Hornet (and Quirrel) and the Terrible, Horrible, No Good, Very Bad Day

      Мономона хранила секреты.       Впрочем, в этом не было ничего нового или из ряда вон выходящего. Напротив, для Архивов считалось в порядке вещей, когда Наставница давала торжественную клятву хранить определённые знания при себе, прежде чем они будут изложены на бумаге и станут доступны ученикам. Свои личные эксперименты и исследования, какими бы они ни были, она тщательно оберегала, пока те не переносились на пергамент. Она была невероятно увлечена своей работой. Именно эта её черта — одержимый блеск в глазах — вызывала у Квиррела огромное восхищение. Он считал, что нет ничего прекраснее, чем чистая, неумолимая целеустремлённость.       Поэтому неудивительно, что Мономона внезапно ушла в дела с головой после беседы с Бледным Королём. Несколько дней после его визита в Архивы она стремительно сновала по залам, сметая со стеллажей все тексты и раздавая исследователям и ученикам предельно чёткие указания. Квиррел чувствовал, что его явно оставили не у дел. Когда он спросил Мономону, над чем она работает, та лишь вздохнула и выпроводила его из Архивов.       — Это дело личного характера, — строго сказала она. — Я всё расскажу тебе позже. Проведи этот день вне стен Архивов. Отдохни, мой дорогой.       Вот это уже было странно. Обычно Мономона не ходила вокруг да около, предпочитая объясняться со свойственной ей мудрой интонацией. И даже если Квиррел не сразу понимал суть, знание в конце концов озаряло его перед сном, когда он обдумывал её слова. Но на сей раз она просто отказала ему и выставила за дверь.       Как только он вышел из Архива, его охватило смятение. Он застыл на месте, пока туман Туманного каньона застилал взор, а медузы бесцельно парили в густом воздухе. В каком-то смысле его почти до глубины души задела резкая отповедь Мономоны. В её голосе, обычно таком добром и мягком, теперь сквозили нотки серьёзности и торжественности, которые не предвещали ничего хорошего.       В такие моменты, когда сердце казалось слишком большим для груди, а разум кишел вопросами, он любил исчезать в недрах Архивов и находить утешение в их пыльном, привычном уюте. Запах старого пергамента, вид древних стен — это служило напоминанием о том, что в этом огромном мире у него есть своё место, и возвращало его к реальности. Но теперь он будет лишён этого на какое-то время. По крайней мере, до конца дня.       И вот мы застаём Квиррела, застывшего на той любопытной грани между детством и неловким подростковым периодом, блуждающим по Городу Слёз. Он часто бывал здесь, обычно вместе с Мономоной, в поисках редких артефактов на больших, шумных рынках города. Квиррела всегда восхищали эта суета и толпа. Ему нравилось заглядывать за прилавки и в лавки, полные диковинных камней, драгоценностей и товаров из далёких краёв.       Сказать по правде, он никогда не был здесь один. Оказалось, что в одиночку бродить по головокружительным улочкам, пытаясь сообразить, как добраться до вершины города, — совсем другой опыт. Но Квиррел, будучи не по годам смышлёным, умудряется найти дорогу среди величественных зданий. Он ускользает от дождя и на лифтах поднимается к небесам.       Добравшись до верха, он стучит в стену. У самого высокого шпиля Города Слёз нет дверей, что делает попытку объявить о своём визите слегка неловкой. Тем не менее, Квиррел старается оставаться предельно вежливым, находясь в покоях столь влиятельного жука и одного из близких друзей Мономоны.       Поднимаясь в обитель Лурьена, Квиррел ожидал застать там тишину, нарушаемую лишь стуком дождя по стёклам. Обычно так и бывало, когда они с Мономоной наносили визит. Тишина успокаивала встревоженную душу, и Лурьен ценил её даже в самые спокойные времена. Он всегда радушно предлагал это утешение Мономоне и Квиррелу, но в особенности — Квиррелу. Возможно, он видел в ученике частицу самого себя: проблеск любопытства, желание защищать, открывать и изучать всё, что ему дорого. Какой бы ни была причина, Квиррелу всегда были рады здесь — он мог прийти в любое время и насладиться видами Города Слёз.       Вот почему Квиррела так сбивает с толку вид не только Лурьена, стоящего у огромных окон, но и знакомого красного пятна, полной противоположности тишины и покоя. На фоне синих оттенков кабинета Лурьена плащ принцессы кажется вызывающе ярким, почти кровавым. Нервозность охватывает Квиррела, когда он замирает, глядя на её статную спину. Прошло немало времени с их последней встречи. Целый год, если быть точным.       Тем не менее в комнате царит тишина. Квиррел ожидал, что она будет прыгать по стенам и сметать книги с полок, как делала в Архивах. Но здесь, предоставленная самой себе, она лишь пристально смотрит в окно, пока Лурьен что-то говорит ей тихим, спокойным голосом.       Она качает головой в ответ на какую-то его фразу и оборачивается, услышав, как Квиррел выходит из лифта.       — Хранитель, принцесса, — произносит Квиррел. — Простите за вторжение.       Лурьен уже собирается что-то ответить, но принцесса перебивает его. Её глаза сужаются, когда она резко разворачивается к нему в вихре алых складок.       — Помощник, — говорит она, оглядывая его с ног до головы. — Что ты здесь делаешь?       Её голос звучит почти враждебно, будто она оскорблена тем, что он посмел явиться сюда. Квиррел прекрасно осознаёт, насколько он ниже по положению, чем принцесса и Лурьен, но он пребывал в уверенности, что они с ней в дружеских отношениях. Ну, пусть они не друзья, но уж точно не враги. Между ними явно не было столько вражды, чтобы Квиррел заслужил столь мгновенное презрение.       Лурьен, впрочем, быстро улавливает её тон.       — Принцесса, прошу вас. Хорошему ученику здесь рады в любое время, равно как и вам.       Это слегка умиротворяет её. Принцесса отступает, но всё равно вздёргивает голову.       — Могу я воспользоваться телескопом перед уходом, Хранитель? — спрашивает она Лурьена.       — Конечно, принцесса. Пользуйтесь им сколько пожелаете.       Принцесса гордо удаляется, пересекая длинный кабинет, заставленный свитками и разбросанными повсюду вогнутыми и выпуклыми линзами. Квиррел наблюдает за её изогнутым отражением в стёклах, за тем, как её тело то сжимается, то расширяется, проходя сквозь зеркальные образы. Она замирает у длинного «горла» телескопа и придвигает табурет, чтобы дотянуться до окуляра.       — Что привело тебя сюда, Квиррел?       Квиррел поворачивается к Лурьену. Внезапное внимание заставляет его нервничать, и он вдруг оказывается не в силах объясниться. Хотя Лурьен всегда был радушен к нему, они никогда не общались без присутствия Наставницы. Его эксцентричность делала его фигурой почти пугающей — не в том смысле, в каком была устрашающей Зверь, а скорее из-за того, насколько пугающе точно он умел проникать в чужие мысли. Он видел всё, даже без своей подзорной трубы.       Квиррел прокашливается, заставляя внутреннюю дрожь уняться. Смелость придёт со временем; если не сейчас, то позже. В конце концов, самое худшее, что может сделать Лурьен, — это отказать, а Квиррелу не привыкать к отказам.       — Я хотел узнать, могу ли и я воспользоваться вашим телескопом.       Лурьен склоняет голову набок. Порой Хранителю нравилось изъясняться загадками и рифмами в той мелодичной манере, что так свойственна высшему обществу Халлоунеста. Каждое слово в такой речи требует расшифровки, а каждое предложение — тщательного разбора. Но иногда Лурьен бывает до пугающего обычным. Этот простой жест, наклон головы, создаёт у Квиррела впечатление, что перед ним самый заурядный жук.       — Всегда, — отвечает Лурьен. — Вот только мне любопытно, где твоя наставница. Полагаю, в Архивах выдался напряжённый день?       Очередная волна тревоги накрывает Квиррела. Он смотрит в пол, затем на окна. Куда угодно, лишь бы не встречаться взглядом с единственным всевидящим оком Лурьена.       — Да, думаю, что так.       — Любопытный выбор слов. Как сказала бы Мономона: «Ты думаешь; иными словами — ты веришь». Во что же веришь ты, смышлёный ученик?       Лурьен во многих смыслах подобен ключу, отпирающему двери, которые для остальных безнадёжно заперты. Он указывает путь и дарует видение; дар предвидения, рождённый способностью взирать сквозь пелену. Когда-то Мономона говорила об этом Квиррелу, а тот про себя отметил, что это очень витиеватое описание для жука, чья работа заключается в том, чтобы смотреть на других.       Но чем дольше Квиррел разговаривает с Лурьеном наедине, без Мономоны, тем больше он понимает. Сама манера речи Хранителя, его ритм располагают к тому, чтобы открыть сердце. Легко довериться тому, кто, как ты знаешь, и так видит слишком много.       — Мономона, она… — начинает Квиррел и замолкает. Лурьен терпеливо ждёт продолжения. — Она выставила меня на сегодня. Я не знаю почему. Сказала, что ей нужно заняться неким «личным делом».       На лице Лурьена что-то меняется. Его совершенно невозмутимое выражение мрачнеет. Квиррел успевает заметить это прежде, чем Лурьен вновь принимает бесстрастный вид. Хранитель плавно подходит ближе и останавливается перед ним с печальной улыбкой.       — Уверен, если это важно, у неё есть причина не говорить тебе, прилежный ученик.       — А вы знаете почему? — пробует почву Квиррел.       Он знает, — шепчет голос в глубине его сознания. Они все знают. То знание, которым Мономона наделила каждого ученика, исследователя и жителя Халлоунеста. Всех, кроме Квиррела, её самого преданного помощника. Реакция Лурьена выдаёт его мгновенно, словно вспышка молнии.       — Нет, — говорит Лурьен. Лжёт. — Доверие — это основа отношений ученика и наставника. Верь, что она скоро всё тебе сообщит, ведь она наверняка тебя в этом заверила.       — Откуда у вас такая уверенность, Хранитель?       Лурьен ничего не отвечает. Вместо этого он мягко подталкивает Квиррела к телескопу в другом конце комнаты. Больше они не обмениваются ни словом: Лурьен уходит к своему столу и садится. Однако он не принимается за работу. Он просто смотрит в окна на то, как небо изливается потоками слёз.       Принцесса всё ещё прикована к телескопу. Табурет под ней чуть высоковат для её роста, поэтому она стоит на коленях на его мягком сиденье, чтобы с удобством обозревать Город Слёз. Квиррел, пожалуй, достаточно высок, чтобы пользоваться прибором почти без подстройки. Он заранее прикидывает, сколько возни с окуляром ему предстоит, пока ждёт своей очереди за этой красной пеленой плаща.       Не проходит и двух минут, как плечи принцессы напряжённо вздрагивают, и она оборачивается. На её милом лице застыла гримаса недовольства. По идее, она должна была бы подпортить её элегантность, но Квиррел находит, что хмурость ей скорее идёт.       — Почему ты здесь, ученик? — спрашивает она скорее шипя, чем говоря.       — Я просто жду своей очереди к телескопу.       — Я спрашиваю не об этом.       Хотя Квиррел не очень хорошо знаком с принцессой, он довольно часто с ней общался — особенно в Архивах, когда она была занята их разгромом. Но в те разы она всегда приходила либо с сопровождающей, либо с матерью, и вела себя озорно и глупо. Он никогда не видел, чтобы она так явно злилась или была так глубоко опечалена. Ведь как бы она ни фыркала и ни огрызалась, Квиррел чувствует скрытую горечь под её тщательно выстроенными проклятиями.       Квиррел скрещивает лапы на груди, хмурясь.       — Простите, принцесса, но я всего лишь хочу воспользоваться телескопом. Других причин нет. Могу я спросить, почему здесь вы?       Она прищуривается, прежде чем отрезать:       — Нет. Не можешь.       И затем снова поворачивается к окуляру, продолжая свои наблюдения.       Комнату заполняет тишина, прерываемая лишь рыданиями дождя. Квиррел перекатывается с пятки на носок, глядя то на спину принцессы, то на обрамляющие её окна. Сквозь них пробивается мягкий естественный свет, и кажется, будто весь кабинет сияет водянистой синевой.       В небе что-то мелькает. Квиррел едва успевает это заметить, но без инструментов не может разобрать, что именно. Он указывает в окно и опирается на табурет принцессы, заставляя её вздрогнуть и оторваться от созерцания.       — Смотрите, принцесса, — говорит он. — В небе что-то пролетело.       Гнев вспыхивает в ней лишь на мгновение, но тут же гаснет, когда она слышит слова Квиррела. Она быстро возвращается к телескопу, пытаясь найти объект.       — Вон там, — говорит он, всё ещё указывая пальцем. — Прямо там.       — Глупец, — бросает она. — Я не вижу, куда ты тычешь, когда смотрю в телескоп.       — Тогда, может, я посмотрю? Я направлю линзу туда, где видел это в последний раз.       Квиррел натыкается на стену мгновенного подозрения. Он почти может представить, о чём думает принцесса: не уловка ли это, чтобы выманить её и занять место у телескопа? Они замирают в напряжённом молчании. Квиррел упорно не отводит взгляда, хотя в груди всё трепещет, а пульс учащается.       Наконец, к его удивлению, принцесса соскальзывает с табурета и кивает в сторону прибора. Всем своим видом она будто говорит: «Только попробуй заставить меня об этом пожалеть».       Квиррел отодвигает табурет и тянет за корпус телескопа. Приходится немного повозиться, но в конце концов он подстраивает его под свой рост, зажмуривает один глаз и примыкает к окуляру другим. Он водит огромной подзорной трубой по небесам, вглядываясь сквозь капли дождя в поисках того самого огонька, что прорезал небо.       И вот — он здесь. Крошечный сияющий свет посреди вечного шторма. Словно лучик надежды.       Квиррел подтягивает табурет поближе ногой и жестом приглашает принцессу подняться. Он отстраняется от телескопа, но придерживает его корпус, чтобы тот не сдвинулся ни на миллиметр.       — Вот здесь, — шепчет он, боясь, что громкий голос спугнёт видение. — Смотрите.       Принцесса наклоняется, прижимаясь глазом к окуляру.       — Я не вижу…       — Просто сфокусируйтесь и смотрите.       — Ты говоришь довольно дерзко для ученика.       Квиррел ощетинивается. Наверное, ему следовало бы смутиться, но в этот момент он чувствует что угодно, кроме стыда. Всё, чего он хочет, — чтобы принцесса увидела ровно то же, свидетелем чего стал он сам: странную частицу магии в небесах. Возможно, чтобы что-то доказать. Он и сам не уверен.       — О! — внезапно восклицает принцесса. Её коготки впиваются в корпус телескопа, перехватывая его из лап Квиррела. Она придвигается к окуляру ещё ближе, заворожённая тем, на чём Квиррел заставлял её сосредоточиться.       — Любопытно, не правда ли?       — Светомушка в дождливом небе, — выдыхает принцесса. — Да. Это… даже красиво.       Такие мягкие слова звучат странно из уст принцессы, и всё же Квиррел ловит себя на желании слышать их снова и снова. Они мерцают, подобно той светомушке, что парит вопреки ливню. Как она умудряется лететь сквозь шторм, выше понимания Квиррела, но впервые в жизни ему всё равно. Это просто красиво.       Принцесса отрывается от телескопа. На долю секунды — так быстро, что это едва можно заметить — её лицо принимает беззащитное, задумчивое выражение, и она смотрит поверх телескопа в открытое окно. Редкие капли воды звучно разбиваются о пол, и слёзы дождя скапливаются в лужицы на плитке. Квиррел напрягает слух. Ему могло почудиться, но он готов поклясться, что в шуме дождя услышал, как она шмыгнула носом.       Момент ускользнул так же быстро, как и появился. Принцесса сходит с табурета, но не покидает кабинет. Она выпрямляется, как натянутая струна; будто стальной стержень пронзил её позвоночник, принуждая застыть в этой безупречно величественной позе.       — Ты говорил с Наставницей в последнее время, ученик? — спрашивает она.       Странный вопрос. Разумеется, он говорил с Мономоной, он же её помощник. Если бы они не разговаривали, ничего бы не было.       — Да. Мы говорим каждый день, — кивает он.       Она качает головой. Лицо её становится серьёзным и печальным, и от этого тревога в животе Квиррела вновь подаёт голос, царапая внутренности. Это напоминает ему о Мономоне в начале дня — дурные вести так же явно читались в её облике.       — Полагаю, всё же нет, — бормочет принцесса. Кажется, это замечание она адресует скорее самой себе, но всё равно произносит его вслух. — Пожалуй, тебе стоит это сделать.       — Что это должно значить?       — Ровно то, что я сказала. Мне пора с тобой прощаться, ученик. Молюсь, чтобы твой день сложился лучше моего, и чтобы грядущие сумерки были к тебе добры.       Именно в этот миг Квиррела поражает осознание того, как сильно изменилась принцесса с их последнего разговора, случившегося целый год назад. Кажется, она повзрослела сверх всякой меры — груз лет, который не должен давить на столь юные плечи.       Что-то в ней безвозвратно изменилось. Это пропитало и её гнев, и внезапное спокойствие. Квиррел гадает, что же произошло за этот единственный год, сделав её совсем другой.       Он не следует совету принцессы, когда позже в тот же день возвращается в Архивы. Мономона тоже хранит молчание. Она кормит его оправданиями и невнятными объяснениями, умиротворяя возвышенными мечтами об их следующем совместном проекте. Он хочет поднять эту тему, но не знает как. Он слишком юн, слишком мал и слишком доверчив. Пока что Мономоне виднее — даже когда она сама ничего не знает.