Hornet (and Quirrel) and the Terrible, Horrible, No Good, Very Bad Day

      — Не прикасайся к ней.       — Она и моя дочь тоже.       — Едва ли.       Херра существо не из терпеливых, но эта малютка заставила её ждать слишком долго. Месяцы вопросов, раздумий, гаданий о том, как она будет выглядеть, когда скорлупа яйца треснет и первые крошечные лапки покажутся из молочно-белой оболочки. О, как же Зверь ненавидит ждать. К счастью, эта кроха не заставила её высиживать положенный срок и вылупилась раньше времени, хотя для Херры и это ожидание было невыносимо долгим.       В её длинных лапах, бережно прижатая к груди, сопит и похрапывает новорождённая, дитя, только что явившееся в новый мир. Она ещё не знает, но этот явленный мир рассыплется в прах через считанные годы. Это знание, мягко говоря, тревожит. Зверь видит приметы конца в трещинах своих владений и в лицах своих Ткачей. Ветер доносит едва уловимый шёпот о том, что господство Бледного Короля слабеет, а сила его ускользает из-под контроля.       Херру всё это не заботило до тех пор, пока ей не пообещали дитя. Теперь всё иначе.       — Вы столь упрямы, — фыркает Бледный Король. — В ней течёт моя кровь так же, как и ваша.       — Глупый Черв, — язвительно парирует Херра. — Ты стоишь в моих землях перед моим троном. Прикуси язык, не то я сама его вырву.       Бледный Король вскидывает лапы в жесте мира, хотя Херра знает, что он обещает что угодно, только не мир. Да, он владыка всего Халлоунеста, спокойный и ловкий делец в вопросах монархии и светского общества. Его серебряные речи заставляют многих раболепно ловить каждое слово. Но Херра видит его насквозь — куда лучше всех тех глупцов, что семенят за ним, надеясь и моля о беседе. «Лишь словечко, господин! Лишь одно благословение, мой лорд!» Тьфу. Этот жук — воплощённая жажда войны и стальной кулак. Он не признаёт этого, но прекрасно знает свои сильные стороны и умело ими пользуется. К несчастью для него, Херра тоже знает свои.       Впрочем, трудно предаваться столь мрачным мыслям, когда дочь у тебя на лапах. Малютка шевелится в шёлковых пелёнках и зевает, на миг приоткрыв беззубый рот, прежде чем снова погрузиться в безмятежный сон. Херра гладит дочь по щеке, такой же бледной и фарфоровой, как у её остолопа-отца. Но это неважно. В остальном она до кончиков лап Ткач, как и сама Херра, и для матриарха Глубинного гнезда этого достаточно.       — Вы уже дали ей имя?       — Нет.       — Тогда позвольте предложить…       — Нет.       Пока что дочь Херры остаётся просто её дочерью. Проходят мгновения, но ни Ткачиха, ни Черв не решаются нарушить тишину чертога. Этот миг принадлежит лишь ей и малютке у неё на лапах. Это хрупкое мгновение, которое, без сомнения, лопнет, стоит Бледному Королю подать голос и окончательно всё разрушить.       Но сейчас они просто сидят вместе. В этом и кроется величие настоящего, думает Херра, пока её дочь начинает просыпаться, требуя ласки. И мать дарует её без промедления.

***

      Если бы Хорнет знала, что путь в такое место, как Желчноводье, лежит через Дорогу грешников, она бы лишний раз подумала, прежде чем соглашаться присоединиться к Шакре в конце её пути. Нет сомнений, что рано или поздно они с Квиррелом всё равно добрались бы туда, чтобы поддержать подругу-картографа, но это решение наверняка откладывалось бы на неопределённый срок. Настолько долго, насколько это вообще было бы возможно.       Дорога грешников всё так же кишит плесенью и грибком, как и во время их прошлых визитов. В воздухе витает тошнотворное зловоние, вцепляющееся в любое живое существо. Под ними колышется всё то же вязкое варево, что когда-то едва не поглотило Хорнет. Скопления личинок копошатся на поверхности, то и дело скрываясь под ядовито-зеленой слизью. Хорнет старается об этом не думать.       Карта ведёт их вверх и кругом, через места, где они уже бывали, и те, что видят впервые. Квиррел возглавляет экспедицию, сжимая пергамент в когтях. Из них двоих он больше уверен в том, что не запнётся о какой-нибудь торчащую металлическую палку и не свалится в воду. Поэтому ему поручено быть проводником. Он указывает то туда, то сюда, веля Хорнет повернуть налево, затем направо. Залезть на эту клетку, обойти того врага. Прыгнуть, пригнуться. Хорнет следует указаниям, как и подобает хорошо обученному рыцарю, не задавая лишних вопросов. Она безоговорочно доверяет Квиррелу, зная, что он не собьёт их с пути.       В конце концов они заходят в тупик, и Хорнет начинает думать, что, возможно, ей стоило проявить чуть больше любопытства по дороге. Но едва она собирается предложить поискать путь наверху — вдруг там есть лаз? — Квиррел запрыгивает в одну из подвешенных клеток. Сталь прогибается под его весом, но цепь, на которой она держится, всё же выдерживает. Клетка издаёт скрип, эхом разлетающийся в зловонном пространстве.       Квиррел наклоняется, изучая каменную стену рядом с клеткой. Он проводит по ней когтем, ощущая пальцами каждую неровность и выступ. Издав негромкое «хм», он выпрямляется и делает широкий шаг назад. Затем он заносит свой гвоздь и обрушивает его на стену.       Камень крошится под ударом. Осколки раскалываются на мелкие кусочки и со звоном падают на дно клетки, погружаясь в воду далеко внизу. Платформа Квиррела содрогается, приходя в себя после резкого движения. Она медленно, лениво раскачивается, пока вновь не замирает. Сердце Хорнет уходит вниз, когда она понимает, что клетка не рухнет вниз вместе с Квиррелом. Сама мысль о том, что ей придётся нырять в это болото, парализует её — чувство, прежде ей неведомое… пока она не ступила на земли Фарлума.       Ужас, что заставляет замереть на месте, подобен ледяному ветру, приковывающему её к земле. Хорнет вздрагивает, когда Квиррел убирает гвоздь в ножны, и клетка вокруг него снова начинает раскачиваться. Колебания быстро затихают, но это не приносит облегчения натянутым, как струны, нервам Хорнет. Боги, им нужно убираться отсюда и найти Желчноводье как можно скорее.       — Сюда, — говорит Квиррел, кивнув в сторону пролома в стене. — Через этот проход мы сможем попасть в Желчноводье.       Прелестно. Получив согласие Хорнет, они проходят через дыру, только чтобы обнаружить ещё более мерзкую тайну, поджидающую их на той стороне.       Честно говоря, Хорнет и сама не знает, чего ожидать от места с названием «Желчноводье». Быть может, она тешила себя мыслью, что это просто название, не имеющее ничего общего с действительностью. Эдакое прозвище, прижившееся со временем; титул, данный в шутку, пока все не позабыли его истинное происхождение.       К несчастью, название оказалось буквальным во всех смыслах.       Повсюду гудят раздутые жуки с висящими мешками, наполненными странной жидкостью. Они снуют вокруг, и лишь изредка их мелькание прерывают громоздкие рептилиеподобные твари, парящие над личиночным соком. Это словно кошмар, ставший явью. Хорнет не может отвести взгляд, пока её наполняет ужас. Её отвага не знала преград все эти дни, годы, десятилетия, и всё же сейчас, на этом краю, непреодолимое желание развернуться и уйти грозит лишить её контроля над собственными ногами. Каким-то чудом она остаётся на месте.       Возможно, этому чуду стоит дать имя. Лапа Квиррела ложится ей на плечо. Хватка крепкая, когти сжимаются на ткани плаща. Материал собирается в складки от его прикосновения, и Хорнет чувствует ту уверенность, с которой он её держит.       Он улыбается. Окружающий мир отходит на второй план, волны шума бьются о края её сознания, пока не исчезают вовсе. Остаётся только Квиррел.       — Просто смотри на меня, — говорит он, ободряюще сжимая её плечо. — Я буду рядом, чтобы подхватить тебя.

***

      Спустя год жизни дочь Херры наконец обретает имя. Этому предшествовали месяцы ворчания одного венценосного гостя и бесконечного стрёкота Ткачей, что без умолку судачили о новой принцессе Халлоунеста, обсуждая то одно, то другое о малютке, которая взойдёт на трон после неизбежной кончины Бледного Короля. Ха, как будто такое когда-нибудь случится! Малышке повезёт, если она вообще сможет коснуться его хоть одним когтем, не то что вальяжно на нём расположиться.       Она ковыляет по тронному залу, совсем недавно научившись держаться на ногах и обходить покои. Обычно это заканчивается тем, что она плюхается на пол, но Херра всегда рядом, чтобы помочь ей подняться. Впрочем, это ведь ложь, не так ли? Она не сможет вечно целовать саднящие коленки дочери и утирать слёзы, пролитые над детскими обидами. В Халлоунесте будет холодно в тот день, когда сон заберёт их всех у детей, и прежде всего — Зверя. Она уверена, что замёрзнет до самого основания, когда наконец сделает тот последний вдох.       — Она чудесна.       — Разумеется. Она ведь моя дочь.       Смех, мелодичный и певучий, доносится со стороны Мономоны. От этого звука другие Ткачи бросаются врассыпную, разбегаясь кто куда, едва заслышав, что Наставница вновь посетила гнездо.       Их дружба завязалась совсем недавно. В первые дни становления Глубинного гнезда Херру мало заботили дела Халлоунеста. Она общалась с Бледным Королём лишь тогда, когда её вынуждали обстоятельства. Хранитель и Наставница значили для неё не больше, чем все остальные обитатели королевства. И это чувство лишь окрепло, когда она приняла на себя бремя матриарха.       Остальные лидеры попали в поле её зрения лишь тогда, когда этот безумный Черв явился с предложением, от которого Херра не смогла отказаться, ведь оно даровало ей единственный шанс явить миру то, чего она жаждала больше всего на свете. Обещание вечного сна казалось сущим пустяком в сравнении с мечтой о дочери.       Однако реальность нанесла удар так же стремительно, как кинжал. Забавно, как это всегда происходит, стоит принять судьбоносное решение. В тот миг ответ кажется единственно верным, пока каждый встречный не укажет на то, как глубоко ты заблуждаешься. Обжигающая волна стыда, ледяная дрожь, ползущая по позвоночнику — нет точного сравнения для того чувства, что охватывает в такой ничтожный, гибельный момент.       Кто-то справляется с этим в тишине. Кто-то — в хмельном забвении. Что же до Херры, она всегда знала: когда её мир рушится, будь то в далёком прошлом или прямо сейчас, она может обратиться к тем, кого считает союзниками в трудные времена. Лурьен был одним из них, но Мономона была ей гораздо ближе. Помогало и то, что она тоже привыкала к появлению в этом мире нового дитя, пусть и не своей крови. Две матери, грезящие о новом крае для своих детей.       Мономона стала отрадой для измученного сердца Херры, хотя та никогда не призналась бы в этом ни самой Наставнице, ни кому-либо ещё. Об этом знает только её дочь, но та едва ли понимает даже значение слова «Ткач». Так даже лучше.       — И всё же она немного… — Мономона умолкает, когда дочь Херры подползает к ней. На четвереньках она пробирается по прохладному камню, чтобы ухватиться за одно из щупалец Наставницы. А затем она пробует его на вкус. — …дерзкая, — заканчивает Мономона.       — Дерзкая! — восклицает Херра. — Полно тебе, неужели ты ожидала иного, дорогая Наставница?       Мономона снова смеётся. В тусклом свете Глубинного гнезда её полупрозрачное тело сияет, словно светомушка. Зелёный отблеск мерцает на тёмных стенах, озаряя их каждый раз, когда она обращает к ним лучи своего сияния.       — Нет-нет. Она вся в тебя, Херра.       — Ни капли от этого Черва.       — Ну, если не считать лица.       — Что?!       Херра наклоняется и подхватывает Хорнет, отрывая её от щупальца Мономоны. Несносное дитя разжимает челюсти лишь после пары крепких рывков и когтя, просунутого между нежной плотью и её тупыми, медленно растущими зубками. Херра поднимает малютку на уровень глаз и принимается изучать её личико. Слева направо она пытается разглядеть, где же её собственные черты уступили место чертам Черва.       — Не вижу сходства, — отрезает Херра.       — Мы видим лишь то, что желаем видеть, — мудро замечает Мономона. Но Херра жаждет вовсе не мудрости — она хочет точно знать, в каком именно месте этот подлый король вцепился в её дочь.       — Ты шутишь, Наставница.       — Разве?       — А разве нет?       Дочь Херры чихает. Лицо Херры инстинктивно морщится от брызг, в то время как глазки и рот ребёнка зажмуриваются в едином порыве. Мономона лишь тихонько смеётся над этой сценой, подходя ближе.       — Полагаю, я ошиблась, Херра. Она похожа на тебя, до странного сильно.

***

      Как бы ни были приятны заверения Квиррела, падение в жижу под ногами оставалось неизбежным. Вот только Хорнет не ожидала, что они оба полетят вниз прямиком к личинкам. И теперь они выковыривают этих проклятых тварей из своих панцирей с терпением ребёнка, мечтающего поскорее вырваться из материнской хватки. Квиррел тянет одну из копошащихся личинок на спине Хорнет, и та физически чувствует, как панцирь неохотно отпускает паразита. Гадость.       — Скользкая тварь, — ворчит Квиррел, прижимая одну ладонь к спине Хорнет, а другой вытягивая личинку. — Не вертись, Хорнет.       — Я и не верчусь.       — К сожалению, как раз наоборот.       Она ничего не может с собой поделать, сокрушается Хорнет про себя. Это ощущение напоминает об их прошлом визите на Дорогу грешников. Потребность содрогнуться всем телом, стряхивая червей каждой резкой судорогой, была врождённой. Ей казалось, будто она всю свою жизнь только и делала, что избавлялась от назойливых червей, и всё же они следовали за ней по пятам. Каждый взгляд на собственное отражение напоминал ей о…       — Хорнет, можно мне тебя подержать?       Хорнет резко оборачивается к Квиррелу и смотрит на него, по-совиному хлопая глазами. Разум её затуманивает замешательство, хотя по краям мыслей проступает другое, куда более настойчивое чувство — желание.       Даже в таком отвратительном месте её тело отозвалось на слова Квиррела так, словно это уже данное обещание. Она бы прокляла это чувство, если бы оно не было столь притягательным.       — Прошу прощения? — это единственные слова, которые она может из себя выдавить.       Квиррел на мгновение опешил, а затем поспешно пошёл на попятную.       — Ох, я имел в виду: можно мне придержать тебя, чтобы ты не двигалась? Я вытащил почти всех личинок, но пара штук всё время ускользает, потому что ты ёрзаешь.       Ну конечно. Разумеется. Эти личинки — дело серьёзное. Хорнет резко и отрывисто кивает. Она ожидает почувствовать лапу Квиррела на своём панцире более уверенно, возможно, с упором в плечо или спину, чтобы она не дёргалась во время этой деликатной процедуры.       Однако происходит нечто иное. Тёплая ладонь сдвигает край плаща, обнажая поверхность её панциря. Ткань кажется тяжёлой на плече, несмотря на свою лёгкость, и Хорнет приходится приложить усилие, чтобы сохранить равновесие.       Затем когти Квиррела скользят по верхней части её спины. За ними тянется длинный шлейф жара; ладонь медленно спускается к талии, пока не останавливается там. Пальцы Квиррела впиваются в твёрдую оболочку, нажимая с такой силой, что Хорнет, кажется, кожей чувствует отпечатки этого давления. Сердце бьётся чаще. Пульс учащается. Она нервничает, что ей совсем не свойственно, и виной тому вовсе не проклятые личинки.       — Погоди-ка, — произносит Квиррел, и его дыхание касается самого её уха. Боги, ну почему земля не может просто разверзнуться и поглотить её прямо сейчас, прежде чем спутник заметит предательский румянец на бледных щеках? Она уверена, что это пятно на её лице горит ярко, как летние цветы. Девчоночья реакция той, кто давно считал себя выше подобных глупостей.       Хорнет закрывает глаза и сосредотачивается на дыхании. Это помогает отвлечься не только от личинок, которых выуживают из её панциря, но и от обжигающего прикосновения Квиррела. Его лапа медленно сползает ниже, теперь она на её бедре. Должно быть, она всё-таки шевелится.       Раз — вдох.       Два — выдох.       Три — вдох.       — Готово. Ты снова свободна от личинок, дорогая принцесса.       Четыре — один длинный выдох. Главное, чтобы он не прозвучал как блаженный вздох облегчения.       Зрение возвращается к Хорнет. Она моргает, прогоняя мутную пелену, что всегда застилает глаза, если их слишком долго держать закрытыми, и видит кучу копошащихся личинок на ветхом причале. Почему Квиррел до сих пор не спихнул их в воду — загадка, но, зная его, он наверняка подумывает приберечь парочку для будущих исследований. При виде этой кучи лицо её инстинктивно морщится. Слово «отвращение» даже в малой степени не описывает то, что она чувствует к этим мерзким созданиям.       Квиррел посмеивается, прикрывая рот, словно пытаясь оставить веселье при себе. И, честно говоря, это вызывает у неё укол досады.       — К чему этот смех? — фыркает Хорнет. — Я не вижу ничего забавного в этой отвратительной ситуации.       Её спутник отмахивается лапой. Смех затихает, но улыбка в его глазах не исчезает.       — Я смеюсь лишь потому, что мне вспомнилось кое-что из прошлого.       — Должно быть, очень смешное «кое-что».       — В какой-то степени, — отвечает Квиррел. — Это касается твоей матери. Как-то раз Мономона рассказывала мне, в какую неописуемую ярость та пришла из-за какого-то спора с Бледным Королём. Она ворвалась в Архивы, размахивая лапами и скаля клыки, — и своим выражением ты напомнила мне её.       Хорнет бросает взгляд на колышущуюся под ними воду, а затем снова на Квиррела. Он выглядит смущённым, слегка втянув голову в плечи. Ей кажется, что, возможно, жалеет, что упомянул Херру, но если это и так, он не подаёт виду.       Что же до неё, Хорнет не возражает.

***

      Время течёт так, как ему и положено. Проходят встречи, рассылаются послания, важным гостям и знатным особам в Глубинном гнезде оказывают настолько радушный приём, насколько это вообще возможно. Херра принимает всё это как должное, пока сменяются дни. Её слух давно привык не замечать тиканье часов, запрятанных в самых потаённых уголках сознания.       Её дочь растёт. Она начинает ходить, говорить, жить. Как и следовало ожидать, она влипает в неприятности, заставляя отца в бессилии желать вырвать шпили из собственной тернистой головы. Их споры звучат как звонкий хор, пробуждая в сердце Херры гордость. И пусть девочка ещё запинается, а её фразы обрывочны — ведь юное тело лишь начало постигать тонкости языка, — её отец раз за разом терпит поражение перед лицом этого чистого, беспримесного упрямства. Она силой выдавливает из себя слова, и он вынужден склониться перед её непоколебимой волей.       Она — дитя своей матери. Сильная, неуклонная. Херра надеется, что она сохранит эти мгновения в памяти, и те прорастут весенним цветком, когда она станет достаточно взрослой, чтобы вспомнить былое. Они раскроются в её груди, словно нежные лепестки на зазубренном стебле.       Её дочь расцветает. Время ускользает сквозь пальцы.       И очень скоро приближается час забвения.

***

      Остаток пути через Желчноводье проходит своим чередом: они прыгают по спинам раздутых жуков, уворачиваются от рептилий и стараются больше не падать в воду. По дороге им попадается несколько блох, а также происходит короткая встреча с крупной блохой по имени Вог, которая разыскивает своих сородичей. Хорнет и Квиррел направляют её к последнему известному местонахождению каравана, за что получают краткое ворчливое «спасибо» и совет продолжать путь на восток.       Они следуют её совету. Постепенно зловоние болот уступает место чистому запаху воды. Это придаёт Хорнет и Квиррелу сил: они карабкаются быстрее, прыгают выше, пробираясь сквозь узкие лазы и запутанные, поросшие шипами стены. Вскоре тропа из грязи и слизи сменяется прохладным камнем, освещённым голубоватым сиянием кристально чистой воды. Им требуется ещё немного времени, чтобы решиться войти в неё. Хорнет ждёт, пока Квиррел выровняет дыхание, прежде чем сделать шаг в глубину.       Ей было бы трудно признать это вслух (из гордости, из чувства такта или из-за какой-то надуманной причины, которая мешает ей легко раздавать комплименты), но она гордится тем, что Квиррел сумел пересилить себя и войти в воду. Они плывут к следующему берегу. Выход на землю даётся тяжелее, чем должен, и в итоге им приходится выжимать одежду, чтобы не тащить на себе лишний груз промокшей ткани.       Воцаряется тишина, нарушаемая лишь редкими всплесками воды. Квиррел сосредоточенно встряхивает свой платок. Хорнет прерывает своё занятие, чтобы понаблюдать за ним. Он старается быть с вещью бережным, и она задаётся вопросом, кто же подарил её ему. Мономона, всегда предполагала она; и, скорее всего, это верная догадка.       Скоро они встретятся с Шакрой и её наставницей. Кем могла быть эта жучиха, сформировавшая личность Шакры целиком и полностью, — та, ради кого она была готова отправиться в чужие земли, — если не кем-то сродни семье? Хорнет мысленно возвращается к королеве Улья, Белой Леди и… и к своей матери. К Херре.       Этот вопрос часто занимал её в детстве. Она годами размышляла над ним, глядя в окно своей одинокой спальни в Белом дворце. Она наблюдала за изменчивым небом и представляла, кем бы она стала, будь мать всё ещё рядом. Если бы Херра была там и сказала её отцу: «Нет. Нет, глупый король. Она не наденет серебро, пусть её окутает алый шёлк под стать её сердцу Ткача».       Кем был бы Квиррел, не потеряй он Мономону? Кем был бы любой из них, если бы не утрата?       Всё это лишь пустые «если бы» да «кабы». Хорнет считает, что ей не пристало предаваться такой меланхолии, ведь это всего лишь фантазии детей, чьи раны всё ещё саднят от отсутствия родителей, родных или названых.       И всё же, стоя на пороге завершения пути, она не может не задаваться этими вопросами.

***

      — Ты выплакала все свои слёзы, дочь моя.       — Не уходи, мама.       — Впереди ещё целый год.       — Всего лишь год.       Рано или поздно это должно было прозвучать. Херра всегда верила, что бутоны нужно сорвать прежде, чем они превратятся во что-то большее. Возможно, это делает её лицемеркой, ведь она сама согласилась на безумный план Бледного Короля наложить повязку на незаживающую рану, которая никогда не затянется. Но она лишь одинокая душа, дерзнувшая надеяться сверх своих сил. Идеал дурманит, завлекая даже самых стойких. Херра считает себя одной из них, и всё же её затягивает в этот водоворот.       Так ли это ужасно — надеяться?       Дочь плачет. Всхлипывает. Её грудь вздымается, слёзы уже давно выплаканы, а глаза покраснели от влаги.       Может быть.       А может, и нет.

***

      Наставница Шакры мертва.       — Не печалься, Хорнет, Носящая Иглу. И ты, Квиррел, Носящий Гвоздь.       — И всё же, мы соболезнуем твоей утрате.       — Моя благодарность вам обоим. В такие минуты один — хорошо, двое — прекрасно, но трое — лучше всего.       Где-то в глубине души Хорнет ожидала, что странствие Шакры закончится именно так. Слухи в Фарлуме разлетались быстро, и раз о мускулистой жёлтой жучихе, путешествующей по королевству, почти никто не упоминал, шансы на счастливый конец этой истории были ничтожно малы.       Хорнет заранее подготовила целую речь на случай их встречи. Извинения, соболезнования, слова сочувствия. Добрые фразы, призванные унять боль утраты, но Шакре ничего из этого не требовалось. Она просто склонилась к Хорнет и Квиррелу, на её лице играла лёгкая улыбка, пока она благодарила их за то, что они были рядом. Это всё, что ей нужно, сказала она. Присутствие других.       Шакра указывает на свою наставницу:       — Здесь лежит самая свирепая воительница моего племени. Я действительно звала её наставницей, но при этом она была мне матерью даже в большей степени, чем та жучиха, что даровала мне жизнь.       Следует просьба, и вот уже натягиваются струны инструментов под аккомпанемент грохочущего на фоне водопада. Хорнет наклоняется, чтобы обвить шёлковую нить вокруг лезвия гвоздя Квиррела, стараясь не перерезать её о по наточенный край. То же самое она проделывает и со своей иглой.       Много ночей подряд Хорнет изливала свой плач над вечным ложем матери, и это было мелодией, тягучей и горестной, пока дыхание не оставляло её. Это было глупо, но какая-то часть её души верила, что если плакать достаточно громко, если страдать достаточно долго, то мать каким-то непостижимым образом вернётся в мир бодрствующих. И всё же это была элегия. Последнее «прости» тому, что она любила больше всего на свете, ведь каждый ребёнок знает: если мать говорит, что это правда, значит, так оно и есть. Мать должна уйти — и она уйдёт.       Песня, которую они играют теперь, — не надгробный плач. Это не прощание. Натягивая шёлковые струны, Хорнет чувствует тоску в напеве Шакры, хотя в нём нет и речи о концах и финалах. Она просто поёт для своей матери, учителя, наставницы, и только. Её голос отдаётся эхом от стен, и на мгновение кажется, будто к песне присоединился второй голос. Ответ из-за черты могилы.       Когда музыка стихает, Шакра склоняется и прижимается лицом к лицу своей матери. Хорнет отворачивается, и Квиррел следует её примеру, даруя им мгновение тишины, которое должно принадлежать лишь дочери и матери.       — Пусть путь моей матери окончился смертью, она продолжает жить, — говорит Шакра, когда Хорнет и Квиррел вновь поворачиваются к ней. Она выпрямляется во весь рост и слегка склоняет голову, обращаясь к обоим. — Жизнь продолжается. Мы продолжаем путь.       — Так ли это?       — На этот вопрос ты должна ответить себе сама. Я свой ответ знаю, Хорнет, Носящая Иглу.       Они обмениваются ещё парой фраз, и Шакра отдаёт им кольца, которыми Хорнет и Квиррел теперь могут пользоваться сообща. Затем она прощается с ними, обещая прийти на помощь по первому зову, с какими бы трудностями они ни столкнулись. Прыжок на камни, рывок сквозь каскады воды, и она исчезает в проходе.       Мать Шакры остаётся здесь. Хорнет кладёт ладонь на её тело, чувствуя под пальцами застывшую плоть. У неподвижного трупа нет слов, которые он мог бы произнести. Нет мудрости, которой он мог бы поделиться. Хорнет вновь натягивает струны своей иглончели и кивает Квиррелу.       Он понимает её без слов. Он протягивает свой гвоздь, и она привязывает к нему шёлк.       Они играют ещё одну песню, пока водопады вокруг них роняют свои слёзы. Квиррел тихо напевает, и Хорнет вторит ему.

***

      «Дочь моя… Пусть я ухожу в грёзы, знай, что все они будут лишь о тебе».

***

      Когда паучиха и рыцарь уходят, Лейс и Фантом разжимают когти, выпуская каменные выступы, и спрыгивают на землю. Лейс приседает, смягчая удар при падении.       — Глупая затея, — говорит Лейс. — Гнаться за тем, кто и так уже мёртв.       Фантом не отвечает. Она лишь пристально смотрит на тело, словно ожидая ответа на какой-то невысказанный вопрос. Кругом тишина, если не считать грохота воды, яростно разбивающейся о гладь купели внизу. С каждым всплеском на землю вокруг них летят брызги. Нога Лейс намокает, и она едва заметно отстраняется от края.       Лейс не понимает, зачем кому-то пускаться в столь нелепые, бессмысленные поиски. Здесь нечего искать, кроме холодного, безжизненного тела жука, чей расцвет давно миновал. Шея понуро согнута, глаза закрыты, спина насквозь пропитана водой, а оружие начало покрываться слоем минеральной корки. Жалкое зрелище.       И всё же Лейс уже слышит в голове голос Фантом, упрекающую её в лицемерии. Ведь и она сама пускалась в погоню за надеждами, у которых не было шанса сбыться, и колотила кулаками в ворота Выпускного органа, пока не сдирала когти в кровь, а клочья шёлка не начинали свисать с её изящной оболочки.       — Пустая трата времени.       — Возможно, они умнее, чем мы думали, Лейси. Очевидно, это попытка собрать союзников перед грядущим концом.       Лейс не может отвести взгляд от мертвеца.       — Ну да, а я тогда соткана из хлопка.       — Я серьёзно, Лейс. Паучиха и рыцарь близки к тому, чтобы низвергнуть Мать.       Этот труп был матерью. Так сказала та костлявая жучиха, увешанная кольцами. Этот труп был её матерью — пусть не по крови, но по узам, если такие вещи вообще существуют. Лейс хочется спросить покойницу, что это значит. Увы, её голосовые связки давно окаменели, порвались или истлели. Она не заговорит, как бы Лейс ни взывала к ней.       — И что тогда?       — Враг моего врага. Сама знаешь поговорку.       Будь этот труп жив, что бы он сказал Лейс? А Фантом? Одарил бы он их широкой улыбкой, призывая поладить с паучихой и рыцарем, сияя той материнской нежностью, которую Лейс видела лишь в своих фантазиях? Или, быть может, отчитал бы их за то, что они пошли против этих двоих?       — Мы можем претендовать на всё это и даже больше, Лейси.       — Претендовать на что, Фантом? Хватит говорить загадками.       — На жизнь. Ту самую, о которой говорила та высокая жучиха. Почему нам должно быть в ней отказано, когда другие обретают её так легко? Пусть мы и в оковах, я не вижу причин, по которым мы не могли бы стоять с ними на равных.       Труп не шевелится. Он не говорит. Да и что ещё ему делать? Это всего лишь мертвец, а мертвецы не двигаются, не говорят и не шепчут добрых слов потерянным дочерям и сёстрам, что всю жизнь лишь жаждали тёплых объятий существа, способного увидеть в них нечто большее, чем просто инструмент.       — Твои слова — сплошная поэзия.       — Но ведь красивая поэзия, не так ли?       — С каких это пор ты стала такой…       Лейс хочет спросить: «С каких пор ты поняла, что хочешь жить?», но заставляет себя промолчать.       Путём долгих споров и обсуждений они приходят к выводу, что перемены неизбежны. Нужно заключать союзы, ведь судьба Фарлума теперь в когтях тех, кто не принадлежит к этому королевству. Лейс и Фантом оказались в странной ситуации, где им предстоит выбрать, кому они на самом деле верны.       Фантом пригибается, готовясь спрыгнуть с платформы, пока они обе окончательно не промокли, но в этот миг Лейс хватает её за лапу. Та замирает и оборачивается к ней.       Лейс и сама не знает, зачем это сделала. Лапа дёрнулась сама по себе, пока взгляд был прикован к безжизненному телу. Губы тоже сами собой начали складываться в звуки, пока ей не удалось выдавить одно-единственное слово. По своей ли воле она это сделала, она никогда не узнает. Должно быть, это очередная уловка Матери. Наверняка так и есть.       — Останься, — просит Лейс.       И они остаются. Лейс опускается в лужу прямо подле тела, и Фантом делает то же самое с другой стороны. Их ноги свешиваются с края земли, почти касаясь поверхности воды. Лейс прислоняется к прохладному телу, и именно в этот миг она осознаёт, что этот мертвец — нечто большее, чем просто застывшее изваяние посреди умирающего королевства.       Она была наставницей. Воительницей. Матерью.       Если Лейс закроет глаза, ей покажется, будто они втроём — обычная семья. Двое детей и любящая мать. Грохот водопада заглушает любую мысль о том, что всё это лишь хрупкая иллюзия.