Hornet (and Quirrel) and the Terrible, Horrible, No Good, Very Bad Day

      У Мономоны проблема.       Заметьте, такая, о которой она никогда и подумать не могла. И, возможно, это не настолько серьёзная беда, чтобы волноваться. Быть может, лучше оставить всё как есть, пускай себе лежит и гниёт, пока само не отвалится, точно заражённая конечность. Подобные вещи обычно улаживаются сами собой.       Увы, нет. Так не пойдёт.       Это её… упрямство появилось недавно. Ей хочется списать всё на возраст, хотя она и не чувствует себя намного старше своих соратников. Да, она видела рождение, расцвет и грядущее падение королевства, но это всё пустые разговоры. Она всегда считала себя созданием природы, плывущим по течению времени так же естественно, как вода повинуется силе притяжения. Она, как выражаются многие её ученики, спокойна. Мягка. Сговорчива.       Вот почему она понимает, что ведёт себя неразумно, когда однажды поздней ночью её навещает Херра Зверь. Она приходит под покровом тьмы, когда Халлоунест уже укутан сонным одеялом, а все жуки мирно спят в своих постелях — за исключением тех, кто решил обойтись сегодня без сновидений. Мономона встречает подругу с привычным радушием и лишь просит говорить тише, поскольку в соседней комнате проводятся эксперименты, чувствительные к шуму. Херра на эту просьбу лишь фыркает.       Они вдвоём идут по Архивам. Мономона провожает Херру в свой кабинет, объединённый с личной лабораторией. Пространство заставляет её мысли на миг вернуться к работе — дело не терпит отлагательств: булькающие отвары ждут, когда в них каждый час будут добавлять новый ингредиент. Всё это требует величайшей точности и деликатности. И Мономона, разумеется, вовсе не затевала этот эксперимент посреди ночи ради предлога не спать до самого утра. О нет, что за вздор!       Конечно же нет.       Мономона возится с чайником и разливает напиток по чашкам. Она знает, что Херра пить не станет. Она никогда не пьёт чай. Но правила приличия обязывают Мономону довести ритуал до конца, и она делает вид, что восхищается качеством чая. Рассказывает, что листья собраны совсем недавно, что они крайне полезны для здоровья и что это любимый сорт Квиррела. Чай слегка горчит, и лишь в самой глубине его насыщенного вкуса прячется едва заметный намёк на сладость.       У Херры дёргается один из глаз.       — Как прелестно, что ты упомянула его, дорогая Наставница, — растягивая слова, произносит она. Зверь откидывается на спинку стула, небрежно закинув лапу на его кружевную обивку.       В ночи, когда Мономоне нечем заняться — нет учеников, нет экспериментов, нет уборки, — она пробует свои силы в шитье щупальцами. Признаться, получается не очень. Чехлы для стульев вышли неказистыми, с какими-то странными, асимметричными узорами, но Мономона считает, что для новичка это весьма недурно.       «Для того, кто не является Ткачом», — мысленно добавляет она.       — О да, — напевно отзывается Мономона. — Мой любимый сорт, кстати, тоже. Сливки, сахар?       — Нет. Самого чая будет достаточно.       — Как угодно, Херра.       Мономона заполняет тишину бесцельной болтовнёй. Она знает, зачем здесь Херра, и ей вовсе не обязательно слышать это вслух. Какая-то глупая часть её души верит, что если говорить без умолку, если наскучить Зверю своими бесконечными речами, то Ткачиха просто встанет и уйдёт. Попрощается и зашагает обратно в свои тёмные чертоги, чтобы, возможно, вернуться, когда наступит ясный день, а грёзы перестанут быть темой для разговоров.       К несчастью, этого не происходит. Херра не привыкла ходить вокруг да около и задаёт свой пугающий вопрос напрямую.       Мономона бормочет ответ себе под нос, спрятав лицо за чайной чашкой:       — Нет. Пока нет.       Глаза Херры сужаются. Мономона готова поклясться, что видит хищный блеск зубов в тусклом свете свечей.       — Почему?       И правда, почему? Херра спрашивает об этом время от времени, хотя в последние дни она делает это всё чаще. Мономона не глупа, она знает, что роковой час близок, и всё равно молчит, подолгу задерживая взгляд на маленьком жуке, которого зовёт своим учеником, подмастерьем, помощником. Она тешит себя иллюзией, будто время можно заморозить, навечно запечатлев момент, как он тянется к верхней полке за книгой, которую ему так не терпится прочесть.       Он ведь так юн. Совсем, совсем ещё юн.       Едва взрослый.       В глазах Наставницы он никогда не станет взрослым.       — Я… — начинает Мономона, но Херра не даёт ей договорить. В вихре шёлка и клыков Зверь с грохотом поднимается с места. Стул за её спиной с шумом валится на пол, а стол содрогается от резкого удара когтей, полосующих деревянную столешницу. Мономона вздрагивает, когда Херра наклоняется к ней и шипит, оказавшись так близко, что их дыхания смешиваются.       — Ты мучаешь его, Наставница, — рычит она. — Что он будет делать, когда этот день настанет? Что ты ему скажешь? Будешь учить его бояться будущего — тосковать по прошлому и воображать, будто благо лишь в том, чтобы топтаться на одном месте? Или позволишь ему наконец повзрослеть?       — Ну…       Кулак обрушивается на стол с такой силой, что Мономоне кажется, будто Херра способна обрушить все Архивы одной лишь своей яростью. Но ведь это не ярость, верно? Нет, это нечто куда более неистовое — тлеющий огонёк, разгоревшийся в бушующий лесной пожар. Это отчётливо видно в глазах Херры, горячих и обжигающих, когда она не позволяет Мономоне уклониться от своего терзающего взгляда. Стоит Мономоне попытаться отвернуться, отстраниться, как Херра заставляет Наставницу снова посмотреть на неё. Она обязана взглянуть правде в глаза.       Но, видит бог, ей так не хочется этого делать.       — Я пыталась быть мягкой. Пыталась проявить понимание. И тем не менее ты упорствуешь в этом своём слабоумии. Посмотри на королевство, дорогая Наставница! Взгляни на его рушащиеся стены, на нищих жителей! В нашем плане нет надежды — даже ты должна это видеть.       — Ты… — голос Мономоны дрожит. — Ты намерена отступиться?       — И не подумаю. Я не настолько благородна, чтобы доводить дело до конца, если считаю, что от него не будет никакого проку. Расторгнутое перемирие между мной и Червом ничего бы для меня не значило, будь моя дочь в безопасности, — выплёвывает Херра. — Но в этом-то и кроется вся суть — в безопасности. Сколько бы это ни продлилось, я верю, что этот план убережёт детей, и мне этого достаточно. Со временем они вырастут и смогут постоять за себя сами.       Мономона на секунду закрывает глаза. Мир погружается во тьму, возвращая её к давнему воспоминанию, хотя всё произошло не так уж давно. Ей видится разбитое стекло и двое детей, застывших посреди этого хаоса с тренировочным оружием в лапах. И пусть те клинки были всего лишь игрушками, способными оставить разве что синяки, Мономона ощутила острую, сильную боль, стоило ей увидеть Квиррела, сжимающего рукоять своей пухлой детской ладошкой.       Она тогда отчитала его. Херра расхохоталась. Принцесса захихикала.       Квиррел выглядел пристыженным, но оружия из лап не выпустил.       — Он не должен защищаться сам, — шепчет Мономона, вновь открывая глаза. — Ведь я всегда буду его щитом.       — Нет, не будешь.       Спроси кто-то Мономоны давным-давно, хочет ли она детей, она бы лишь рассмеялась и ответила, что Архивы — её любимый ребёнок. Она относилась к своей работе как к бесценному члену семьи, и точно так же к ученикам в залах Архивов. Забота, мягкость — всё это давалось Мономоне без труда, ведь её душа была соткана из доброты.       И всё же ничто из этого не шло в сравнение с Квиррелом. Ни Архивы, ни другие ученики. Он был тем маленьким жучком, что появился на её пороге, потерянный, несчастный, ищущий то, о чём сам не имел представления. Она заключила его в объятия и в то же самое мгновение поверила, что судьба — это нечто реальное и настоящее. Судьба привела его к ней.       А теперь судьба заберёт её у него. Какая же жестокая госпожа это великое колесо.       Херра, должно быть, видит, как рушится решимость Мономоны, потому что без лишних слов она протягивает лапу и притягивает её к себе. Они обнимаются прямо над столом, нависая над деревянной поверхностью. Это неудобно. Но ни одна из них не двигается.       — Чем дольше ты ждёшь, тем сильнее будет боль. Избавь его от этих мучений, — говорит Херра.       Мономона зажмуривается, но слёзы всё равно прорываются наружу.       — Но я так долго тянула, что этот удар может разбить его сердце.       — Дай ему шанс собрать осколки. Собери их вместе с ним за то короткое время, что у тебя осталось.       Пожалуй, именно Херре стоило даровать титул Наставницы, ведь её слова всегда были полны глубокой мудрости.       Что же до Мономоны… титул Трусихи подошёл бы ей куда больше.

***

      Когда тем вечером Квиррел возвращается со своих полевых исследований (что на академическом языке означало лишь попытку заставить его выйти наружу и хоть немного подышать свежим воздухом), Мономона вызывает его к себе в кабинет. Здесь уже убрали разбросанный пергамент, пролитый чай и оплывшие свечи. Всё чинно и аккуратно, на полках ровными рядами стоят образцы. Мономона сидит и ждёт, когда её ученик переступит порог.       Часы бьют следующий час. Квиррел стучит, и она разрешает ему войти.       — Наставница, — говорит он. — Вы звали меня?       — Да, мой прилежный ученик. Пожалуйста, присаживайся.       Когда Мономона вызывает к себе учеников или учёных, те, как правило, ожидают выговора. На деле она почти никогда никого не ругала, а если и приходилось, то лишь невесомым, мягким тоном, направляя и подсказывая. И всё же, по её мнению, испытывать трепет при входе в кабинет наставника было делом совершенно естественным. Но Квиррел никогда не робел. Мономону он всегда слушает затаив дыхание, впитывая каждое её слово. Обычно она говорит много и вкладывает смысл в каждую фразу. Должно быть, для него не стало сюрпризом, что и сегодняшний день не исключение.       Вот только сейчас её губы делают прямо противоположное тому, что она хочет. У неё накопилось великое множество вещей, которыми нужно поделиться. В основном это извинения: раскаяние, слёзы и всхлипы, склонённая в стыде голова, пока она признаётся ему в своём проступке. Она знает, что поступила глупо, отложив этот разговор до самого конца… И всё же! Всё же! Всё же она молчит о главном, вместо этого без конца расспрашивая Квиррела о его недавних изысканиях и о том, как ему спится на новом месте.       Достаточно ли там светло? Не слишком ли сквозит? Быть может, ты хочешь перебраться в комнату по соседству с моей — прямо туда, где я смогу всегда быть рядом и оберегать тебя?       — Кабинет чудесный, Наставница, — с лёгкой улыбкой отвечает Квиррел. — Мне больше ничего и не нужно.       «Вот и славно», — думает Мономона. Именно так всё и должно быть у детей. Их нужно баловать подарками и гостинцами, окутывать бесконечными волнами любви. Они никогда не должны знать боли. Ни единой капли.       Какая ирония: оберегая его сердце весь этот последний год, она сама обрекла его на неминуемую гибель теперь.       Мономона делает вдох и смотрит Квиррелу прямо в глаза.       — Квиррел, мой прилежный ученик, мы должны обсудить кое-что чрезвычайно важное.       — Оу? Это звучит серьёзно, Наставница.       Позже — гораздо, гораздо позже — Мономона прижмёт щупальце к стеклу своего резервуара и вспомнит всё, что привело её сюда. Она будет размышлять о зарождении Халлоунеста. Будет представлять, как разрастаются Архивы. Вспомнит свои исследования, свои стихи, своих учеников. Но чаще всего она будет с нежностью возвращаться к дням, проведённым с Квиррелом, и к тем тихим мгновениям, что они разделили как наставник и ученик — оба столь страстно желавшие узнать больше друг о друге и о мире вокруг них.