Hornet (and Quirrel) and the Terrible, Horrible, No Good, Very Bad Day

      Восхождение на гору никогда не значилось в длинном списке дел, которые Квиррел хотел совершить за свою жизнь. За всё время своих странствий он вдоволь напутешествовался по дальним краям и великим запредельям, спускался в пещеры настолько глубокие, что в них можно было затеряться, но ему ни разу не хотелось ступать на заснеженные земли, где холод пробирается под панцирь, чтобы взобраться по длинному отвесному склону утёса, хотя прежде ему и доводилось такое делать.       Всё это ему не совсем по зубам, признаёт он.       Хорнет держит в лапах записку Шакры. Под маленькой лампой, которую, вероятно, оставила сама владелица послания, Хорнет впивается взглядом в текст и перечитывает его снова, и снова, и снова. Квиррел уже видел записку, и её содержание было предельно ясным, особенно после того, как Хранитель с ворчанием сунул листок в когти Хорнет, буркнув, что какой-то курьер оставил это у него.       Судя по всему, Шакра нашла зацепку, указывающую на местонахождение её наставницы. Если не цитировать дословно, она писала что-то вроде того, как ценит помощь Хорнет и Квиррела, ведь оба они были рядом на протяжении всего её пути, а друзья в силках Фарлума — большая редкость. Квиррела тронуло, что Шакра захотела разделить с ними столь личный момент. В его сердце вспыхнула тихая искра — осознание того, что это путешествие в Фарлуме подарило ему связь не только с Хорнет, но и с другими, кого он встретил на своём пути. Это напомнило ему о былых днях странствий, когда он плечом к плечу шел с другими путниками, находя в их компании любопытное сходство.       Они бы отправились прямиком к Шакре, если бы не одно весьма существенное препятствие. А именно — место, где находилась наставница, Желчноводье (где бы оно, видит бог, ни находилось), требовало от путешественников особых навыков. В частности, мастерства в высоких прыжках, для чего не хватало ни шёлковых техник Хорнет, ни прыти Квиррела.       Чтобы решить эту проблему, Шакра приложила к записке две карты. Одну — самого Желчноводья, другую — горы Фей. Под картой горы она начертала сказочное предание о том, что на её вершине исполняются желания, хотя смерть там столь же вероятна, как и чудо.       Дитя с Иглой, Дитя с Гвоздём, знайте, что я не рекомендую этот путь вовсе не потому, что желаю вам зла. Напротив, я верю, что вы оба под надёжной защитой даже в самые гибельные времена, пока вы вместе, неразлучные, как и всегда. Надеюсь, вы найдёте то, что ищете, на зените горы Фей, и присоединитесь ко мне в Желчноводье, чтобы довести этот поиск до конца.       Теперь стоит прояснить одну деталь, чтобы из всех этих объяснений не показалось, будто Квиррел внезапно утратил свою страсть к приключениям: Квиррел любит мифические слухи. Ему нравится идти по следу длинных легенд, пускаться в безумные погони по миру и прыгать в бездну чудес, имея лишь одну подсказку. Всё это он любит. Но вот что ему не нравится, так это намёк на то, что им необходимо раздобыть это пресловутое «желание», чтобы пройти через Желчноводье. Квиррел вполне уверен, что они вдвоём справятся с любыми испытаниями и так. В конце концов, там, где одному жуку не под силу достичь предполагаемых высот Желчноводья, справятся двое. Две головы, четыре лапы, четыре ноги и два тела означают, что командная работа откроет им гораздо больше путей.       Как раз в тот момент, когда Квиррел собрался было отвергнуть затею с походом к горе, сулящей верную смерть, Хорнет заявила, что они должны идти. Забудьте о миссии. Забудьте о мелодиях. Забудьте обо всём, что направляло её к вершинам Цитадели, потому что ей нужно попасть на гору Фей — немедленно. Хотел того Квиррел или нет, их путь лежал именно туда.       И вот они здесь. Жмутся друг к другу на крохотном островке тепла, а вокруг яростно завывает ветер. Квиррел дрожит, стараясь не замечать ледяную корку, нарастающую на его панцире. Он надеется, что они здесь ненадолго, ибо всем сердцем ненавидит холод.       Хорнет отрывает взгляд от карты. Она запрокидывает голову, и в её тёмных глазах вспыхивает сосредоточенность. Пока она всматривается в покрытые льдом скалы и поблёскивающий камень, Квиррел наблюдает за ней. Он чувствует себя почти вором, украдкой бросая на неё взгляды, но в последнее время ничего не может с собой поделать. Их странствие близится к развязке, всего одна мелодия отделяет их от последней тайны Цитадели, и ему становится всё труднее игнорировать лихорадочный стук сердца рядом с ней.       Он, впрочем, не смеет об этом заговорить. Трудно сказать почему. Быть может, он не хочет вызвать её гнев, вполне ожидаемую ярость со стороны той, кто наверняка привык к чужому обожанию. Она — красота, которой можно восхищаться, но лишь издалека, ибо круг её общения всегда весьма специфичен. А может быть, он боится растоптать ту хрупкую дружбу, что связывает их сейчас. Им уютно в этом молчании, в случайных или намеренных касаниях лап. Этот контакт — лишь напоминание о том, что они оба всё ещё живы. И ничего более.       Что станет с ними, когда путешествие будет окончено? Нет, нет. Не думай об этом, говорит себе Квиррел. Нужно наслаждаться обществом Хорнет, пока есть возможность. Мосты, переправы, потом — и всё в таком духе.       — Кажется, я наметила маршрут, — говорит Хорнет. Её коготь проводит линию по шершавой поверхности карты. — Сюда, затем здесь. А потом мы прыгнем вот тут.       Квиррел думает, что никогда не устанет от туманных объяснений Хорнет и её странной привычки сперва делать, а потом думать. По крайней мере, сейчас она пытается составить план. Интересно, сделала бы она такое, не будь его рядом, или же эта крупица осмотрительности пришла к ней сама собой после всех невзгод, пережитых в Фарлуме?       — Ты кажешься уверенной, — хмыкает Квиррел. Она всегда такая. Он уверен, что отчасти поэтому к ней так тянутся окружающие, ища утешения в её прямолинейности и непоколебимой вере в то, что она добьётся своего. Хорнет, принцесса-рыцарь и единственный жук в Фарлуме со стопроцентным показателем успеха в выполнении поручений. Квиррел надеется, что это распространяется и на него — за компанию.       — А ты нет?       Квиррел бросает взгляд на гору. По телу пробегает дрожь.       — Это ещё предстоит выяснить.

***

      Квиррел упал в воду.       Он клянётся, что видит, как лёд сковывает его конечности, пока он пытается выбраться на твёрдую землю. Он размахивает лапами, бьёт ногами, но только когда замечает белый свет, пробивающийся сквозь поверхностное натяжение, понимает, что путь наверх преграждает ледяная глыба. Он бьёт по ней кулаком, совершенно забыв, что за спиной у него по-прежнему висит гвоздь.       Паника накрывает его так же быстро, как игла Хорнет пробивает льдину. Она едва не задевает его маску, когда вонзает свой клинок в ледяные трещины и следом хватает его за лапу, чтобы вытащить его обратно в мир наверху. Он кашляет и кашляет, выплёвывая воду.       — Квиррел! — быстро произносит Хорнет. Её лапы ощупывают его со всех сторон, оценивая повреждения — если они есть. — Ты в порядке?       Она несколько раз хлопает его по спине, прежде чем к нему возвращается дыхание. На это уходит больше времени, чем ему хотелось бы. Жидкий холод всё ещё цепляется за него, напоминая о другом водоёме, который был куда теплее этого. Если Голубое озеро было безмятежным, тихим и спокойным местом, куда можно было просто войти и исчезнуть навсегда, то ледяные реки горы Фей беспощадны и всепоглощающи. Они проникают в сознание и не отпускают до тех пор, пока их не вытеснит что-то сильнее. Квиррел кашляет снова.       — Я выживу, — выпаливает он на одном резком выдохе, что на их тайном языке означает: «Лучше бы мы никогда сюда не приходили». И хотя его дух искателя приключений всегда готов к пути, холод он никогда не жаловал.       Хорнет хмурится. Квиррел читает вину на её лице так легко, словно это его специализация, и хочет стереть это выражение с её прекрасных черт. Он пытается сказать что-то утешительное, но вместо слов наружу вырывается лишь новый приступ дрожи и судорожный кашель, от которого зубы выбивают дробь.       — Мы можем повернуть назад, — говорит она. Её лапы соскальзывают с его спины, и как раз в тот миг, когда Квиррел готовится к новому удару пронизывающей стужи, на его плечи опускается тёплый плащ. Красный, алый, как кровь, цвет окружает его. — Слухи о горе Фей могут быть всего лишь слухами.       У Квиррела уходит мучительно много времени на то, чтобы после этого связать хоть пару слов. Плащ пахнет как Хорнет, выглядит как Хорнет, ощущается как Хорнет. Он окутан ею — это лучше любых объятий, и он буквально нежится в тепле её тела, пусть и переданном опосредованно. Когда сознание возвращается на твёрдую почву, он собирается спросить, не холодно ли ей самой, но одного её ледяного взгляда достаточно, чтобы отсечь любые вопросы о её самочувствии. Она хочет, чтобы он был в её плаще. Всё просто.       — Но, — произносит Квиррел, когда стук зубов понемногу утихает, а тепло Хорнет возвращает его собственную температуру к норме, — ты ведь хочешь продолжить восхождение.       Хорнет пожимает плечами. Жест неопределённый, но Квиррел видит её насквозь. Её взгляд прикован к тропе впереди, от которой их отделяет ледяная вода.       — В этом нет необходимости, — говорит она. — Возможно, нам вовсе не нужно то, что находится на вершине. Шакра не уточняла, что исполненное желание как-то поможет нам в Желчноводье, верно? Или это подразумевалось?       — Я сказал не это, — возражает Квиррел.       — А что же ты сказал?       Она уходит от ответа. Подобно тому, как она выставляет блок своим клинком под выверенным углом, она позволяет замечанию Квиррела отскочить от металла и ударить по нему самому. К счастью, Квиррел закалён в пылу сражений и оттачивал своё мастерство, стоя спиной к стене. Ему не привыкать к тому, что ситуация оборачивается не в его пользу.       — Ты отрицаешь, что хочешь продолжить путь?       Наступает тишина, пусть и на мгновение. Хорнет вновь переводит взгляд на Квиррела:       — Нет. Но я не позволю нам идти дальше, если из-за этого будешь страдать ты.       Она кивает в его сторону, и Квиррел мгновенно понимает, что именно она имеет в виду. Капли на его голове уже успели превратиться в лёд, хотя совсем недавно были водой — той самой леденящей влагой, что бежала по его венам и не имела никакого отношения к морозам горы Фей. Хорнет не перестаёт удивлять его своей наблюдательностью. Ни одна деталь не ускользает от её проницательного взора. Впрочем, возможно, этого и стоило от неё ожидать. Нужно отдать ей должное.       — Я в порядке, уверяю тебя.       — Точно?       — Да, Хорнет, — отвечает он. — Точно.       Хорнет сдерживает вздох. В итоге получается что-то среднее между стоном и торжествующим возгласом.       — Тогда давай продолжим.

***

      Потребовалось немало усилий, чтобы убедить её, но Хорнет наконец согласилась сделать небольшой перерыв. Она уже была готова прыгнуть к следующему уступу, согнув ноги и сосредоточенно глядя вперёд. Квиррел залюбовался её профилем в свете лампы, но вовремя стряхнул с себя это оцепенение, вызванное её красотой, и заявил, что если ему не дадут перевести дух, он рухнет без сил прямо здесь. Она замерла, выпрямившись.       — И если мы отдохнём?       — Тогда я буду в вечном долгу перед вами, дорогая принцесса.       Квиррел считает себя романтиком, но эта фраза была просто… ужасной. Он поморщился в ту же секунду, как слова сорвались с губ, и продолжает мысленно содрогаться до сих пор, пока они сидят плечом к плечу на маленькой скамье в каменной пещере, укрытой от воющего снаружи ветра. Хорнет смотрит куда-то вдаль и теребит край своего плаща. Обычно она так не делает. Возможно, это нервный тик. Если так, то прежде он у неё такого не замечал.       Обычно тишину между ними нарушает Квиррел. Он всегда рад поболтать о чём угодно: о мелочах, о чём-то важном, о том, что между ними и за их пределами. Но сейчас он буквально умирает внутри, пока его органы сжимаются в этой мучительно неловкой тишине.       Будь он везунчиком, гора обрушилась бы прямо в этот миг. Но он почти уверен, что в ближайшее время этого не случится, поэтому, пока он ждёт грохот падающих камней и треск льда под многовековым весом, в его голове, точно в испорченном музыкальном цилиндре, раз за разом прокручиваются слова: «дорогая принцесса». Граммофон скрипит и снова и снова выдаёт эти глупые, бессмысленные слова.       Дорогая принцесса.       Дорогая принцесса.       — «Дорогая принцесса», — произносит Хорнет, нарушая хрупкое безмолвие. Квиррел уже приготовился к тому, что она станет подтрунивать над ним, но она лишь едва заметно улыбается и смотрит на него отстранённым взглядом. Она что-то вспоминала — что-то счастливое, как ему кажется. — Это напоминает мне об одной истории.       — Ты — и с историей? — Квиррел говорит это громче, чем следовало. Одно дело — пытаться скрыть смущение, и совсем другое — когда вас только двое, и совершенно очевидно, что твоё лицо полыхает румянцем, а сам ты мечтаешь провалиться сквозь землю. Квиррел понижает голос. — Это что-то новенькое.       Хорнет вскидывает голову.       — Звучит так, будто кто-то вовсе не горит желанием её слушать.       — Прости мою дерзость, миледи. Прошу, я весь во внимании.       С каждым новым предложением, которое произносит Хорнет, Квиррелу становится теплее. Она рассказывает ему о своей прежней любви — одной из самых памятных, как она выразилась, — из тех далёких дней, когда она была уже достаточно взрослой, чтобы почувствовать вкус зрелости, но ещё слишком юной, чтобы понимать хоть что-то об этом мире.       — Она называла меня «дорогой принцессой» при каждом удобном случае, — напевает Хорнет. — Мы тренировались вместе каждый вечер и каждую ночь, стоило мне только ускользнуть из-под присмотра королевы Улья.       Кто-то назовёт это классической притчей о запретной любви. Украдкой брошенные взгляды, тайные мгновения; робкие поцелуи под навесами, которые, как они надеялись, скрывали их пылающие щёки. Избранница Хорнет была одной из лучших подданных королевы Веспы, а сама Хорнет — маленькой принцессой-чужачкой, жаждавшей чужого тепла. У этой истории нет счастливого конца, ведь в летописях Халлоунеста они — редкость, и всё же Хорнет вспоминает былое без тени сожаления.       — Она любила летать. Однажды она отнесла меня на самую вершину Кристального пика, сверкающего в ночи, — вздыхает Хорнет, и в голове Квиррела вновь шевелятся догадки.       Он понимает, что лезет не в своё дело, бередит раны, которые Хорнет предпочла бы оставить в прошлом. Увы, он всегда был натурой любознательной и слишком часто искушал судьбу.       — Не поэтому ли ты так одержима восхождением на гору Фей? — спросил он.       Хорнет смеряет его взглядом.       — Ты думаешь, я вознамерилась взойти на гору из-за призрака старой любви?       Квиррел пожимает плечами.       — Возможно.       — В таком случае ты ошибаешься, Квиррел.       Тишина воцаряется вновь. И почему-то сейчас она кажется ещё более ледяной, чем неистовствующий снаружи ветер.

***

      — Неужели единственное предназначение горы в том, чтобы на неё взошли?       — Квиррел.       — Само её существование — разве этого достаточно, чтобы тянуть кого-то через всё королевство ради исполнения этого мнимого долга?       — Оставь это, Квиррел.       — А ты как думаешь, Хорнет?       — Я думаю, тебе стоит прекратить болтовню там, где в ней не нуждаются.

***

      Говорят, бог любит троицу, когда речь заходит об успехе, и Квиррел склонен считать это утверждение верным, поскольку на его четвёртом вопросе о восхождении Хорнет ощетинилась, а недовольство вытеснило то мягкое сияние, что обычно золотило её лицо.       Но Квиррелу нравится давить. Настоящий учёный ничего не добьётся, изо дня в день придерживаясь одного и того же заведённого порядка. Прорыв случается лишь тогда, когда с силой идёшь наперекор, сдирая привычные слои, чтобы обнажить нечто прежде невиданное.       — Ты когда-нибудь раньше забиралась на гору?       — Квиррел, сколько раз мне повторить…       — Нет-нет, — Квиррел поднимает лапы. — Я понял. Мне просто интересно «что», а не «почему». И полёт на вершину, кстати говоря, не считается.       Прошло несколько мгновений, полных упрямого молчания. С тех пор как они покинули скамью, Хорнет была безмолвна, словно солдат, и смотрела только вверх, вытянув шею. Сперва Квиррел думал, что она просто так устала от его дониманий за время подъёма, что решила, что если она будет молчать, он перестанет её расспрашивать. Но чем дольше они карабкались, чем сильнее затягивалась тишина, тем яснее он понимал, что Хорнет молчит не из-за него. Её тело превратилось в оружие, готовое в любой миг поразить склон; когти глубоко вонзались в грубую плоть горы. Сосредоточенность.       Ею движет не желание. Нет, это потребность.       Теперь они почти на вершине, и Квиррел отважился спросить в последний раз.       — Нет, — отвечает Хорнет. Она цепляется когтём за стену, слегка подтягиваясь, чтобы не сорваться. Она бросает беглый взгляд на Квиррела, который следует за ней. И затем, то ли из вежливости, то ли из искреннего любопытства, задаёт ему встречный вопрос: — А ты?       — Да, было дело, — отзывается Квиррел. Холод вновь пробирается под его панцирь, и ему стоит больших усилий не задрожать, чтобы ненароком не выпустить скалу из лап. — Давным-давно, с Мономоной. Это была часть нашего совместного исследовательского похода. Она твердила, что нам необходимо пережить сам акт восхождения, чтобы прочувствовать камень. До того дня меня никогда не тянуло в горы, и тот поход любви к ним определённо не прибавил. Хотя…       Хорнет взбирается на следующий уступ. Она протягивает лапу и вытягивает Квиррела наверх.       — Хотя?       — Хотя, оглядываясь назад, я понимаю, что в том походе я впервые едва не погиб.       Это было приятное воспоминание, даже если сам поход таковым не являлся. Они оказались в некотором роде заперты на склоне горы, хотя у Мономоны было преимущество: она была крупнее и обладала более гибким телом, что позволяло ей разведывать путь и оберегать их от опасностей. Квиррел пытался следовать за ней. Он шёл по её следам, пока не наступил на неустойчивый камень и едва не сорвался в пропасть. Мономона поймала его, обвив щупальцами, и вернула в безопасное место.       — Боги, как же она отчитывала меня за то падение! Можно было подумать, что она самый суровый учитель в мире. Она прочла мне целую нотацию, а затем притянула к себе и сказала, что мы немедленно уходим, потому что на этой горе явно не осталось ничего, что нам стоило бы искать.       Хорнет шагает по снегу, хлопья хрустят под ногами. Квиррел идёт рядом.       — И вы ушли?       — Да. Много лет спустя я узнал, что та гора на самом деле была богатейшим научным объектом, до которого никто ещё не добрался. Но к тому времени Инфекция уже начала распространяться, и… — Квиррел смотрит вдаль. Если прищуриться, можно разглядеть, как снежинки в облаках складываются в желеобразные силуэты с мягкими, добрыми и мудрыми улыбками. — И из этого ничего не вышло.       Они приближаются к вершине. Квиррел чувствует это по воздуху, по той внезапно возникшей разрежённости, от которой становится трудно дышать. Каждый вдох будто стягивает горло петлёй, и он сухо сглатывает, просто чтобы почувствовать контроль над собственными мышцами.       — Ты хорошо её помнишь? — спрашивает Хорнет. Её голос с трудом пробивается сквозь рёв метели.       — Лишь обрывки и фрагменты, — отвечает Квиррел. — А ты? Что насчёт Херры?       Он не смеет произнести «твоя мать», ведь при одном упоминании Зверя лицо Хорнет омрачается. Ей требуется совсем немного времени, чтобы вновь воздвигнуть стены своей неприступной крепости, но внимательный взгляд Квиррела оказывается быстрее. Она плотнее запахивает плащ, стягивая его на плечах.       — Помню мало. Те воспоминания, что касаются её, подёрнуты туманной дымкой детства.       Квиррел кивает.       — Боюсь, однажды я забуду лицо Мономоны. Что вновь потеряю эти драгоценные крупицы памяти о ней, и всё будет стёрто начисто.       И в этот миг что-то надламывается. Квиррел слышит это прежде, чем видит: едва уловимый звон фарфоровой нити, прокладывающей путь сквозь маску. Хорнет опускает взгляд.       — Как думаешь, это возможно? — спрашивает она.       — Нет. Вернее, я надеюсь, что нет.       Квиррел ожидает, что на этом разговор закончится. Прямо перед ними возвышается вершина — плоская часть горного хребта, уходящая далеко в снежную даль. Метель здесь особенно яростна, хотя это и не удивительно, учитывая, как близко они к небесам. Снежинки кружатся в вихре, ветер воет, словно крик, затерянный в шторме. Хорнет следовало бы идти вперёд, сохраняя свою извечную сосредоточенность.       Вместо этого она замирает на месте и стискивает зубы. Её следующие слова звучат почти по-животному: выплюнутые, надломленные, мучительно выношенные. Когти всё ещё впиваются в ткань плаща.       — Порой я хочу забыть, — цедит она. Больше она ничего не говорит. Эти слова повисают в яростном воздухе.       — Но разве в такой боли нет своего очищения? — мягко спрашивает Квиррел. — В примирении с ней, со смертью других и нашей собственной.       — Нет величия в конце, который ни к чему не приводит, — отрезает Хорнет, и все вопросы Квиррела внезапно находят ответы.       Они говорят не о смерти — о чём-то столь простом и кротком, как возможность закрыть глаза и позволить миру ускользнуть. И они говорят не о памяти — вещи столь хрупкой и эфемерной, что одно неверное движение может разрушить её до основания. Они говорят о другом — о том, что понятно лишь им двоим в глубине грёз и ядовитых кошмаров.       — Ты и впрямь так думаешь, Хорнет? — спрашивает Квиррел. Не получив ответа, он давит сильнее. Они в пяти шагах от вершины, так близко, что в разрежённом воздухе плывёт запах облаков и сырости. — Значит, жертва твоей матери была напрасной? И Мономоны, и Лурьена? Страдания всего королевства?       Четыре шага.       — Не смей говорить о них так. Словно их больше нет.       Три шага.       — Но их и правда нет, Хорнет. Их нет уже очень давно.       Два шага.       — Разве они не продолжают жить в тебе… в нас?       Один шаг.       — Они всегда будут жить в нас.       На самой вершине ветер злее, чем когда-либо. Квиррел и Хорнет стоят лицом к лицу, их тяжёлое дыхание смешивается в пустом пространстве между ними. Раздражение тихо тлеет после их жаркого спора, и наступившее затишье давит тяжелее, чем многотонная скала, рухнувшая в озёрную гладь. Квиррел вглядывается в глаза Хорнет. Она отвечает ему тем же.       — Только будущее стирает такую боль, — хрипит она.       — В том, чтобы задержаться в прошлом, есть своя ценность. Нужно прочувствовать этот миг, прежде чем двигаться дальше.       Хорнет сужает глаза. Квиррел прикусывает язык.       — Я уже двинулась дальше.       — Как и я.       Лжецы. Оба.       Спорили ли они когда-нибудь так прежде? Нет, думает Квиррел. Их перепалки, если и случались, были редкими и короткими — стоило одному из них уступить, и всё стихало. Но в этом споре было нечто иное, и Квиррел нутром понимает, что он не прекратится, пока кто-то не пригвоздит его гвоздём или иглой. Ни у одного из них не хватило смелости нанести удар, и потому этот спор продолжал выть от боли, моля о конце, который всё не наступал. Гнев не утихает.       Хорнет делает шаг вперёд, и они прижимаются друг к другу ещё теснее, почти сталкиваясь лбами. Квиррел уже готов поверить, что она собирается бросить ему вызов, но тут воздух прорезает звучный рёв зверя. Движение Хорнет было лишь попыткой устоять перед внезапным порывом. Её лапа обхватывает его, притягивая к себе. Защитный, оборонительный жест. Она пытается заслонить его собой, но Квиррел не позволяет и встаёт вровень с ней, наблюдая, как из небесной выси проносится огромное пернатое существо и приземляется прямо перед ними.       Снежный вихрь взметается вверх, когда зверь опускается на вершину. Квиррелу приходится прикрыть глаза лапой от снежной пыли, но едва зрение проясняется и перед ним предстаёт зверь, он понимает, почему смерть здесь так же вероятна, как и исполнение желания.       У Квиррела нет имени для этого создания. Он ровным счётом ничего о нём не знает. И хотя ему, вероятно, следовало бы достать журнал и сделать набросок, он не может пошевелиться. Словно скованный вечной мерзлотой, он заворожённо смотрит, как зверь вновь издаёт крик и расправляет длинные, трепещущие крылья на фоне ледяного горизонта.       В мгновение ока стужа отступает. Её сменяет чувство тепла, осязаемого и первобытного. Квиррел моргает, и его конечности снова обретают подвижность. Лапы тут же касаются тела, и он обнаруживает, что на его плечах теперь лежит пернатая накидка, скреплённая на груди сверкающей ледяной эмблемой. Плащ доходит до поясницы, согревая саму его душу. Но это не жар огня. Он сравнивает это скорее с мягким, уютным ощущением, когда забираешься в пуховую постель после бесконечно долгого дня.       Хорнет разглядывает собственный плащ: из-под тёмно-красной ткани теперь проглядывают мягкие перья. Она слегка приподнимает край, и ветер тут же подхватывает его. Поток воздуха подбрасывает её вверх, стоит ей подпрыгнуть, а затем она совершает ещё один прыжок прямо в воздухе. У Квиррела глаза лезут на лоб, прежде чем он решается сам повторить этот двойной прыжок.       Он подпрыгивает, замирает на мгновение в воздухе, а затем взмывает ещё выше, когда накидка толкает его вверх. Это не похоже ни на что из того, что он испытывал прежде — истинная невесомость без опоры под ногами.       Зверь всё ещё остаётся на вершине, пока Квиррел и Хорнет продолжают испытывать свои новообретённые крылья. Лишь спустя десять минут беспрерывных полётов Квиррел понимает, что Хорнет не заговорит первой. Он не знает, действительно ли она так увлечена своими крыльями, что забыла о спутнике рядом с собой. Но он прекрасно понимает, что если он сам не поднимет следующую тему, она так и будет молчать.       Поэтому он делает единственное, что умеет в подобных ситуациях.       Говорит.       — Терпеть не могу лазать по горам.       Это non sequitur. Что-то неожиданное, не связанное с темой. К счастью, замечание достигает цели, и Хорнет издаёт короткий смешок и спрашивает, почему он так сказал.       — Кажется, что усилий тратишь больше, чем оно того стоит, — отвечает Квиррел. — Тянешься, напрягаешься изо всех сил, и всё ради того, чтобы упереться в следующий выступ.       — Значит, ни одна гора не заслуживает того, чтобы на неё взошли?       — Напротив, каждая заслуживают. Путь может казаться бесконечным, но вершины окупают его сполна, когда наконец достигаешь их. Стоя над всем миром, чувствуешь себя завоевателем, бессмертным и безграничным.       — Но ты всё равно их недолюбливаешь.       — Ну да. То, что опыт стоит того, чтобы его пережить, вовсе не означает, что я обязан наслаждаться самим процессом восхождения.       Очевидно, ни один из них не собирается извиняться за то, что произошло перед выходом на пик. Квиррелу, пожалуй, следовало бы сдаться и сказать Хорнет, что он сожалеет, но это было бы жалкой ложью. Он твёрдо стоит на своём, ведь тяжесть прошлого должна быть прочувствована душой, прежде чем заявлять, что ты оставил утрату позади. Халлоунест, хоть и является гробницей, не обречён окончательно. Прошлое должно быть познано. Его нужно ощутить. Будущее не хранит в себе все ответы.       Впрочем, он готов признать, что в поиске баланса между тем и другим есть своя ценность.       — Как нам спуститься? — спрашивает Хорнет. Простой вопрос, оливковая ветвь. Квиррел уже готов принять её, но тут до него доходит, что он понятия не имеет, как им покинуть вершину горы Фей.

***

      Квиррел совершил немало глупостей в своей жизни, но эта, пожалуй, могла бы стать величайшей из них. Но когда Хорнет предложила свою затею, она одарила его такой улыбкой, что, вопреки ветрам и злому холоду, она согрела его до самой глубины души. Ей невозможно было отказать. Боги, разве он мог когда-нибудь?       Крик застревает в горле, пока он летит сквозь пустоту. Лишь смутное воспоминание подсказывает ему о жёстких шипах в его платке, и он поспешно развязывает его под подбородком. Ткань ловит поток воздуха, на мгновение подбрасывая его вверх; стужа несёт его вниз по склону бок о бок с раздувшимся плащом Хорнет. Она усмехается рядом с ним. Маленькие пёрышки выглядывают из её алых одежд.       — Неужели самого пребывания в Фарлуме тебе недостаточно для адреналина? — ворчит Квиррел, хотя в его словах нет и капли злобы.       Хорнет лишь закатывает глаза.       — Это самый быстрый путь вниз.       — Прыжок со скалы, ну конечно! Как же мы сообразительны.       Уголок рта Хорнет снова приподнимается. В последнее время она делает это часто — улыбается. Квиррелу нравится думать, что причина в нём. Это маленькая слабость, которую он позволяет себе в мыслях: вера в то, что именно он в ответе за каждый лучик солнца, пробивающийся сквозь её стальную оболочку. Каждая трещинка проделана им, и ни одна не была вызвана насилием. Она сама позволяет этим разломам появляться, и это зияющее пространство дарит ему утешение в своём тепле.       — Ну, ты ведь пошёл за мной, — говорит она.       — Я бы пошёл за тобой всегда, — отвечает он.       Как только он это произносит, поднимается ветер. Гора Фей — дама с характером, как заметил Квиррел. Она пускает потоки так, как ей заблагорассудится, и если ей угодно заставить Квиррела отлететь от Хорнет, она это сделает. Квиррел пытается махать лапами, чтобы вернуться к ней, но это не помогает. Он лишь жалко барахтается в воздухе.       — Подожди, — говорит Хорнет. — У меня есть идея.       На долю секунды она высовывает кончик языка — по-девичьи, по-детски, что кажется Квиррелу бесконечно забавным. Он задается вопросом, делает ли она так всякий раз, когда сосредотачивается, не чувствуя надвигающейся угрозы смерти, и откладывает эту мысль на потом, когда они перестанут лететь вниз по склону горы. Хорнет выравнивается на ветру и вскидывает свой плащ из пуха фейфорнов. Она совершает прыжок в воздухе, приближаясь к Квиррелу.       Вот только она немного не рассчитывает. В итоге она врезается в него, и они сталкиваются лбами. Оба не издают ни звука, пока глухой стук разносится в вышине, а снежинки касаются их щёк, унимая боль.       Но, должно быть, она не ожидала такого исхода, потому что от неожиданности столкновения Хорнет теряет равновесие. В миг их сближения она инстинктивно тянется к нему и обхватывает за плечи, прижимаясь лицом к его шее. Она тёплая — такая невероятно тёплая.       Затем она поднимает на него взгляд, и он уже не может отвернуться. Квиррел не осознаёт больше ничего, пока гора проносится мимо них. Холод, снег, пугающая мысль о том, что лишь он один удерживает их обоих от падения — всё это теряет значение, когда их взгляды встречаются, и они оказываются в сантиметре от того, чтобы…       — Ты в порядке? — спрашивает Квиррел, отгоняя посторонние мысли.       Хорнет кивает. Она смотрит куда-то через его плечо. В её глазах вспыхивает трепет, словно она пленница, впервые за всю жизнь оказавшаяся на воле и осознавшая, что мир за решёткой клетки куда огромнее, чем она могла себе вообразить. На её лице вновь расцветает улыбка, и Квиррел ещё никогда в жизни не был так уверен: он хочет, чтобы этот миг длился столько, сколько она позволит.       — Кажется, будто мы летим, — отстранённо произносит она.       Квиррел усмехается:       — Неужели?       Но Хорнет не отвечает на его вопрос. Она прижимается лицом к изгибу его шеи, почти ластясь. А затем её голос звучит мягко, как дуновение ветерка, и нежно, как касание снежинок:       — Я всегда хотела летать.