Hornet (and Quirrel) and the Terrible, Horrible, No Good, Very Bad Day

      Первое, что видит Квиррел, — это вспышка красного.       Следом — ослепляющая белизна. Его глаза едва открылись миру, но в них всё равно проникает этот яркий свет. Что-то касается его рта, а затем на груди оказываются чьи-то лапы, с силой давящие на панцирь.       Давление неимоверное. Словно на него взвалили тяжёлый валун, который раз за разом глубоко вжимает его внутрь, пока лёгкие не начинают наполняться чем-то помимо воды.       Затем его переворачивают, и перед глазами оказывается тёмная земля. Она покрыта светло-голубой дымкой, и краем глаза он едва различает очертания разбросанных камней. «Валун» возвращается, теперь вколачиваясь ему в спину ритмичными ударами.       Наконец, дыхание возвращается к нему.       Это глубокие, судорожные вдохи. Он переворачивается, взгляд невольно устремляется к чему-то, что кажется землёй, и вдруг сквозь мутные пятна и цвета ему удаётся увидеть что-то ещё. Над ним расстилается свод пещеры, и отражение Голубого озера окрашивает его красивым сияющим голубым цветом. Он кажется нарисованным, таким искусственным… И всё же это настоящая картина, созданная самой природой и колыханием вод.       Проходит немало времени, прежде чем реальность окончательно возвращается к нему. Он вспоминает маленького рыцаря, их короткий разговор — хотя тот, по сути, с ним и не говорил, — и тихий звук удаляющихся шагов от берега озера. Квиррел помнит, как вонзил свой гвоздь в землю между камней и подумал о том, как прекрасен этот мир. Конец его истории настал, а книгу, когда она дочитана, полагается закрыть. Финал и без того слишком затянулся.       — Пусть я и страж, я не могу быть повсюду сразу, — раздаётся вздох рядом с ним.       Квиррел поворачивает голову, щурясь от яркого света. Он часто моргает, прогоняя застрявшую в глазах воду, и наконец различает тот самый приметный красный плащ, что видел уже не раз.       — Хорнет? — спрашивает он, пожалуй, излишне.       Она не смотрит на него. Её когти крепко вцепились в плащ, выжимая складку на подоле. Ткань явно промокла насквозь, отчего красный цвет кажется гораздо темнее своего обычного оттенка. Она выглядит раздосадованной этим занятием, хотя никак не комментирует то, что с неё самой стекает вода.       — Да, — безучастно отзывается она. — Пусть ты и недолго пробыл в Халлоунесте, ты всё ещё его дитя. На меня возложена защита этих земель — даже тех, кто долгое время был чужаком в их залах.       Она отпускает плащ. Остальная его часть всё ещё тяжёлая от влаги. Будь она любым другим жуком, Квиррел сказал бы, что это сковывает движения; и всё же, когда она разворачивается к нему, в ней чувствуется прежняя грация. В лапе она держит лоскут ткани. Его она тоже выжимает, а затем резко встряхивает в воздухе. Брызги разлетаются во все стороны, но зато ткань высыхает на диво быстро.       Она протягивает ему лапу.       — Полагаю, это твоё, — говорит она.       Квиррел приглядывается повнимательнее. Это его платок. Единственная вещь, которая у него осталась. С другой стороны, в земле всё ещё торчит вбитый в камень гвоздь, прямой и гордый, точно верный часовой.       Хорнет слегка трясёт платком.       — Ну? — спрашивает она.       — А… — хрипло произносит Квиррел. В горле у него, несмотря на то, что он только что был под водой, сухо. — Да… спасибо. Благодарю тебя.       Он не уверен, за что именно её благодарит. За то, что высушила его вещь? За то, что вытащила его на берег? Если кто-то видит, как жук бросается в бездонное озеро безмятежности, будет ли правильным — и заслуживающим благодарности — поступком вернуть его на поверхность? Вопросы Квиррела бесконечны, хотя он знает, что на них никогда не будет получен ответ. Как бы он ни терзал себя, разум и язык его останутся немыми.       Всё, что он знает, — это красота Голубого озера и ощущение завершённости. И пусть в его сердце зияла пустота всякий раз, когда мысли возвращались к Мономоне — а это случалось довольно часто, — он списывал это на обычную сентиментальность. На память о своей наставнице, учительнице, даме, что вела его по жизни с учёной степенностью и материнской добротой.       Нет, — думает про он себя. — Мой конец был моим собственным, не следствием конца самой Мономоны.       И всё же это ощущается как ложь.       — Я… — начинает Квиррел, но это вызывает лишь новый приступ кашля. Когда он шевелится, он почти слышит тихое хлюпанье воды в его лёгких. Застряв где-то между плотью и мягкими тканями, она просачивается в саму его душу.       — Не утруждай себя речью. Восстанавливайся, я не буду мешать, — бросает Хорнет тоном резким и отрывистым. Слова были ни грубыми, ни безразличными; напротив, в них чувствовался едва уловимый подтекст: «Я знаю, ты справишься».       — Спасибо, — повторяет Квиррел.       — Ты уже говорил.       — Да… я знаю. Просто…       — Опять же, не трать дыхание понапрасну. Это ценный ресурс, который стоит беречь.       Она разворачивается, оставляя его в вихре красного и белого, и её грациозная фигура исчезает в глубинах пещер. Игла Хорнет блестит на свету, и в её отражении Квиррел видит себя, сидящим на земле. Всё ещё насквозь мокрый, он глупо сжимает наполовину сухой платок и смотрит вслед медленно исчезающей фигуре.       Но его воспитывали иначе — он не мог позволить кому-то уйти, не предложив в ответ свою помощь или услугу. И хотя он об этом не просил (честно говоря, он этого и не желал, ведь его жизнь уже прошла свой путь, и мало что заставляло её тянуться дальше), что-то в нём взывало к приличиям. Однажды преподанный урок, нежные слова Мономоны научили его быть вежливым молодым джентльменом.       Хотя, он уже давно не так уж молод.       И всё же он окликает её:       — Постой, Хорнет.       Голос всё ещё едва слушается его, но у неё острый слух. Её маска слегка склоняется в его сторону. Она не отвечает, но останавливается.       — Могу ли я как-нибудь отблагодарить тебя? За то, что ты сделала?       Может быть, это глупый вопрос, а может, просто вежливость, но Хорнет лишь качает головой и снова поворачивается к выходу.       — Прощай, Квиррел. Береги себя, — говорит она.