Fingers

Элисон не сразу поняла, смеётся ли она или задыхается. Воздух в груди не находил выхода, и звук, вырвавшийся наружу, оказался чем-то между кашлем, смешком и попыткой не заорать. Губы дрогнули, потом растянулись в тусклую, мертвую улыбку, без искры, без жизни. Нервное движение лица, чтобы хоть как-то не развалиться на куски. Вот и всё. Её парень - тот, кто вчера швырял в стену ключи и кричал, что «все эти пидоры должны лечиться», — переспал с другим парнем. И не просто с кем-то, а с Кевином. С тем самым. И теперь сидит перед ней, трясётся, пахнет потом, алкоголем и страхом, и признаётся, будто рассказывает не о сексе, а о преступлении. Хотя, может, для него это и есть преступление. Ахуеть. Просто ахуеть. Если сам факт измены можно было хоть как-то осознать, попытаться стиснуть зубы и не сломаться — ну, изменил, бывает, мир полон грязи и ошибок, — то вот как? Как Сет, который не мог смотреть даже на поцелуй двух мужчин в кино, оказался в постели с Кевином Дэем? Что должно было произойти, чтобы эта картина вообще сложилась в реальность? Она вспоминала, как он морщился, когда Ники в раздевалке отпускал шутку про геев, как отводил взгляд, как говорил о «ненормальности» и «границах». Он, блядь, гомофоб, и теперь он сидит перед ней, смотрит в пол, будто боится, что она встанет и ткнёт его лицом в собственное дерьмо. Она смотрела на него, будто впервые. Как будто этот человек, стоящий напротив, не тот, с кем она делила постель, утро после тренировки, а кто-то чужой, странно мягкий и в то же время треснувший изнутри, как стекло после удара. Слова его всё ещё висели в воздухе, тяжелые, как запах крови или перегара, и в голове всё не укладывалось — не смысл даже, а само существование этой реальности, в которой он действительно мог это сделать. И, может быть, если бы всё было по-другому, она бы сорвалась, кричала, швыряла что-то, разбивала ему губу, лишь бы вернуть себе хоть каплю контроля, но сейчас… сейчас не было сил. Ни злости, ни ревности, ни даже обиды — только глухое, липкое что-то, похожее на усталость после слишком долгого бега, когда лёгкие уже не слушаются, и единственное, что остаётся — стоять, глотая воздух, и ждать, пока сердце перестанет грохотать в висках. И, наверное, злость из-за измены отступила куда-то на сотый план. Потому что среди всего прочего, среди этого хаоса, где смешались его разбитые костяшки, её дрожащие пальцы, чужой запах на нём и глухое понимание, что всё теперь иначе - где-то внутри мелькнуло одно простое, холодное осознание: его, возможно, придётся хоронить. Ведь он стоял перед ней, будто не знал, как дышать. Воздух застревал в горле, не доходил до лёгких, и слова выходили рваными, как будто он вытаскивал их из себя голыми руками. С каждым вдохом лицо всё больше бледнело, а под глазами проступали тени - густые, грязные, будто под кожей копилась вся та дрянь, что он теперь нёс в себе. - Точнее… – выдохнул он, и губы дрогнули, словно от спазма, - я трахнул его. Он сказал это странным тоном - не признанием, не оправданием, а чем-то средним между смехом и судорогой. Смех сорвался - короткий, ломкий, почти болезненный, будто тело само не знало, как реагировать. Пальцы, дрожащие и грязные, вцепились в волосы, натянули их до боли, и на миг показалось, что он вырвет себе кусок головы, лишь бы не слышать собственный голос. В комнате было слишком тихо, настолько, что даже их дыхание казалось чужим. Элисон не двинулась, не моргнула - только смотрела, как он рассыпается прямо перед ней, медленно, беззвучно, как человек, который осознал не просто факт того, что сделал, а масштаб того, что теперь неизбежно. Эндрю его точно прибьёт. Это не звучало как гипотеза - скорее как что-то уже предрешённое, застывшее в воздухе между ними, как запах железа после удара. Никто не знал, что именно он сделает, да и разве кто-то когда-то мог предугадать, что у Эндрю в голове? Он мог сидеть тихо, неподвижно, как зверь, замерший перед броском. И в этой тишине всегда было самое страшное - то, что не рвалось наружу, а зрело где-то внутри, под кожей. Все, кто хоть раз пересекался с ним, знали: если Эндрю решил что-то - всё, обратной дороги нет. И сейчас Сет чувствовал это нутром, знал, что его имя уже, возможно, где-то выжжено в сознании Миньярда. Он просто не знал, когда именно это произойдёт — сегодня, завтра, через неделю — но это случится. Без сомнений. Без вариантов. Все блядь знали, что Кевин нравился ему. Сет не мог забыть. Все ведь знали - даже если никто не произносил это вслух. Знали, что Эндрю тянулся к Кевину, по-своему, криво, как зверь, не умеющий иначе, и что у него были планы, тихие, почти неосознанные, но слишком реальные, чтобы их не чувствовать. Все знали, что он хотел втянуть Кевина в их с Нилом замкнутую орбиту. Никто не говорил об этом, но это витало в воздухе, сквозило в каждой паузе между словами, в каждом взгляде, который длился чуть дольше, чем нужно. Элисон смотрела на него, и в её взгляде было не столько удивление, сколько какое-то тупое, выжженное принятие. Как будто всё это уже было предсказано заранее, и теперь оставалось просто дождаться, когда всё докатится до конца. Она могла бы поклясться, что Сет осознавал всё - не сам факт того, что он сделал, не сам момент, когда всё пошло наперекосяк, а именно последствия. Тяжесть того, с кем это ёбанная ошибка произошла. Он трахнул Кевина. Элисон даже не могла до конца поверить в эту фразу - не от недоверия, а потому что в ней было что-то абсурдное, непостижимое. Это звучало, как ошибка, которую невозможно отменить. Как будто он взял чужое, святое, и измазал своими руками. И теперь сидел, обессиленный, с разбитыми костяшками, со сжатыми зубами, глядя куда-то в пустоту. Он выглядел не как виноватый - как обречённый. Как человек, который уже смирился, только не вслух. И в этом молчании, в этом дрожащем дыхании, в этом еле заметном покачивании головы - было больше правды, чем в любых словах.