Будет ли эта бездна с нами нежна?

Соломон вляпался. Точнее, подписал себе приговор, перейдя дорогу Волку. Чем именно — неважно. Высказался невпопад, помешал какой-то из смутных схем, позарился не на то. Черный не вникал в детали. Ясно было и так. Волк не выносил тупых. Соломон был жадным до шмоток, до хороших ножей, до дорогих сигарет. Жадность Соломона была прямой и простой, как у скотины, тянувшейся к полной кормушке. Жадность — топор. Показная, тяжелая, обременительная. Жадность Волка, была скрытой, как у крадущегося по следу хищника. И она напоминала отточенный клинок, изящный, смертельный, тонкий. Но в этой жадности они и пересекались – фатально для бедного Соломона. Он еще не знал, когда в кофейнике, жирно лоснящийся от пота, наряженный в новую, тесную футболку, кучно смеялся, поблескивая цепью. А вот Чёрный, сидевший у окна, почувствовал сдвиг в атмосфере еще до того, как что-то услышал. Воздух сгустился, как сироп, стал тягучим и опасным. Он повернул голову. И увидел, как Волк на мгновение замер , а его пальцы застыли над картами. Не было напряжения. Лишь лёгкое, почти незаметное сужение глаз, как у мастера, откладывающего в сторону один инструмент, чтобы взять другой, более подходящий для тонкой работы. Все, Пышка, — сказал себе Чёрный. — Ты даже не понимаешь, что твой приговор уже вынесли. И сейчас его зачитают. — Послушай, Сало, — раздался вкрадчивый голос Волка. — Подойди-ка на секундочку. Казалось, всё замерло. Чёрный в предвкушении отставил чашку. В нем не было жалости. Было прохладное невольное любопытство. Он знал: сейчас будет страшно. И прекрасно. «Сало» залился густым багровым румянцем, но грузно поднялся, оправив футболку. Подошел. А Волк даже не привстал. Он полулежал на своем стуле, играя потрепанной колодой карт. Его взгляд скользнул по Соломону с видом мясника, определяющего слой жира на откормленной скотине. — Говорят, ты обзавёлся чем-то интересным, — начал Волк, не повышая тона. — Редкость. Пачка Собрания. Черные, с золотым кончиком. Мечта эстета и коллекционера. Правда? Соломон напрягся, почуяв ловушку. Неужели дорос до осторожности? — Может, и правда, – он все же буркнул, – А тебе откуда знать? Черный едва заметно покачал головой, как в детстве, все еще слишком туп. — О, Сало, — Волк улыбнулся, и его улыбка была леденяще прекрасной. — Я знаю всё о красивых, блестящих вещичках в этом Доме. Особенно… о всплывающих после пропажи из моего шкафчика. “Ловко, - беззвучно усмехнулся Черный, - Рыжий второй день ищет свои сигареты, а Волк уже оформил их на себя” Тишина в Кофейнике стала абсолютной. С лица Соломона сошла вся кровь, кожа стала серой и влажной. — Не брал я ! — прошептал он. — А я не говорю, что ты брал, — мягко поправил его Волк. — Я говорю, что они у тебя есть. И это делает их… твоими. Со всеми вытекающими. Он медленно поднялся. Подступил к Соломону вплотную. Тот замер, словно теленок, почуявший, как с бойни густо потянуло кровью. — Ты любишь красивые вещи, Сало. Я это понимаю. Ценю, — Волк провел пальцем по золотой цепи на его шее. Движение было почти ласковым. — Но красота требует жертв. И правильного… употребления. Волк вытащил из кармана Соломона ту самую пачку злополучных сигарет. Бумага была чёрной, фильтры золотыми. — Давай сделаем так, — голос Волка добивал до самой дальней части Кофейника. — Ты останешься при своих интересах. И ты их приумножишь. Он выбил одну сигарету, сунул её в оцепеневшие пальцы Соломона, потом и вторую. И третью. — Твоя задача — пронести этот маленький, блестящий капитал через весь коридор. Отсюда и до Четвёртой. В руке, на виду. Как знамя твоего прекрасного вкуса. Бледный Соломон смотрел на три сигареты в своей потной ладони. На это мозгов хватало. Он понимал: Рыжий уже ищет вора. И теперь он, Соломон, будет идти по Дому, держа в руке неоспоримую улику, как агнец, идущий на заклание с табличкой на шее. — Но… они. — Они твои, — безжалостно отрезал Волк. — Наслаждайся. Ты же знаешь, что будет, если ты не дойдешь до Четвертой даже на шаг. Волк замолчал, снова улыбнувшись. Он не поднял руку. Он даже не обвинил прямо. И Чёрный наблюдал, как просто Волк оформил реальность. Безжалостно. Прекрасно. И Чёрный хотел оказаться по другую сторону его взгляда, не жертвой, а соавтором этой жестокой красоты. Просто стоять рядом, когда Волк, как скульптор, который взял грубый, безобразный материал, высекал из него идеальную, леденящую форму. Волк поймал его глаза через всю комнату. И чуть подмигнул. Смотри, мол. Вот как надо решать проблемы. Изящно.

***

Пламя свечи колыхалось, отбрасывало на стены чердака гигантские, пляшущие тени. Воздух был своим, пахло воском, слабой гарью, пылью, и тихой, прикормленной тайной. Чёрный ждал. Люк снизу скрипнул. В проеме возник Волк. Задержался на секунду на верхней ступеньке, в его глазах еще читалась та ледяная ясность. Потом он шагнул вперед в свет, и ясность погасла, словно выключили. Стало видно, что он бледный. Его движения, обычно отточенные, были резкими и сбивчивыми. Он сделал еще пару шагов и встал, будто забыл, куда и зачем шел. Черный видел дрожь его пальцев, которую никто другой не должен был видеть. Он молча сидел на разостланном одеяле, прислонившись к балке. Он не сказал ни слова. Просто смотрел. Волк опустился перед ним. Тяжело резко сел, будто внутри молниеносно размоталась накрученная до предела цепь. И уткнулся лбом в колени Чёрного. Его тело дернулось от беззвучного глубокого выдоха. — Всё по плану? — тихо спросил Чёрный. Волк лишь кивнул, не отрываясь от него, не открывая глаз. Вот он, главный парадокс — подумал Чёрный, — слом всех распорядков. Тот, кто пару часов назад с улыбкою крушил судьбы, сейчас разбитый, измотанный до пустоты лежал у его ног. Чёрный провёл ладонью вдоль его позвоночника, чувствуя напряжение, «адову спину», которая держала тяжесть его уверенности. Он был уязвим сейчас. До жути. Абсолютно, оглушительно уязвим. И в этой беспомощности, страшной, потому что немыслимой для всех остальных, была для Чёрного самая порочная и самая сладкая власть. Ты можешь сломать кого угодно, — думал он, чувствуя, как под его рукой медленно уходит дрожь. — А сам разбиваешься вот так, о мое молчание. Ты опасен для всех в этом Доме. А для меня в этой свечной пещере ты просто закончился. И только мне можно на это смотреть. Дыхание Волка стало ровнее, он устроился удобнее, рука расслабленно легла Черному на бедро. Его броня раскалывалась и падала, бесшумно растворяясь во тьме за их слабо освещенным островом. Мой измотанный, прекрасный мальчик. Черный тронул его волосы. Сам не зная зачем. В каком-то трепетном жесте. Просто провел рукой. Он был соучастником. Не в его планах, а в его падениях. И в этом единственном, самом тайном убежище. Иногда он сам не мог поверить, что чувствует одновременно такое умиротворение и такую боль. Мой мальчик. С трещиной внутри. — Никуда не уходи, — глухо, почти во сне пробормотал Волк ему в колени. Приказ тому, кто видел его без доспехов. И Чёрный не ушёл. Потому что это было самое страшное и самое красивое, что у него вообще было. Пламя свечи колыхалось, отбрасывая на стену одну-единственную, их общую огромную тень — в которой уже нельзя было различить, где заканчивается один и начинается другой силуэт.