Будет ли эта бездна с нами нежна?

Чёрный стал спать плохо. Из ряда вон. И дело было не в вечной какофонии Четвертой. С приближением лета мешанина чужих снов стала даже ровнее. Но в ней появилось и что-то нервное, пронзительное. Оно не считывалось, а лишь мешало, как невидимое стеклышко, попавшее под кожу. И сегодня Чёрный открыл глаза перед рассветом. Снова. Под рваный стук собственного сердца. Краем глаза проследил, как Македонский молча ставит чашку у кровати Волка и ускользает в душ. Приглушённо зашипела вода. Пока все валялись, Мак мог мыться долго. Способ никого не беспокоить. Чёрный встал. Тихо подошёл к койке Волка. За окном плавала неясная мгла. Отражалась во взгляде Волка спокойным, ровным отблеском. Угол его губ дрогнул. «Иди сюда», — еле слышно выдохнул он. Сердце коротко швырнуло о ребра. Чёрный замер. На центральной кровати сонно зачмокал Шакал, закинул руку на растрёпанного Лорда. Сфинкс с другой стороны дышал ровно и глубоко. Спят. Чёрный медленно и осторожно лёг рядом с Волком. Тот сдвинулся, освобождая место. Зашуршало одеяло, накинутое по пояс. Чёрного обдало жаром близкого тела, разморённого сном. Волк, непривычно расслабленный, томный, потянулся с вальяжной дрожью. И Чёрный с какой-то плавящей внутренности тягой прижался бедром к его горячему бедру. Сверху тихо вскрикнул Горбач. Но даже если бы он проснулся сейчас, не прервал бы вязкое, голодное возбуждение, охватившее Чёрного. Рука словно сама скользнула по ноге Волка, забралась под мягкую резинку его брюк. Чёрный никогда ещё не трогал его так — сонного, в необязывающей спальной одежде. В этом праве шарить пальцами по его телу, украденному у сна, была какая-то новая похоть. Собственническая и интимная. Волк был его сейчас, Чёрного. Не причастный к своим дневным играм и планам. Он мягко выгнулся навстречу этим наглым прикосновениям. И специально закусил губу над шрамом, чтобы Чёрный видел, как ему сладко, как хорошо. Чёрный двинул рукой, обхватив твердое и напряженное. Двинул ещё. Быстрее. Горячее. Вслушиваясь в его частое, жадное дыхание. Ему нужно было почувствовать Волка сейчас — сквозь напряжение бессонницы. Ощутить этот бьющийся в крепко сжатые пальцы ритм. Сыграть на нём, как Волк обычно играл на Чёрном — его нервами, всеми чувствами на грани восхищения и тревоги. Сама эта встреча, внезапная, посреди общей спальни была неожиданней, чем все их прошлые столкновения. И дрожь подконтрольного ему тела была пронзительнее страха разоблачения. Чёрный замедлился, чувствуя, как напрягся и замер под его рукой Волк. Как он хочет продолжения и требует его своей покорностью. И он довёл его до конца одним долгим, влажным движением, чувствуя, как мышцы Волка сжимаются в тугой, отчаянной волне, как мука его сладкого ожидания обрывается тихим вздохом. Когда грудь Волка ещё вздрагивала в посленахлынувшей истоме, Чёрный, прижимаясь к его влажной щеке, слушал, как ровное, глубокое дыхание сменяет собой учащённый пульс. Но умиротворение на его лице, эта томная нега, которая позволяла ему так просто отдаться, они не успокаивали, а теснились тяжёлым комом под рёбрами. И пока в Чёрном вместе с тихо вползающим в окна светом разрасталась невысказанная боль, а за стеной бежала ничья невыплаканная вода, он пытался запомнить это утро, как доказательство жизни, которое боялся ощутить мимолётным.