Hornet (and Quirrel) and the Terrible, Horrible, No Good, Very Bad Day

      Последнее, что помнит Хорнет, — чувство свободного падения.       Ощущение ей знакомое. Эта невесомость, плавность, миг, когда кажется, будто мир летит навстречу слишком быстро, слишком неумолимо… Но ей всегда удавалось выпустить шёлковую нить и зацепиться за ближайший выступ.       На этот раз у неё не выходит. Хотя чей-то шёлк и освободил её от оков, теперь она была лишена своего собственного и могла лишь беспомощно лететь навстречу земле.       Следующее, что она ощущает, — это движение лап, резко встряхивающих её тело. Сначала в одну сторону, потом в другую: туда-сюда, туда-сюда.       Медленно она открывает глаза. Рядом с ней раздаётся глухой стук её иглы, вонзающейся в землю, которая, как ей кажется, покрыта мягким мхом. Она проводит лапами по поверхности, слегка влажной, но, тем не менее, пушистой. Превозмогая боль и слабость, она умудряется приподняться и оглядеться.       Хорнет видит жука, которого меньше всего ожидала увидеть после своего сокрушительного падения.       — Квиррел?       Глаза Квиррела округляются, становясь ещё больше, чем они есть на самом деле. Затем он склоняет голову, то ли от облегчения, то ли от изумления. Его лоб касается земли, и он тяжело опирается на свой гвоздь, глубоко вонзённый в мох.       — Хорнет… О, слава богам. Я думал, ты мертва!       Сначала в её голове возникает самый очевидный вопрос, но не раньше, чем тело пронзает новая волна боли, стоит ей чуть шевельнуться. Хорнет инстинктивно тянется к своей игле, но боль становится настолько невыносимой, что она мгновенно сгибается пополам.       — Падение было не из мягких, — говорит Квиррел. Он нерешительно протягивает к ней лапу. Она замирает над Хорнет, прежде чем он находит в себе смелости коснуться её плеча. Это прикосновение даёт Хорнет больше опоры, чем ей хотелось бы признавать; внезапное тепло отвлекает её от головокружительных волн боли. Переждав несколько мгновений пронзительной ломоты, она окончательно приходит в себя и поднимает на него взгляд.       — Почему… — выдавливает она, — ты здесь?       И это действительно вопрос что надо. Два жука так далеко от Халлоунеста… Но если в исчезновении Хорнет виновно похищение, то у Квиррела нет ни единой причины находиться здесь, тем более на самом дне этой ямы.       У его присутствия могло быть несколько объяснений, но все они казались одно запутаннее другого. В Халлоунесте они не были друзьями — по правде говоря, у неё вообще почти не было тех, кого можно было бы назвать таковыми, но дело не в этом. Они были лишь случайными знакомыми, особенно после того, как Хорнет убедилась, что он не представляет угрозы для Халлоунеста ни как странник, ни как его дитя. Временами, думает она с уколом боли в сердце, он пересекался с маленьким Призраком. Но это вовсе не означало связи с ней самой. Не было ни единого повода для его появления здесь, если только…       Что ж, первое, что приходит ей в голову, — это то, что он следил за ней. От этого предположения по её маске пробежала мрачная тень, вызванная скорее тревогой, чем болью от полученных травм. Подобные ситуации ей не в новинку, но она ненавидела их всей душой.       Она дёргает плечом, и Квиррел отпускает её. Должно быть, она выглядит мрачнее, чем ей казалось, потому что тот быстро и в панике взмахивает лапами. Его выражение говорит само за себя, словно яркая картина, где каждый мазок красноречивее всяких слов.       — О, нет-нет, всё совсем не так, как ты думаешь! — восклицает он. — Ничего дурного. Я просто шёл из Халлоунеста по тёмной, древней тропе и именно тогда наткнулся на караван, который вёз что-то вроде жука в клетке. Из любопытства я последовал за ними, прячась в тени. А потом, ну… мост обрушился, и вместе с ним рухнули я, ты и весь караван. Я был крайне удивлён, обнаружив, что это ты.       Хорнет поднимает глаза к небу. Отсюда трудно понять, на какую глубину они провалились, но, судя по всему, они довольно глубоко.       — Как ты выжил при таком падении? — спрашивает она его.       — Я довольно крепкий, хоть в это и трудно поверить, — говорит он, посмеиваясь в конце. — Ты ранена?       — Я справлюсь.       — Хм, — протягивает Квиррел, — ну, по крайней мере, маска твоя цела. Добрый знак.       Хорнет поднимается на ноги, опираясь на рукоять своей иглы, чтобы удержать равновесие. Она вытаскивает лезвие из земли, оценивая повреждения. На нём видны сколы и царапины — следы бесчисленных сражений прошлых лет. Игла отчаянно нуждается в починке, и, разумеется, она оказалась в месте, где это, похоже, совершенно невозможно.       Тем не менее, нет смысла сокрушаться попусту.       — Нам стоит разведать эти земли, — говорит Хорнет.       Возможно, ей даже повезло, что она рухнула вниз вместе с другим жителем Халлоунеста. Эти края, чужие для неё, столь же неведомы и Квиррелу; общий опыт даст больше пищи для размышлений, больше идей. А значит, и больше шансов понять, зачем её вообще похитили. К тому же Квиррел не из неприятных жуков, скорее наоборот. Вежливый, проницательный, способный постоять за себя: всё это Хорнет считала достойными качествами, особенно для временного спутника. Всё могло сложиться куда хуже.       Квиррел кивает. Он покрепче сжимает гвоздь и выставляет его перед собой, следуя за ней.       — Согласен. Хотя… этот мох так любопытен, я бы с удовольствием…       Пожалуй, время от времени могут возникать трудности в пути с таким любознательным жуком. К счастью, Хорнет, должно быть, выглядит совсем измученной — или снова помрачнела, — потому что Квиррел осёкся прежде, чем успел пуститься в рассуждения о местной флоре и фауне. Он откашливается и перехватывает гвоздь поудобнее.       — Да… Ну что ж. Идём?       — Идём.       Эта земля странная, хотя для внимательного глаза в ней есть нечто знакомое. Видя сочетание пушистой зелени и холодного серого камня, Хорнет сразу вспоминает Зелёную тропу в Халлоунесте; даже маленькие ползучие жучки напоминают ей о существах, что мирно грызли траву между камнями у неё дома. Хорнет и Квиррел ловко обходят их стороной, сражают тех, кто осмеливается напасть, и поднимаются всё выше и выше, туда, где, как им кажется, находится выход.       Разумеется, это приводит их прямиком в логово одной из матерей зверей, но всё быстро разрешается. С двумя парами лап и с двумя клинками битвы длятся вдвое меньше и проходят вдвое эффективнее. Нанеся смертельный удар, Квиррел облегчённо выдыхает и осматривает тушу. Похоже, ничего особенно интересного он не находит, а таскать с собой труп только ради того, чтобы он изучил его позже, они точно не собираются. Поэтому они покидают это место, прежде чем Хорнет накрывает очередной приступ боли.       Во время их пути через не-Зелёную тропу боль в теле Хорнет то и дело давала о себе знать, но она не подавала виду. Будь она одна, то позволила бы себе страдать вслух, но с единственным свидетелем рядом не могла допустить, чтобы на её маске проступили трещины.       Но сейчас? Сейчас игнорировать это невозможно. Против собственной воли она оседает на колени, и мох мягко принимает её падение. Смутно она думает о том, чтобы опереться на иглу, и тянется за спину. Её когти успевает лишь коснуться петли, когда перед глазами всё расплывается и превращается в мешанину из мха. Голос Квиррела эхом отзывается где-то в глубине её существа, и последнее, что она видит, прежде чем потерять сознание, — его лицо над собой и тревогу в глазах.

***

      — …перестанете бить её?       — …чтобы разбудить…       Хорнет стонет. Что-то глухо колотит её по спине. Ощущение такое, будто по ней бьют чем-то тупым, вроде дубины или посоха, хотя такое оружие обычно снабжают зазубринами или шипами на конце. Что бы ни донимало её сейчас, оно, скорее всего, не опасно — просто раздражает.       Постепенно она открывает глаза. Свет режет взгляд, и ей приходится сдерживать желание зажмуриться. Вокруг всё та же зелень с вкраплениями камней и древних пород. Что-то снова стучит об её спину.       — Всё-всё, она очнулась! Боги, это точно не походило ни на одно заклинание, что я видал.       Голос Квиррела звучит глухо, но становится всё отчётливее по мере того, как Хорнет приходит в себя. Когда она наконец проводит лапами по мшистой земле и осматривается — больше мха, больше камня, больше старинной, мрачной архитектуры, — она уверенно понимает: положение у неё далеко не идеальное. Впрочем, оно перестало быть таковым в тот самый миг, когда её похитили, но теперь ей приходится бороться ещё и с волнами боли, которые лишают её сил.       Воин без сознания не более полезен, чем труп.       — Я и не говорила, что это заклинание, дитя.       — Посох и облачение священницы говорили обратное, сударыня.       — О, а ты смышлёный, верно?       Хорнет приподнимается, опираясь на иглу. Как бы ей ни было тошно это признавать, тело кажется ватным, а конечности дрожат от слабости и боли. По крайней мере, рассудок остаётся ясным.       Квиррел нервно суетится рядом; его лапы так же зависают в воздухе, как и при их первой встрече после падения.       — Возможно, стоит обратиться за помощью, — говорит он. — Не хочу показаться грубым, но ты выглядишь…       — Я знаю, Квиррел. Нет нужды указывать на очевидное, — раздражённо фыркает Хорнет. Ответ получился более резким, чем она рассчитывала, но она не может найти в себе силы извиниться. Хорнет сделает это позже, но сейчас она просто позволит себе побыть немного невыносимой из-за всей той нелепицы, с которой ей ещё предстоит столкнуться.       — Разумеется, — спокойно произносит Квиррел, воплощение терпения.       Теперь, когда она стоит на ногах, становится ясно, кто именно колотил её по спине. Сутулая букашка, облачённая в скромные одежды прислужницы, держит в лапках звенящий посох. Её глаза светятся бодростью, а в уголках, где морщины залегают тонкими линиями, прячется озорной огонёк.       — Очнулась наконец-таки! — говорит она. — Тебе следует беречь силы, странница.       — Я не странница, — отрезает Хорнет. Затем, указав на Квиррела, добавляет: — И он тоже.       — Так вы, значит, из пилигримов? — восклицает прислужница. — Выбрались из тьмы, чтобы взойти по Великому пути и преклониться пред его златой вершиной?       Хорнет бросает на Квиррела недоумённый взгляд. Тот лишь пожимает плечами.       — Нет, и пилигримами мы не являемся. Мы пришли из земель, что далеко отсюда. Меня пленили, и теперь я ищу ответы.       Прислужница капеллы что-то неопределённо мычит и бормочет. Она несколько раз ударяет посохом о землю, после чего говорит им, что ответы, которых они ищут, лежат высоко наверху — в Цитадели, позолоченном углу мира, что требует паломничества от каждого, даже если он не пилигрим. Её лукавый взгляд скользит к их оружию.       — Что ж, добро пожаловать в Фарлум, бесстрашные странники, на наши священные и в то же время проклятые земли.       Они оставляют прислужницу позади, среди её забот о капелле, но не раньше, чем та предупреждает их о проклятии, сковавшем эти земли. Подробностей мало, но она рассказывает о призрачных когтях, пленивших сердца пилигримов. Они восходят — и больше не возвращаются.       — Ты и правда намерена подняться к Цитадели? — спрашивает Квиррел, когда они покидают покрытые мхом тропы. Окружение постепенно меняется: под ногами появляются серые, как кость, камни, трескающиеся под каждым шагом. Застоявшийся воздух пропитан безысходностью и отчаянием. Это напоминает Хорнет о Грязьмуте. По крайней мере, о том, каким он был до появления маленького Призрака.       Она старается не думать о нём. Подобные мрачные мысли губительны для духа. Воин должен сохранять лёгкость и ясность ума, иначе падёт пред теми, кто воспользуется её терзаемым болью сердцем.       — Да, — отвечает она.       Между ними повисает пауза. Квиррел делает неопределённый жест лапой. Когда Хорнет продолжает лишь молча смотреть на него, он вздыхает.       — Просто «да»? — спрашивает он.       — Да. Разве нужно объяснение?       Глаза Квиррела сужаются, и в них, как и у прислужницы капеллы, вспыхивает лёгкая искорка. Хорнет знает, что он довольно стар — почти так же, как и она сама, — но это маленькое движение делает его куда моложе, чем он есть на самом деле. Должно быть, дело в его добродушном нраве, думает она. Его расслабленная поза ей непривычна, и сама она никогда так не держалась.       — Ну, в общем-то, да. Я ожидал, что ты захочешь вернуться в Халлоунест в ту же секунду, как мы выберемся из той дыры, учитывая, что твоё присутствие там жизненно необходимо.       Хорнет запрокидывает голову и смотрит вверх. Если первая яма, в которую они угодили, казалась ей глубокой, то теперь они на дне настоящего ущелья. Небо где-то высоко теряется в сводах пещеры; видны лишь выступы скал да острые карнизы, но нет ни единого пути наверх для тех, у кого нет крыльев.       — Если я уйду сейчас, меня снова будут преследовать. Я должна найти тех, кто меня пленил, — говорит она. — Но ты волен возвращаться.       — И бросить тебя здесь?       Хорнет кивает.       — Да. Хотя в твоих устах это звучит довольно жестоко. Это не твой путь, и нет причин брать на себя эту ношу — особенно по моей воле. Ты волен поступать, как сочтёшь нужным, но я советую выбрать путь поспокойнее.       Но это, похоже, не тот ответ, что он ожидал. Квиррел пытается скрыть это, но по его лицу видно, что он недоволен. Губы складываются в лёгкую обиду, и он качает головой.       — Нет, я останусь с тобой, — заявляет он. — Считай это отплатой.       Теперь настаёт черёд Хорнет недоумевать.       — Отплатой, говоришь?       — За… — он машет лапой, — ну, ты сама знаешь.       — Не знаю.       — Ты сейчас упрямишься?       — Нет.       Квиррел снова немного растерянно машет лапой.       — За Голубое озеро. Ты вытащила меня на берег и вернула к жизни.       Ах, это. Хорнет помнит об этом лишь смутно, в основном потому, что она отбрасывает любую мысль, не имеющую отношения к её основным целям. Тонущий Квиррел был лишь незначительным отвлечением — чем-то, на что она наткнулась, волей случая оказавшись поблизости, — и она просто исполнила свой долг дочери Халлоунеста, вытащив его на берег. Разумеется, это не требовало никакой ответной услуги. Инцидент был быстро забыт, не стоивший ни времени, ни размышлений.       Тогда она подумала, что Квиррел просто решил искупаться и внезапно осознал, что держится на воде не так хорошо, как прежде. Глупо, да, но это не самое глупое, что она видела за все свои годы жизни.       Судя по тому, как он сейчас нервничает, всё было не совсем так.       Хорнет решает не лезть с расспросами. Это, как и всегда, не её дело.       — Мне не нужна благодарность за мои действия. Я поступила так, как поступил бы любой на моём месте, — говорит она, хотя сама слышит, как неправдоподобно это звучит. Далеко не каждый в Халлоунесте поступил бы так. За исключением…       Забудь об этом, Хорнет.       Она забывает.       — И всё же я не могу просто оставить тебя в незнакомых землях, охваченных проклятием.       — Это не твоя обязанность, — настаивает она.       — Тогда, — возражает он, — считай, что это из любопытства.       — Ты хочешь бродить по опасной чужим краям просто из любопытства?       Квиррел кивает: ответ предельно прост.       — Считай меня своей второй парой глаз, второй парой лап. Я буду прикрывать твою спину, а ты — мою.       И хотя Квиррел действительно грозный воин, Хорнет тяготит чувство вины при мысли о том, что она втягивает кого-то другого в свои неприятности. Может, она и не была их причиной, но она всё равно за них отвечает. У Квиррела есть прекрасная возможность сбежать и спасти свой панцирь; почему он этого не делает, когда ни долг, ни честь его не удерживают, Хорнет, кажется, никогда не поймёт. Любопытство же не может быть достаточным стимулом, правда ведь?       Может быть, для Квиррела, который с интересом разглядывает усыпанное костями дно ущелья, этого и впрямь достаточно.       — Хорошо, — произносит наконец Хорнет к огромной радости Квиррела. — Я принимаю твою компанию. Идём же; нам предстоит многое узнать о Фарлуме.       Улыбка расползается по его лицу, а маска озаряется детским восторгом. Он слегка склоняется в поклоне, указывая лапой путь перед собой.       — Дамы вперёд, — говорит Квиррел. Он никак не комментирует то, что Хорнет замирает на месте от этого жеста. Вместо этого он смотрит на неё с нескрываемым весельем.       Она делает шаг вперёд, сбитая с толку его действием. Хотя память и подбрасывает ей образы маски, что он носил прежде, а затем и кроткой Мономоны с помогавшими ей жуками — ожившими портретами истинной галантности, — она все равно находит этот жест странным.       Квиррел следует за ней, позволяя ей задавать темп и маршрут. Быть может, он и вправду здесь только ради самого путешествия и тех шагов, что ведут к вершине Фарлума. Путешествие ради путешествия — концепция, которую Хорнет просто не в силах постичь. Она думает только о цели на вершине, и ее лапа неустанно тянется к ней.       Хотя она полагает, что завершение этого пути может занять больше времени, чем следовало бы.