Hornet (and Quirrel) and the Terrible, Horrible, No Good, Very Bad Day

      Выпускной орган, как и многие другие части Цитадели, представляет собой промозглый, обветшалый уголок, преследующий в кошмарах тех, кто заперт внутри его стальной оболочки. Для большинства он олицетворяет простую, но важную обязанность, возложенную Матерью на своих должников. И всё же для Лейс это место ничем не лучше Плиты. Здесь холодно, здесь одиноко; здесь всё пропитано потускневшими воспоминаниями, которые не прояснить никакими стараниями.       Лейс обещала — поклялась, если быть точной, — никогда сюда не возвращаться. Это было не её собственное решение; обещание было вбито в неё как остриё булавки — угроза, так твёрдо звучавшая на хрупком языке её сестры. Это обещание не было дано по доброй воле. Ни в каком виде, ни в какой форме. А потому она почти не чувствует вины, пробираясь сквозь Мглу в эти осклизлые земли мусора и обломков, чтобы забраться в Выпускной орган.       Эти залы незнакомы Лейс. В то время как Мать даровала ей полную свободу действий в королевстве, её сестре повезло меньше. Иногда выгодно быть идеальным питомцем, очаровательной маленькой куклой, хотя это всегда палка о двух концах. Одна сторона колет, другая — режет без промаха. В этой битве нет победителей. Только мёртвые и отвергнутые.       Выпускной орган петляет. Он извивается головокружительными поворотами; одного взгляда вокруг Лейс достаточно, чтобы понять всё об этом месте. Пыль скапливается по углам, а заброшенные стены множат эхо печальной мелодии. Лейс следует за звуком до самого сердца Органа, где её сестра стучит по клавишам своего величественного инструмента, хотя песня его отнюдь не сладка.       — Ты предаёшь меня, сестра, — произносит она. Удар по очередной клавише, более глубокий, баритональный. Из выступающих частей Органа вылетают клубы грязи. — Вновь являешься сюда.       — Ох, довольно, Фантом. Вечно ты драматизируешь.       Фантом скользит пальцами по клавишам. На сей раз звуки получаются капризными и настороженными, словно скулёж загнанного в угол зверя перед тем, как он издаст резкий, внезапный звук.       — Ты смеешь упрекать меня в драматизме после того, к чему меня вынудила? — шипит она. — Твоё присутствие здесь угрожает нам всем. Гнев Матери никогда не дремлет.       — Приставь булавку к моему горлу, если тебе так угодно, сестрица. Но сначала выслушай, что я скажу, прежде чем снова заставишь меня клясться, что я больше никогда не появлюсь подле тебя.       Фантом качает головой. Лейс видит, каких неимоверных усилий ей стоит это простейшее движение — поворот головы из стороны в сторону. Шёлковые путы безвольно свисают с её тела, особенно на тонких суставах конечностей. Там, где лапа соединяется с плечом, Лейс замечает, насколько истончился шёлк.       Много лет назад, задолго до того, как Фантом выставила Лейс из этой проклятой дыры (ради её безопасности, ради их безопасности, ради безопасности каждого), она позволяла Лейс незаметно вплетать шёлк из своего хрупкого тела в тело сестры. Лейс отматывала нить от себя в катушку и давала ей вплестись в Фантом. Мать бранила Лейс за хрупкость, за то, что та теряла так много шёлка разом. А затем она чинила свою самую любимую игрушку когтями, преисполненными благоговения перед тем, что считала достойным заботы.       Если бы только она знала, что вместо этого она поддерживает жизнь в своём нежеланном ребёнке. Эта искра бунтарства дарила Лейс трепет каждый раз, когда та тайком пробиралась в Выпускной орган, чтобы отдать Фантом часть своей шёлковой крови.       — Тогда поторопись, — произносит Фантом. Она по-прежнему сидит спиной к Лейс, сгорбившись в пыли. — Прежде чем…       — Она спит. Ты знаешь.       — Ненадолго.       Лейс скрещивает лапы на груди, но прикусывает язык, чтобы не наговорить лишнего. Видя её молчание, Фантом наконец оборачивается, и Лейс замечает трещины на её маске. Они выдают больше, чем Фантом хотелось бы показать. Лейс знает это слишком хорошо.       Сестра пытается встать. Её ноги слегка подрагивают, почти неразличимо для простого глаза, но Лейс подмечает это мгновенно. Она быстро взлетает по высоким ступеням к клавишам органа и, схватив сестру за плечи, усаживает её обратно на жёсткое, лишённое подушек сиденье.       Когда Лейс отстраняет лапу, она видит между пальцами застрявшие нити шёлка. Она приглаживает их обратно к плечу Фантом.       — Всё не должно быть так, Фантом.       — Да что ты знаешь, сестра? — отвечает та. — Лоно роскоши и впрямь глубоко. Я не виню тебя за это. Миром правят удача и боль, и лишь одной из нас довелось испить обе чаши до дна.       — Так разделим же эту трапезу вместе, как было — и как по праву должно быть.       Фантом снова качает головой, её пальцы порхают по клавишам. Она нажимает на три из них, и исполинские выдохи удушливого дыма и пара вырываются из-под земли за её спиной. Звуки сливаются в едва различимую мелодию, напоминающую начало песни. Лейс она незнакома: в любом случае в высшем обществе Фарлума такое слушать бы точно не стали.       — Ты зовёшь меня драматичной, но взгляни на себя. Вечно строишь замыслы, вечно плетёшь сети… Позволь мёртвым сгнить и истлеть.       — Ты просишь о великой жестокости, сестра. О такой, на какую даже я решаюсь не без колебаний.       При этих словах Фантом перестаёт играть. Лейс ловит её взгляд. Кажется, весь мир затаил дыхание в это мгновение, пока они смотрят друг на друга: измождённая Фантом и Лейс с её безупречным, лишённым шрамов оболочкой — словно самое странное зеркало во вселенной, явившее два противоположных отражения.       — Говори, Лейс. А затем уходи.       Холодность Фантом приобретённая. Лейс с пугающей ясностью помнит ту мягкость, что была ей присуща когда-то, когда их дни тянулись долго, а слово «начало» казалось бесконечным. Фарлум процветал. Шёлк лился рекой. Лейс и Фантом были не призраками, а двумя сплетёнными существами, связанными тонкими нитями. Но когда одну из этих нитей перерезали, а другую затянули слишком туго, всё изменилось. Изменилась Фантом.       — В Фарлуме появились гости, — тихо произносит Лейс.       Фантом с грохотом бьёт по клавишам.

***

      — Ты…       — Глупый? Хорнет, по-моему, твои оскорбления становятся всё менее оригинальными. Давай, попробуй ещё раз.       — Я хотела сказать «глупец», но решила выбрать что-то менее грубое.       — И сочла, что «глупый» звучит мягче? Это же одно и то же.       — С разной степенью тяжести.       — Я бы сказал, что «глупый» звучит так же грубо, как и «глупец».       — В таком случае ты глупый, раз так считаешь.       Квиррел вздыхает, хотя на лице его всё равно играет улыбка. В эти непринуждённые перепалки с Хорнет вступаешь удивительно легко. Хотя на первый взгляд она кажется холодной и неприступной, стоит лишь уделить время разговору с ней, узнать её по-настоящему, как под оболочкой обнаруживается сухое остроумие и юмор. Конечно, она не комедиант, но она уже давно перестала быть просто молчаливой и угрюмой затворницей. По крайней мере, для тех, с кем она вообще снисходит до общения.       Они уже давно покинули алтарь Уголка песни, но всё же задержались там ненадолго. Нужно было собрать пожелания, поговорить с местными жителями, составить планы. Пока они обменивались новостями с Шермой и обитателями лагеря, Квиррел краем глаза заметил нечто мерцающее.       Некоторые вещи просто требуют изучения. Другие — взывают к нему.       А эта? Что ж, она буквально настаивала.       — Разве это не те существа, что освободили тебя из клетки? — спрашивает Квиррел, указывая на скопление светящихся мух перед собой. От них не исходит тепло, хотя они сияют ярким белым светом.       — Я не знаю. Руны на моей клетке держали меня в оцепенении. Кто бы ни был моим спасителем, эти мушки претенденты не хуже прочих.       Квиррел наткнулся на караван, увозивший Хорнет из Халлоунеста, по чистой случайности. Только теперь он может благодарить судьбу за это, иначе никогда не обрёл бы такую соратницу и не пустился бы в эти приключения в Фарлуме. Да и в любом случае, ему спокойнее от того, что он здесь, рядом с ней, и может уберечь её от опасности, которая, кажется, всегда рядом.       Разумеется, она не нуждается в защите. Хорнет, пожалуй, последнее существо в этом мире, которому нужно нечто подобное. Тот факт, что гвоздь Квиррела прикрывает ей спину, нужен скорее ему самому, нежели ей. Это напоминание о том, что если что-то пойдёт или уже пошло не так, он рядом.       Если это ей нужно.       Шёлковые мушки бесшумно трепещут крылышками, а затем взмывают вверх и прочь, впрочем, не отдаляясь насовсем. Опытный взгляд Квиррела улавливает в этом движении некий намёк, словно манящий жест согнутого пальца, зовущий их за собой. Они останавливаются примерно на полпути к вершине Уголка песни, как раз там, где находится станция Артерио.       — Смотри, они велят нам идти через Артерио, — замечает Квиррел.       — А теперь смотри ты, — возражает Хорнет, легонько постукивая его по лбу свёрнутой в трубку картой, — мы должны придерживаться маршрута, чтобы найти следующую Мелодию.       На лице Хорнет читается раздражение. Да простит его Бледный Король за подобные мысли о его дочери, но Квиррел не может не любоваться этим зрелищем. В Фарлуме она часто принимала такой вид, обычно в ответ на какую-нибудь невыносимо заумную загадку или на его собственные выходки. И лишь теперь, осознав свои недавние чувства, он начал понимать, почему ему так нравится видеть её такой. Именно он вызвал в ней эти эмоции. Именно он ей небезразличен настолько, чтобы она на него злилась. И именно с ним она остаётся рядом вопреки своему недовольству.       Слава богам, что мёртвые обычно остаются мёртвыми. Квиррел совсем не в настроении для «разговора по душам» с суровым отцом — хотя он сомневается, что Бледный Король вообще удостоил бы вниманием того, кто стоит настолько ниже принцессы.       Квиррел хочет уступить. Он хочет склониться перед просьбой Хорнет, но инстинкт, забурливший в животе, властно тянет его к шёлковым мушкам, кружащим у входа в Артерио. Его взгляд снова скользит к ним, и он слышит вздох Хорнет. Почти неразличимый, но Квиррел всё же его ловит.       — Тебе очень повезло, что мы спутники, — бросает Хорнет, прежде чем решительно зашагать мимо него. Она поднимается на первую ступень, ведущую в зал наверху, и протягивает ему лапу. Он берёт её, чувствуя, как ладонь обдаёт теплом. — Будь ты кем-то другим, я бы бросила тебя на месте, не скрывая презрения.       — И правда, повезло.       Квиррел считает, что ему нравится быть исключением. Особенно для той, кто никогда и ни для кого их не делает.

***

      Фантом прислоняется к стене, скрестив лапы на груди. Лейс пытается повторить позу сестры и замереть, точно портрет в раме. На мгновение это помогает, неподвижность унимает дрожь в мыслях, не давая им рисовать образы Ткачихи в красном плаще и её ручного рыцаря. Увы, тишина быстро ломает волю Лейс, и из глубин памяти всплывают другие, куда более давние и опасные воспоминания о былых днях, когда её тыкали, подталкивали и выставляли в нужные позы. И всё это время она должна была сохранять безупречную, элегантную неподвижность.       Словно кукла. Словно игрушка. Словно дочь, которой ей суждено было стать.       Лейс отгоняет эти мысли и стряхивает с себя чувства, отходя от стальных стен. Ей хочется что-нибудь сделать — что угодно.       Что угодно, лишь бы не ждать.       — Ты не можешь постоять спокойно? — спрашивает Фантом. В её голосе нет явной усмешки, но подтекст звучит отчётливо.       Фантом не со зла, — твердит себе Лейс. Она никогда не имеет в виду то, что говорит, по-настоящему. Лейс рассеянно гадает, не в этом ли их главное различие: Фантом слишком поверхностна, а Лейс принимает всё слишком близко к сердцу.       — Я существо вечного движения, — отвечает она, прикладывая лапу к груди. — Стоит мне замереть, и я погибну.       Фантом закатывает глаза и поводит булавкой. Она всегда была терпеливее из них двоих — даже слишком.       — Как думаешь, сколько это займёт?       — Час. Два. Три?       — Вижу, ты ещё не разучилась считать. Это хороший знак, сестра.       Лейс наблюдает за Фантом со стороны: её профиль из привычно-бесстрастного холста превращается в нечто более светлое. Этот вид напоминает Лейс о более счастливых временах. И хотя довольство жизнью было благом, которого обе они были лишены, в промежутках между теми суровыми днями случались моменты, подобные вспышке пламени. Искры, сияние — внезапный прилив тепла, шептавший о надежде.       К сожалению, любое пламя обречено угаснуть. Даже метафорическое.       — А я вижу, твой нрав никуда не делся, — парирует Лейс. — Похоже, некоторые вещи и вправду не меняются.       Фантом усмехается, качая головой из стороны в сторону.       — Нрав, надо же.       Тишина снова окутывает их. Пройдёт совсем немного времени, прежде чем Лейс начнёт расхаживать взад-вперёд, на что Фантом бесконечно жаловалась ещё в те времена, когда мир был юным, новым и необузданным. Это не было настоящим предметом раздора, но они определённо спорили об этом, и сама тема всегда заставляла Лейс чувствовать себя не в своей тарелке. Её неспособность оставаться подобной манекену была вечным поводом для сокрушений Матери.       Однажды та прошипела себе под нос, занеся золотую лапу над шёлковыми нитями Лейс: «Другая — само воплощение почтения. Помни об этом, дочь моя».       И всё же Лейс притоптывает ногой. Поводит плечами. Косится на Фантом, которая хранит свою неподвижность как величайшее сокровище за стенами, возведёнными веками абсолютной тишины. Кирпич за кирпичом, камень за камнем, пока Лейс окончательно не теряет возможность заглянуть за этот край и забрать своё сердце, оставленное по ту сторону этой величественной, грозной преграды.       Лейс переключает внимание на шёлковых мушек. Она взмахивает булавкой в воздухе, нащупывая нити Фарлума, и перебирает их. Её глаза закрываются, а затем она сильно тянет.

***

      У Хорнет на панцире личинки, и она примерно в миллисекунде от того, чтобы сорваться на крик.       — Убери их!..       — Убираю, убираю! Успокойся!       — Сам успокойся! Не тебе они лезли под панцирь!       Квиррел быстро смахивает их со спины Хорнет и швыряет в жижу Дороги грешников. Если бы он знал, что шёлковые мушки приведут их обратно сюда, он бы развернулся и вежливо сказал: «Нет, спасибо». К несчастью, даже он не застрахован от ошибки невозвратных затрат, и ему осталось лишь виновато улыбаться, когда он понял, что их путеводители привели их в последнее место, где им хотелось бы оказаться.       — Мы ведь уже здесь? — предположил он, когда они остановились перед воротами Дороги грешников. — Идём дальше?       — Квиррел, если мы выживем, советую тебе начать молиться о своём благополучии.       Но Квиррела не покидало доброе — если не сказать предчувствие, — рождённое этими шёлковыми мушками. Тот факт, что они намеренно вели их через Фарлум, должен же что-то значить, верно? Его мысли несутся со скоростью мили в минуту, пока он пытается понять, к чему ведут эти крошечные существа, заманивающие их всё глубже в королевство. Впрочем, раздумья обрываются, когда мушки вновь трепещут крылышками, устремляясь ввысь. Путники замирают перед станцией со скамьёй, которую открыли когда-то давно, задрав головы вслед за своими проводниками.       Хорнет разглаживает складки плаща и щелчком стряхивает очередную личинку, успевшую за него зацепиться. Она морщится и тянется к плечу, обнаружив там ещё одну. Её тело изгибается, лапа перекрещивает грудь, а край плаща слегка приподнимается. Квиррел старается не смотреть.       Он не собирается говорить, получилось у него или нет. Это было бы… невежливо.       Так или иначе, их путь продолжается под несмолкаемые жалобы Хорнет и с воодушевлением, вновь вспыхнувшим в Квирреле. Он понимает, что безудержно болтает о всяких вероятностях и шёлковых мушках, пока они перепрыгивают с раскачивающихся шипастых шаров на дрожащие деревянные стены, замирая высоко над булькающим болотом внизу. И он понимает, что не будь он так увлечён этими мушками, он бы уже трясся от ужаса при одной мысли о том, что нужно цепляться за стену, пока сила тяжести тянет его вниз, в яму с личинками.       К счастью, его разум и язык благополучно заняты чем-то другим. Хорнет лишь закатывает глаза и прыгает вверх, следуя за мушками через люк в потолке. Дверца скрипит, когда она её открывает, а затем натужно стонет.       — Квиррел, спрашиваю в последний раз: нам обязательно это делать?       Квиррел вытягивает голову вслед за ней. Беглый взгляд по сторонам подсказывает, что со всех сторон их окружают ещё более кишащие личинками воды (если это вообще можно назвать водой). Платформа над ними в лучшем случае внушает опасения, а над ней нависает ещё одна. Квиррел выбирается наружу, а затем помогает подняться и Хорнет.       — Разумеется, если ты больше не хочешь, мы можем повернуть назад, — уступает Квиррел. — Но я верю, что это приведёт нас к чему-то крайне важному.       У каждого есть свои слабости. В сказках это всегда было то место, где панцирь героя оказывался мягче всего. Будь то сердце или голова, именно там заканчивались их легенды. Клинок в грудь. Удар в шею. Но Квиррела никогда особо не занимали кровь и насилие. Куда охотнее он обращался к историям, повествующим о гибели от любви или чувств. Ему всегда казалось, что они более драматичны, если не сказать поэтичны.       Что касается Хорнет, то, по мнению Квиррела, её слабость кроется в глубоко запрятанной доброте. Он не питает иллюзий насчёт собственной натуры и всегда готов прийти на помощь нуждающимся, но Хорнет явно провела большую часть жизни с инстинктами выживания, заточенными на убийство. Эта защита, хоть и не исчезла совсем, стала куда слабее, чем была в Халлоунесте. Она расслабилась и во многих смыслах стала мягче.       Для кого-то эта мягкость — слабость. Квиррел не сомневается, что сама Хорнет видит её именно такой.       Он же, конечно, так не считает. Он рад видеть живую душу за бронёй.       В конце концов Хорнет сдаётся и вновь уступает. Квиррел лучезарно улыбается, когда обнаруживает следующую стайку шёлковых мушек и приводит напарницу к самому западному краю Дороги грешников. Здесь камни под ногами дрожат от собственной тяжести. Один точный удар — и все они с грохотом обрушиваются вниз.       Квиррел изо всех сил старается не выглядеть слишком самодовольным, когда Хорнет одобрительно кивает.       Тут, по его собственному признанию, он потерпел сокрушительный провал.

***

      Лейс вытягивает шёлковую нить из бедра, где шёлк уплотнился сильнее всего. Боль кажется ничтожной по сравнению с тем, как подкашиваются ноги Фантом, которую на весу удерживает теперь лишь одно чистое упрямство.       — У тебя есть катушка?       Фантом смотрит на полувытянутую нить шёлка, торчащую из бедра Лейс и обмотанную вокруг её лапы. Она мерцает в тусклом свете, едва различимая на бледной ладони Лейс. Открытый участок лба Фантом прорезают морщины.       — Нет. Восстанови себя сама, сестра.       Лейс фыркает, но не двигается с места.       — Я видела катушки снаружи.       — И?       «И что?» — думает про себя Лейс. Вот она стоит с явным предложением мира в лапах, а Фантом желает его отвергнуть? Лейс знает — о, как близко и интимно она знакома с этим чувством отрицания и желанием Фантом наказать саму себя. Если нельзя получить кару свыше, то следующий лучший вариант — нанести её собственной карающей лапой. Она не так жжёт, это верно, но своё дело делает, когда вина разъедает изнутри.       — Хватит строить из себя мученицу, — шипит Лейс. Она протягивает шёлк сестре, делая шаг навстречу. Её шаги отдаются эхом погребального звона в ушах. — Хватит строить из себя героя.       — Я ни то, ни другое, — огрызается Фантом в ответ.       Лейс хочется сказать ей, что она знает, кто она такая. Если не мученица и не герой, то нечто худшее. Существо, что умрёт в клетке, созданной своими же лапами, не сопротивляясь и мечтая лишь о сладком сне. Лейс отказывается позволить себе гнить в заточении — не тогда, когда она уже увидела проблеск мести и свободы в грядущей смерти той Ткачихи. Она хочет того же и для Фантом.       Но к каменной стене Фантом Лейс уже привыкла. Несмотря на то что они не общались годами, они так легко провалились в эту старую рутину. Как до Органа, как до сна Матери. В те времена, когда они были просто сёстрами, а ссора означала лишь родственную близость с мимолётной вспышкой гнева.       Фантом отворачивается. Лейс видит, как тёмные лапы сестры обхватывают её собственные предплечья, а кончики пальцев едва проглядывают в черноте пустоты. Оборванная одежда делает это зрелище ещё более печальным, думает Лейс.       — Этот Ткач, — голос Фантом дрожит. — Ты уверена, что это сработает?       — Если её бестолковый рыцарь не встанет у нас на пути, — отвечает Лейс. — Но да. Это будет удар, от которого Мать не оправится.       — Звучит как сон, — бормочет Фантом. Голос её звучит отстранённо.       — Возможно. Именно поэтому мы должны быть наготове.       Лейс протягивает лапу. Шёлк всё ещё лежит на её ладони, свернувшись маленькой горкой. Этого не хватит, чтобы полностью вернуть сестре силы, но этого будет достаточно. Должно быть достаточно.       На мгновение кажется, что Фантом вот-вот примет подношение. Она подаётся вперёд, шаркая по холодной стали, но внезапно вздрагивает и отступает. На этот раз она отвергает шёлк с каким-то яростным упорством. Её когти глубоко впиваются в собственные предплечья.       — Я не могу, Лейс.       — Не хочешь или не можешь?       Пожалуйста, скажи «не хочу». Пожалуйста.       — Не могу.

***

      Это место они прозвали Мглой, что, пожалуй, звучит излишне прямолинейно. Впрочем, Квиррелу сейчас не до придирок, в основном потому, что за ним гонятся призрачные существа, которые завывают, визжат и бросаются прямо на него и Хорнет.       Учитывая, насколько прозрачными они выглядят, можно подумать, что они пройдут насквозь. Как бы не так. На деле же они влетают в них с такой поразительной силой, что Квиррела буквально сшибает с края крошечной деревянной платформы. Теперь он висит, вцепившись в край, пока Хорнет пытается отбиться от духоподобного существа.       — Не поможешь, Хорнет? — кричит Квиррел, пытаясь подтянуться.       Хорнет кряхтит и вонзает иглу прямо в духа. Пока игла летит, связанная тонкой шёлковой нитью, Хорнет бросается к Квиррелу и изо всех сил тянет его наверх. С безупречной точностью она отскакивает назад, ловя свою иглу за мгновение до того, как та могла её пронзить. Её когти задевают натянутый шёлк и извлекают короткую ноту, прежде чем нить рвётся.       Дух вскрикивает и растворяется в небытии.       — Если это всё впустую, Квиррел, клянусь всеми богами, я…       Квиррел поднимает лапу. Он слышит, как скрежещут зубы Хорнет, которая замолкает при виде его движения, готовая разразиться тирадой. Но Квиррел видит только шёлковых мушек, летящих на запад.       Они бродят в Мгле же какое-то время, нарезая круги. Несколько раз они возвращались к самому входу, к большому неудовольствию Хорнет и к большому любопытству Квиррела. Там, где он видит загадку, она видит лишь препятствие. К счастью для обоих, страсть Квиррела к головоломкам была безграничной и всепоглощающей, и он просто не может оставить задачу нерешённой, когда она прямо перед носом.       В самой Мгле шёлковых мушек нигде не было видно. По крайней мере, до этого момента. Квиррел быстро перебирает в уме детали боя с духами, пытаясь понять, чем эта стычка отличалась от предыдущих. Факторы проносились в его сознании, как пальцы Хорнет по её иглончели…       Ах!       — Хорнет, — зовёт Квиррел, — не могла бы ты сыграть что-нибудь на своей иглончели?       Она долго и пристально смотрит на него.       — Хорнет?       — Я тебя слышала.       Тишина. Пауза. Он жестом предлагает ей начинать.       — О. Так ты серьёзно, — хохочет Хорнет. — А я думала, ты паясничаешь.       — Да?       Квиррел озадаченно смотрит на неё, и она отвечает ему таким же взглядом. Клочья тумана сгущаются вокруг них, пока в дальних углах появляются новые духи. Квиррелу трудно сосредоточиться на опасности, пока Хорнет смотрит на него этим своим странным взором, словно пытаясь проникнуть в его мысли.       — Сдаюсь, — вздыхает Хорнет. — Если ты так жаждешь песни, ты её получишь.       Хорнет касается струн иглончели и натягивает их. Она извлекает одну ноту, а затем играет одну из тех многочисленных песен, что они слышали в своих странствиях. Квиррел не узнаёт мелодию, но она всё равно его успокаивает. Даже духи, кажется, затихают под эти звуки. Мелодия плывёт в воздухе, обвиваясь вокруг Хорнет, и она закрывает глаза, полностью отдавшись мотиву.       И тогда… Появляются они.       — Смотри!       Хорнет вздрагивает и обрывает игру, её глаза широко распахиваются от изумления. Она едва не спотыкается, когда Квиррел тянет её за собой туда, где прямо перед ними трепещут шёлковые мушки.

***

      — Они здесь.

***

      Квиррел не знает, что и думать об этом месте. Стальные стены уходят высоко в небо, в воздухе замерла вековая пыль, а на полу валяются пустые катушки из-под шёлка. В каждой комнате, через которую они проходят, царит мёртвая тишина, нарушаемая лишь шипением пара, приглушённым слоями металла. Судя по затхлому запаху, это какая-то свалка или цех по переработке отходов. В глубине души Квиррел надеется, что шёлковые мушки не завели их в какой-нибудь бессмысленный тупик королевства.       Они с Хорнет молча продолжают путь. Бросают беглые взгляды по сторонам, но ничего стоящего не находят. Кажется, сама атмосфера здесь пропитана одиночеством и печалью, что оставляет несмываемые пятна. Рядом со спутницей давление этих стен не так ощутимо, и всё же Квиррел не хочет даже представлять, каково было бы бродить по этим коридорам в одиночку. Это кажется ужасающе пустой участью.       Чем глубже они продвигаются, тем громче разносится эхо паровых выхлопов. Если прислушаться, это почти похоже на песню. Глубокие, мрачные ноты заполняют залы, словно затяжной выдох существа, у которого почти не осталось сил дышать. Квиррел жестом приглашает Хорнет следовать за ним; он видит момент, когда и она улавливает этот звук. Они по-прежнему хранят молчание, гадая, что ждёт их за следующим поворотом, пока пар вырывается наружу всё смелее.       Они входят в самое сердце этого места. И в это мгновение Квиррел осознаёт, что шёлковые мушки были не столько проводниками, сколько заманчивой ловушкой, в которую мог угодить лишь самый глупый и предсказуемый учёный.       Например, он сам.       — О паучок, о рыцарь, — напевает Лейс, стоя на вершине величественной лестницы. За её спиной виден сгорбленный силуэт другого жука, без маски. Эта защитная деталь лежит рядом, пока незнакомка бьёт по клавишам массивного органа, из-под которого с воем вырывается пар.       Струя раскалённого воздуха вылетает из решётчатого пола прямо в потолок, едва не задев лапу Квиррела. Хорнет вовремя дёргает его назад.       — Дитя, — произносит Хорнет, прижимая Квиррела к себе. — Это ты вела нас через топи и духов?       — Проницательный Ткач! Какая же ты занятная диковинка, паучок. Да, это была я. И вы имели глупость последовать за моими мушками прямиком к собственной гибели.       Хорнет собирается возразить, но не успевает из-за очередного столба пара, взмывшего вверх. Она вынуждена отступить к самой двери, вплотную прижавшись к Квиррелу. Это прикосновение могло бы согреть — и даже заставить покраснеть, — если бы не смертельная угроза, нависшая над ними.       — Довольно тратить время на пустые разговоры. Твой путь окончен здесь, паучок. А твой, рыцарь, и вовсе не начинался. Фантом, начнём же.       Этот бой не похож ни на что из того, с чем они сталкивались в Фарлуме. От древних зверей до автоматонов — Квиррел и Хорнет повидали немало противников. Они быстро приспосабливались к чужим повадкам и заканчивали дело стремительно и безболезненно.       Но Лейс и та, кого она назвала Фантом, были совсем иными. Они двигались с пугающей точностью, словно были одним существом с единым бьющимся сердцем. Квиррел ошеломлён их скоростью и тем, их парные булавки вспыхивают в сумеречном свете, точно молнии.       Квиррел не отступает, блокируя каждую атаку Фантом, но у него почти нет возможности перейти в контратаку. Хорнет занята Лейс: обе они мечутся по залу, совершая резкие прыжки, сверкая серебристыми и золотистыми лезвиями.       Фантом не сбавляет напора, каждый её удар, хлёсткий, как плеть, заставляет его отступать. Квиррел чувствует, что его силы на исходе, даже когда сама Фантом на миг отступает, чтобы перевести дух. Он видит свой шанс — единственную брешь, чтобы рвануться вперёд, — но Фантом мгновенно восстанавливается и парирует удар. Гвоздь Квиррела, точно повинуясь течению, соскальзывает с булавки противницы и уходит в сторону.       Дела плохи. Чем дальше его теснят, тем безнадёжнее становится положение. А учитывая пар, бьющий из-под пола, он рискует в любой момент оказаться в крайне невыгодном положении. Он не на своей территории, а против него враг, который атакует с таким остервенением, будто сам ищет смерти.       Но внезапно давление ослабевает. Ценой тому становится крик боли: Лейс пронзительно вскрикивает, когда игла Хорнет пронзает её тело. Из живота брызжет шёлк, остриё иглы показывается со спины. Хорнет выдёргивает оружие, и Лейс падает на землю. Она дрожит и роняет булавку.       Фантом вздрагивает от этого звука и тут же бросается к Лейс. «Должно быть, между ними есть какая-то связь, — проносится в голове у Квиррела, — раз она так остро среагировала на ранение Лейс». Пока Фантом бежит к ней, Квиррел улучает момент и бьёт ей по ногам. Она валится на землю, булавка со звоном падает рядом.       Квиррел ногой переворачивает Фантом на спину и придавливает ей грудь, не давая сбежать. Теперь у него есть возможность как следует рассмотреть своего врага. Похоже, у неё разбита маска, но это не самое примечательное. Его куда больше поражает то, каким хрупким выглядит всё её тело: от едва соединённых конечностей до истончившейся оболочки. Всё её существо кажется одной сплошной саднящей раной, обнажённой плотью. Она выглядит почти слишком мягкой — слишком уязвимой.       Фантом смотрит на Квиррела с каким-то застывшим вызовом в глазах. Он заносит над ней гвоздь, и Фантом замирает, абсолютно и запредельно неподвижно. В её взгляде читается немое подстрекательство: «Сделай это. Сделай это. Сделай это».       Но нет — это не провокация. И не насмешка. Квиррел чувствует это раньше, чем осознаёт, читает в глазах Фантом: это желание. Она жаждет этого острия.       Стремительно, как взмах гвоздя, ярко, как искры костра, перед ним вспыхивает видение: он сам, под собственной ногой, умоляющий гвоздь пронзить его, покончить со всем и утопить его в собственных внутренностях.       Он уже видел это раньше. Он знает это чувство слишком давно.       — Уходи, Лейс! — кричит Фантом, повернув к ней голову. Та стоит на подкашивающихся ногах, прижимая ладонь к пронзённому животу. Хорнет приближается к ней размеренным, методичным шагом. — Я их задержу!       — Ты валяешься на земле при смерти! Как ты собираешься их задерживать?!       — Вот так.       Фантом делает резкое усилие и переворачивается, несмотря на вес придавившей её ноги Квиррела. От неожиданности тот теряет равновесие и падает, а Хорнет, как и следовало ожидать, тут же бросается к нему. Она подхватывает его, не давая коснуться пола, но этого единственного мгновения хватает и Фантом, и Лейс, чтобы прийти в себя.       Они говорят вполголоса, но слова всё равно слышны сквозь рёв пара.       — Уходи, сестра. Ты ранена.       — Я не оставлю тебя, Фантом! Не смей этого делать!       — Уходи!       Фантом вцепляется когтями в плечи Лейс, выталкивая её прочь из комнаты к выходу.       — Нет, Фантом! Нет!       Лейс сопротивляется, отбивается лапами, её ноги разъезжаются по полу. Но всё тщетно: её продолжают теснить всё дальше и дальше.       — Спасайся, Лейси, — говорит Фантом. — Если не ради себя, то ради меня.       Последний мощный толчок выставляет Лейс за дверь, и Фантом с силой топает по полу, призывая непрерывный столб пара прямо перед входом. Жар заставляет всех присутствующих отпрянуть, чтобы не сгореть заживо.       — Значит, сестра? — произносит Хорнет, и вой пара почти заглушает её голос.       Фантом поднимает свою булавку. Несмотря на измождённое тело, ей удаётся выпрямиться во весь рост перед обоими рыцарями.       — Не смей говорить о ней, паучиха. Это тебе надлежит положить конец нашим страданиям — ты проложишь нам путь к свободе от Матери.       — Твои речи столь же бессмысленны, как и слова твоей сестры. Похоже, некоторые вещи и впрямь передаются по наследству.       Фантом шипит и бросается на Хорнет. Игла и булавка скрещиваются, вспыхивая искрами, атаки сменяются защитой. И всё же Квиррел видит лишь отчаяние — то самое, которое заставляет сражаться сразу с двумя хорошо обученными врагами.       Хорнет не составляет труда парировать выпад, и ответным вихрем из её иглы вырывается шёлк. Фантом отлетает назад, на то же самое место на полу, но на этот раз кажется, что подняться ей уже не суждено.       Хорнет заносит иглу…       — Постой!       — Нет.       — Хорнет, нет, подожди! Прошу тебя!       О чудо, Хорнет замирает. Её игла по-прежнему нависает в опасной близости над распростёртой на полу Фантом, но она не делает решающего движения, чтобы прикончить жертву. Видно, что это милосердие даётся ей с огромным трудом.       — Она чуть не загнала тебя в угол, — цедит Хорнет. — Не заставляй меня ждать, Квиррел. Я хочу, чтобы от неё не осталось ничего, кроме обрывков шёлка.       В этом-то и кроется проблема, верно? Взгляд Квиррела встречается с угасающим взором Фантом, и ему не требуется много времени, чтобы прийти к на редкость безрассудному и опрометчивому решению. Он знает, что должен сделать. Хорнет это не понравится, но иного пути нет.       Он присаживается рядом с Фантом, коснувшись её плеча. Оно едва не рассыпается под его пальцами, настолько истерзан и изорван шёлк, из которого соткано её тело. Стоит надавить чуть сильнее, и она окончательно распутается.       — То, как она сражалась… — осторожно произносит Квиррел, — это не было попыткой покончить со мной.       — О чём ты…       — Хорнет. Ты понимаешь, о чём я.       На неё снисходит озарение. Квиррелу требуется всё его мужество, чтобы выдержать взгляд Хорнет; его захлёстывает волна стыда. Он знает, что стыдиться тут нечего — Хорнет никогда не стала бы попрекать его этим, — и всё же ему хочется спрятаться от того понимания, что вспыхнуло в её глазах.       — И что ты предлагаешь? — спрашивает Хорнет. — Желает она того или нет, не имеет значения.       — Они всё время твердят о ком-то… кажется, о Матери? — Квиррел поворачивается к Фантом и спрашивает: — Кто такая Мать?       Молчание Фантом красноречивее любого ответа. Хорнет качает головой, когда Квиррел кивком указывает на её иглу. Вскоре та уже покоится у неё за плечом, подальше от чужих шей, голов и сердец.       — Все мы страдаем под гнётом богов, — говорит Хорнет, хотя признание это даётся ей с явным гневом. — Будь благодарна, что мой спутник милосерднее меня.       Сегодня Квиррелу придётся в последний раз воззвать к доброте Хорнет. Возможно, Фантом и Лейс и желают им смерти, но всё не обязательно должно закончиться именно так.       Выбор за ними.

***

      Когда яростный рёв пара затихает, Лейс почти врывается в зал Фантом. Ей удалось как можно лучше залатать себя с помощью жалких обрывков шёлка, что нашлись в Выпускном органе, но этого будет мало, пока она не отыщет целую катушку, чтобы исцелиться по-настоящему. В когтях она зажала приличный запас для Фантом. На всякий случай.       Это всего лишь сон, Лейс знает. Но ей хочется верить, что Фантом всё ещё там.       Тело сестры лежит на полу в окружении исполинских металлических раструбов — среди всего, что она знала в этой одинокой жизни. Лейс подавляет рыдания, медленно приближаясь к ней, заставляя себя идти вперёд. Шёлк хрустит в её кулаке.       Но прежде чем она успевает поклясться, что прикончит ту Ткачиху и рыцаря, Фантом шевелится. Она… она двигается. Елозит. Приподнимается на локтях и дарит Лейс улыбку, которой та не видела, кажется, целую вечность, и…       — Лейси, — произносит Фантом, и это старое прозвище ложится на душу заживляющим бальзамом, — я в порядке.       Лейс бросается сестре на шею. Объятие, должно быть, душит её, но от этого Лейс лишь сильнее прижимается к Фантом, убеждая себя, что та здесь, живая, и ей хватает воздуха, чтобы ворчать на Лейс за её назойливость, упрямство и страсть к драме.       Когда Лейс отстраняется, чтобы взглянуть на сестру, её охватывает удивление. Она видит, что тело Фантом, хоть и осталось хрупким, теперь пронизано нитями белого шёлка. Вдоль лапы, груди, вокруг шеи и завитками на лице — повсюду в плоть вживлены шёлковые нити. Там, где связь была слаба, шёлк теперь крепко и отчётливо выделяется на фоне тёмной оболочки Фантом.       — Как? — выдыхает Лейс.       — А как же иначе? — улыбается Фантом.       Нет… они не могли.       Правда?       Нет.       — Лейс, я… — начинает Фантом. — Я умею распознавать возможность, когда вижу её. И пусть в своей жизни я упустила немало шансов, ты-то уж точно своего не упустишь. В этих двоих она видна так отчётливо.       — Не неси этой ереси, — возражает Лейс. — Она держит этого рыцаря в своей власти — неужели ты не видела, как он ловит каждое её слово? Как повинуется ей? Она ничем не лучше Матери. Смерть — это меньшее, чего она заслуживает.       Лейс принимается лихорадочно вплетать свой шёлк в тело Фантом, особенно там, где паучок пропустила несколько мест. В этот миг её пронзает мысль о том, что именно может означать использование чужого шёлка на её сестре, и она спешит выдрать эти нити из швов. Но прежде чем Лейс успевает приступить к освобождению сестры из очередных контролирующих оков, Фантом усмехается.       Фантом не смеялась уже…       Лейс даже не знает, как давно.       — Не знаю, не знаю, — хихикает она. — Она ведь тоже прошла за ним через весь Фарлум, следуя за твоими мушками. Не похоже на ту, что стала бы так поступать, тогда как он — как раз из таких. Мне это показалось чем-то иным.       — И чем же? — цедит Лейс.       — Любовью, Лейси.