Выпить — чтобы оплакивать смерть, если Сет всё-таки убил Кевина. Или выпить — чтобы оплакать уже Сета, ведь теперь всё шло именно к этому: Эндрю рано или поздно найдёт его, и тогда уже можно будет поднимать стакан за упокой. Знак «24 часа» мигнул на стекле, осветил её лицо на секунду, и она увидела в отражении что-то уставшее, без выражения, как будто всё это — не с ней. Дорога обратно тянулась вязко, будто время растягивалось. Она даже не заметила, как оказалась у общежития. Только мотор стих, и наступила тишина — такая, что в ней слышно, как бьётся сердце где-то в животе, не в груди. Сет стоял у входа. Сгорбленный, с потухшими глазами, в той же одежде, что вчера. От него несло спиртом, не просто запахом — целой стеной, глухой и липкой, будто он пропитался им изнутри. Когда он шагнул к ней и вцепился руками в плечи, запах ударил сильнее, смешавшись с потом, табаком и какой-то тяжёлой, кислой болью, как будто он давно не спал, не ел, не жил. Он прижался к ней, почти рухнул. Его руки дрожали, а дыхание сбивалось, как у ребёнка, который больше не может сдерживаться. Элисон не обняла в ответ, просто стояла, пока он хватался за неё, будто за последнюю поверхность, за воздух, за что угодно, лишь бы не провалиться. Он вцепился в неё, как в щит, как будто её руки могли стать границей между ним и тем, что шло за ним — тёмным, неизбежным, с хриплым дыханием за спиной. Он дрожал, но не от холода, и прятал лицо где-то в изгибе её шеи, будто надеялся раствориться в запахе её волос, исчезнуть, стать частью чего-то живого, пока ещё можно. Его пальцы, цепкие, беспорядочные, словно боялись, что она исчезнет, если отпустить хоть на секунду. Элисон стояла неподвижно, чувствуя, как его тело давит, как будто вместе с ним навалилось всё, что он натворил, всё, что он понял, и всё, чего он боится. Воздух между ними был тяжёлый, пропитанный спиртом, потом, отчаянием и той тупой, липкой паникой, которая появляется, когда уже поздно — поздно бежать, поздно оправдываться, поздно надеяться, что всё рассосётся само. Он хотел спрятаться, а она — вырваться. Потому что понимала: за этим не спрячешься. От Эндрю не прячутся, от него не отбиваются. Он как огонь — не разбирает, кто виноват, кто рядом. Сожжёт обоих, если встанешь близко. И стоило Сету хотя бы подумать, что она будет стоять рядом с ним, когда на пороге появится тот, кого все называли чудовищем, — стоило ему подумать, что она выберет его сторону, — как внутри неё поднялось что-то похожее на смех, но глухое, беззвучное, горькое. Она не собиралась гибнуть вместе с ним. И он, кажется, это понял, потому что его хватка ослабла, плечи опустились, и в тусклом свете уличной лампы он выглядел так, будто уже видел перед собой собственную смерть — просто в человеческом обличье, идущую к нему неторопливо, с равнодушием, которое страшнее ярости. Зачем она вообще приехала? Что, хотела увидеть всё своими глазами, убедиться, что действительно нет пути назад? Или просто не вынесла мысли, что он будет умирать в одиночестве? В любом случае — поздно. Всё, что она могла сделать, это стоять на пороге, глядя, как он рассыпается прямо перед ней, как кусок глины, который кто-то слишком сильно сжал и оставил трещины по всей поверхности. Она даже не знала, кого пришла хоронить — его, Кевина или ту часть себя, что всё ещё верила, будто всё можно исправить, будто Эндрю не узнает, будто ещё можно притвориться, что это просто глупость, ошибка, что всё закончится смехом, а не кровью. Но внутри уже всё понимала: похороны начались. Просто тело ещё дышало. Сет дрожал, как будто его бросили голым в ледяную воду. Его дыхание рвалось, неровное, с хрипами, с обрывками слов, которые он даже не пытался закончить. Пальцы дрожали, он то подносил руки к лицу, то опускал их обратно, будто боялся увидеть их — как будто на них могло остаться что-то, след, доказательство. Алкоголь пах на нём так густо, что казалось, будто он пропитан им насквозь — каждый вдох отдавал перегаром, страхом, потом и какой-то липкой, кислой безнадёжностью. Он держался за неё, как утопающий за последнюю доску после кораблекрушения, пальцы вцепились судорожно, слабо, будто он не решался приложить силу, но и отпустить не мог. Её плечи ощущали каждую неровность его ладоней — грубые, сбитые, потрескавшиеся, с засохшей кровью у ногтей, с ободранными костяшками, которые выглядели, как чужие. Эти руки не принадлежали живому, скорее — тому, кто слишком поздно понял, что сделал. Элисон моргнула, будто пыталась прогнать сон, но этот сон не кончался, только сгущался. Её взгляд упал на его руки, и внутри будто что-то тихо упало. Без звука. Она не спросила, что случилось. Она знала, что если спросит — услышит то, что уже и так звенело где-то под кожей, в воздухе, в самом дыхании этого утра. — Сет… — голос сорвался, стал резким, чужим, как будто принадлежал не ей. Она почувствовала, как кожа на плечах под его ладонями будто покрывается инеем. — Что с Кевином? Он посмотрел на неё снизу вверх, глаза мутные, как будто смотрел не на неё, а сквозь. В уголках глаз соль — следы ночи, которая, кажется, длилась целую жизнь. Губы треснули, дрожали. Он выдохнул коротко, почти беззвучно, и будто сам испугался своего голоса. — Я… — слова цеплялись за язык, падали, ломались, — я переспал с ним. Воздух стал плотным, как вода. Всё застыло. Даже свет, пробивающийся через шторы, казался грязным, тяжелым, как будто пытался пролезть сквозь густой, липкий слой вины, алкоголя и пота. В груди Элисон что-то хрустнуло. Не громко, просто тихо, как ломается что-то ненужное. И она не знала, что страшнее — то, что он это сделал, или то, что теперь всё между ними действительно кончено.