Довериться всегда страшно

      Серафима почти бесшумно проскальзывает в морг с нечитаемым выражением лица. Было совершенно невозможно определить цель её визита. Артём как раз заканчивал с привычной уборкойна рабочем месте перед уходом, и на самом-то деле чудом было, что Луцко успела.       — Фим? Ты чего тут ещё? Ты разве не со всеми уходила?       Ответом служат лишь слегка поджавшиеся губы девушки и лёгкий отрицательный кивок головы из стороны в сторону. Она останавливается у напольной вешалки с халатами, но так и не решается надеть средство защиты, вперившись глазами куда-то перед собой и терзая край пиджака, явно не зная, куда деть руки от напряжения.       — Ты по работе или...? — Тукаев допускает небольшую паузу, чтобы выловить короткий взгляд, полный нерешительности, но совершенно точно желающей воплотить задуманное, даже если ей придётся переступить через себя, — Или хотела о чём-то поговорить?       Луцко сглатывает ком в горле, сжимает челюсти, явно собираясь с духом, медленно вдыхает носом, точно так же выдыхает через рот и наконец тихо произносит, но, даже несмотря на это, слова чётко слышны, отскакивая от плитки на стенах:       — Артём Вадимович, на сколько Вы оцениваете сейчас свой ресурс?       Вопрос, конечно, не из простых, но судмедэксперт ценит решительность коллеги, поэтому тоже старается быть максимально искренен с ответом:       — Скажем так, его хватит ровно на разговор с тобой и после на безопасную дорогу до дома.       — Тогда могу я сохранить его в бо‌льшем количестве и просто попросить Вас оказать мне небольшую услугу?       Артём удивлённо поднимает брови, вытирая только что вымытые руки, и окончально поворачивается к Серафиме, складывая их на груди и внимательно "сканируя" её взглядом. Да, рабочий день выдался, мягко сказать, изматывающим, но этот столь поздний, почти ночной приход Луцко был интереснее вскрытий даже своим наличием, учитывая натуру "я-сама-справлюсь-со-всем", поэтому мужчина был готов сейчас пожертвовать своим временем, лишь бы только не спугнуть этот редкий порыв обращения за помощью.       — Можешь. Что я должен сделать?       — Сначала скажу, что если я всё же перейду рамки, даю добровольное согласие на совершенно любые действия с собой, вплоть до вскрытия на месте. Поклянитесь. Пообещайте. Нет… Хотя бы просто… Скажите, что сделаете мне больно, если я перейду черту…       — Я не буду обещать того, что не собираюсь приводить в действие. Дай, пожалуйста, сюда свои ладони.       Теперь приходит черёд в удивлении вскидывать брови уже Серафиме. Её и так трясёт с ног до головы, а тут собрались раскрыть раньше положенного и вообще неизвестно, приведущегося в действие или нет плана…       — Зачем это ещё? — девушке стоит титанических усилий не сделать шаг назад в ответ на приближение к ней Тукаева.       — Пожалуйста, Серафим. Это важно, чтобы я мог дать тебе точный ответ на твою первоначальную просьбу.       Этот безапелляционный аргумент вынуждает девушку замешкаться буквально на пару секунд, а затем медленно протянуть свои холодные трясущиеся руки медику и вложить их в его горячие ладони.       Мужчине хватает всего лишь каких-то несколько секунд, и он мягко отпускает пальцы Луцко. Конечно, тремор не укрылся от него, но суть этого действия была всё равно иной.       — Видишь? В твоих руках нет орудия убийства. Поэтому можешь быть уверенной, что границы дозволенного ты не переступишь. Я знаю, что ты очень чётко чувствуешь их, даже не общаясь с человеком часто и близко. Поэтому просто скажи, что мне нужно сделать.       Сразу становится как-то пусто и холодно без тепла и силы Тукаева, отчего блондинка неосознанно чуть тянется обратно, но почти тут же пресекает этот порыв, возвращая привычную напряжённость в действиях.       — Что ж… Если Вы действительно не против… Не могли бы Вы встать спиной ко мне и закрыть глаза?       Артём не возражает, лишь молча кивает и выполняет то, о чём было попрошено. Он привык доверять Серафиме в вопросах подобного ключа. Касаемо вверяния частицы своей души Луцко и сама предельно осторожна и внимательна, поэтому не было поводов волноваться.       Однако волнение в теле и разуме самой оперативницы зашкаливает. Её начинает трясти ещё сильнее. Мысли метаются одна к другой. С одной стороны, она и так слишком много и долго обдумывала попытку ослабления “защиты”, поскольку уже явно совершенно не справлялась в одиночку и нуждалась в простом человеческом мягком прикосновении именно с чьей-то инициативы, а не вынужденном грубом прикосновении ей самой к грязным мерзким подозреваемым в рамках работы и задержаний, а тут ещё и удачная возможность подвернулась, когда никто не сможет засвидетельствовать её “слабину”, только разве что если вдруг кто-то захочет посмотреть записи с камер. А с противоположной – именно неизвестность реакции Артёма пугала. Она и без этого неоднократно подрывала и его доверие, и создавала в и без того хрупких тонких взаимоотношениях разлад из-за своих же проблем с головой. Возможно, её нынешний поступок станет точкой невозврата. На этот случай у неё уже готов рапорт.       Но кто она такая, чтобы трусить сейчас, хотя на работе абсолютно хладнокровно расправляется с негодяями? Поэтому Серафима рвано выдыхает, сжимает кулаки и медленно подходит к коллеге почти вплотную. Она прикрывает глаза и… Почти невесомо обнимает, уткнувшись лбом в теперь ощутимые позвонки на уровне плечей. И отчего-то… Совсем не ощущает тяжести. Даже мысли все куда-то растворились. Ощущается лишь тепло, передающееся от тела Тукаева самой Луцко и разливающееся в груди своим смыслом, который она искала долгие мучительные годы. Проходит несколько минут, а мужчина до сих пор не оттолкнул её, не ударил по рукам за своеволие, не пресёк её порыв позволения самой себе не на много, но существенно открыться… Он лишь, кажется, просто улыбнулся и сильнее прижал её руки к себе, аккуратно разжимая пальцы и ровно укладывая ладони на рёбра. Всё же он не хрустальный, от прикосновений и даже объятий не рассыпется, а вот помочь ощутить, что он правда настоящий, и что Серафиме сейчас не угрожает ничего, что она может разрешить себе быть просто собой хотя бы на эти мгновения, – это за милую душу.       Сердечный ритм всё никак не может успокоиться, а в какой-то и дыхание блондинки сбивается, становясь каким-то прерывистым, даже судорожным. Она зажмуривается, кусает губы. Теперь ей невыносимо стыдно за то, что дала самой себе добро на осуществление этой идеи-фикс. Но через сжатые веки всё равно просачиваются крупные слёзы, пропитывая костюм коллеги. Пальцы опять сжимаются в кулаки, едва удерживая силу объятий на том же почти невесомом уровне.       Нет. Она совершенно точно должна уйти сейчас, иначе ненависть к себе поглотит её, и тогда никакие разговоры уже не помогут, только лишняя трата очередной ампулы анксиолитика.       Поэтому Луцко шумно вдыхает и отрывисто шепчет:       — Прости меня, пожалуйста, за всё… За всё прости, я так виновата перед тобой… Тём…       И заставляет себя оторваться от него, тут же срываясь на быстрый шаг. Лишь перед дверьми она останавливается, сталкиваясь глазами, полными слёз, с глазами напротив, выпаливает надрывное короткое:       — Забудьте обо всём, что сейчас было. Спасибо Вам и… Простите ещё раз, — и, круто развернувшись на пятках, прошмыгивает в дверной проём, уносясь вихрем, не давая даже шанса Тукаеву сообразить и возразить.       На это Артёму остаётся лишь очень тяжело многозначительно вздохнуть и обеспокоенно-сочувственно нахмуриться, надеясь, что Луцко без происшествий доберётся до дома и будет в порядке.