Белочка

Начало недели проходит примерно так же, как и их первый совместный день, только всё менее и менее нервно. Хан осваивается. Привыкает, что может ходить куда захочет, начинает общаться с бетами и всё меньше опасается Чана, несмотря на то, какое впечатление тот производит при первом знакомстве. Потому что Чан не наседает. Чан делает комплименты и замолкает, если те смущают. Чан замечает, что омеге нравится, и старается угодить. Чан много работает, но всегда интересуется, как у Хана прошёл день. И Чан почти всё своё свободное время проводит с ним, искренне стараясь наладить контакт. Утро пятого дня для вожака начинается рано. Клан нужно содержать, а для этого необходимо работать. Поэтому, спускаясь на кухню в пять утра, он ожидает увидеть только свою помощницу, с которой они договорились о работе — остальные члены стаи в такое время спят. А видит Хана. Сонный, он сидит за столом, прижимая уши к голове, пока его тонкие пальцы сжимают чашку и медленно крутят её, рассматривая узор на дереве. Альфа быстро проходится по всей его фигуре — растрёпанные волосы, покрасневшие глаза, опущенный хвост. Движения вялые и немного скованные. Скорее всего, омега проснулся не так давно. — Хан? Лица не видно. Но стоит услышать своё имя, как он явно утирает слёзы рукавом кофты и робко улыбается, поднимая заплаканное лицо. — П-привет… Планы, расписанные на утро, Чан отменяет в ту же секунду. — Малыш, ты в порядке? — Спускаясь ниже, он с трудом сохраняет медленный темп. — Что случилось, солнышко? На голос вожака через дверь выглядывает помощница, но тот одним взглядом прерывает её пожелание доброго утра. Уши встают торчком, предупреждая, чтобы она ушла, а сжатые челюсти показывают, насколько любой звук будет не вовремя. Омега, ощущающий напряжение, пугливо вздрагивает. Смотрит на крепкую фигуру, но быстро прячет заплаканные глаза, боясь пересечься взглядами. — Просто… не спалось. Всё ещё вцепившись в чашку обеими руками, он делает небольшой глоток. — Снилось что-то плохое? Убедившись, что бета ушла, Чан опускается на стул, нервно виляя хвостом. Хан молчит. Его ушки ещё сильнее прижимаются к голове, мокрые от слёз ресницы вздрагивают. Он долго смотрит в кружку — туда, где отражается свет и его собственное напуганное лицо — и только спустя несколько долгих минут тишины, наконец, подаёт голос. — Мне… мне снился… он. — Шепчет почти неслышно. Голос дрожит. Тело — тоже, лёгкая судорога пробегает по плечам, когда Бельчонок всхлипывает. — Он… он снова забрал меня… туда… Слова звучат так, будто все должны понимать, кто и куда. Чан догадывается. Но не может произнести это даже в своей голове. Парень, сидящий перед ним, настолько… маленький и беззащитный, что невозможно поверить, что кто-то мог поступить с ним так. — Ты в безопасности, и никто тебя не заберёт. Ты часть моего клана. Моя семья. И моя пара. — Стараясь сменить атмосферу в комнате, Чан аккуратно касается пальцами нежной, дрожащей руки, сжимающей кружку. — Я не отдам тебя… и не важно, кто попытается тебя забрать. Этот простой жест помогает — омега успокаивается, перестаёт дышать так часто, а взгляд поднимается выше, над чашкой. Он сжимает крепкую руку вожака своей, словно проверяя, не продолжается ли сон… и, приходя в себя, всё ещё всхлипывает, но уже гораздо тише. Дыхание медленно успокаивается. — Т-ты просто не знаешь, настолько я бракованный… — Ты не бракованный. И мне всё равно. Понял меня? — Не давая возразить, мужчина улыбается, видя, как в глазах Джисона мелькает намёк на ответную улыбку, а в комнате становится легче дышать. Теперь в ней ощущается не только страх. — И так… Чем хочешь заняться? Дел у него предостаточно. Но между ними и Бельчонком, двигающим кружку по столу, он выбирает второе. Хан думает долго. Молчит, с каждой секундой всё больше расстраиваясь, под конец едва не плача. — Мы м-можем… посидеть вместе? Просто посидеть… ну… или… н-не знаю… И неожиданно для себя Чан понимает — омега почти всю свою жизнь ничего, кроме своей комнаты, не видел. Он действительно не знает, чем можно заняться. — У меня идея. Хочешь, мы сегодня сходим с тобой в библиотеку? Покажу тебе книги. — Преувеличенно бодрый голос заставляет Хана дёрнуть ушами и, наконец, поднять грустные глаза. — Ты же умеешь… читать, верно? Бельчонок слегка дёргает уголком губ, словно пытаясь улыбнуться, но они так и не растягиваются в полноценной улыбке. Поэтому он медленно кивает, чуть наклоняя голову. — Конечно, я умею читать. И писать, и считать. Нас тоже учат в школах… не долго, но… учат. — Пойдём. — Чан встаёт, кивая на дверь в холл. — Сегодня я проведу тебя и покажу что-то новое. Если тебе понравится — сможешь ходить туда каждый день. Там сохранилось всё, почти вся коллекция книг моей семьи. Все жанры, размеры произведений и прочее ты сможешь подобрать под себя. Скучно не будет. Обдумывая предложение, парень кивает, вцепляясь в рукава кофты. Он выглядит чуть более спокойным, но взгляд всё ещё следит за каждым жестом вожака. Медленно вставая следом, покорно сложив уши на голове, он ждёт, пока альфа выйдет первым, и только потом начинает идти следом. Шаги неуверенные, но он всё-таки старается не отставать, чтобы не потеряться. — Почему ты… почему ты живёшь один? — Продолжая робеть, Хан сразу же после вопроса обвивает себя хвостом, укрываясь от возможной реакции на такую вольность. — Я знаю, что… что-то случилось. Слышал, как Джун-хён говорил с кем-то… н-но… я не понял… Он замолкает, едва не задыхаясь от тяжести в груди. — Ты бы мог… рассказать? Смело. Даже слишком для того, кто боится дышать без приказа. Но так правильно, что Чан лишь коротко улыбается, радуясь проявленному интересу. Это хороший знак. Останавливаясь прямо на середине пути, Чан дёргает ухом, словно скидывая сомнения. В его планы не входило ничего скрывать. Он лишь искал подходящий момент, нужные слова… оттягивал, как мог. Похоже, зря. — Ты находишься в клане семьи Бан. Продолжении клана моего отца. Слышал что-нибудь о нас? Бельчонок качает головой. Медленно и очень робко. — Не удивлён. В основном, мы вели бизнес по продаже имущества высокопоставленным лицам. Сейчас я занимаюсь тем же самым, но… практически с нуля. — Набирая в грудь воздух, Чан смотрит прямо перед собой. Голос, лишённый эмоций, даже не дрогает. — Папа был… слишком добрым. Умным, но добрым. А мама… мама была ещё и чересчур отчаянной. Когда денег у клана стало достаточно, решила помогать омегам, которых продавали на чёрных рынках. Клан собирал их, спасал… некоторые благодарно оставались. Жили у нас, помогали с работой. Иногда находили себе альф среди тех, кто их спас, и становились частью отцовской стаи. Клан становился всё более весомым в глазах общественности. А потом… нас кто-то сдал. Кто-то из друзей. — Не глядя на Джисона, мужчина убирает руки в карманы и снова набирает темп, следуя дальше, вглубь коридора, ведущего в библиотеку. — Когда о том, что мы делали, узнали, за кланом пришли. Родителей убили первыми… затем почти всех, кто был в доме. Омег, оставшихся здесь в качестве помощников, продали. Расстреляли только тех, кто был в отношениях с членами клана Бан и тех, кто громче всех кричал и сильнее всех сопротивлялся. — Голос всё такой же спокойный и медленный. История пережита сотни раз… но от этого не легче. Только понимание, что Джисон ничего об этом не знает, подстёгивает говорить. В конце концов, ему нужно иметь хоть какое-то основание, чтобы доверять. — Погибли все, кто был в доме. Кроме детей. Нас не трогали… но я этого не знал и спрятался в библиотеке. С тех пор… для меня это место особенное. Теперь уже Хан останавливается прямо на пороге. Его ушки прижимаются к голове, дыхание сбивается. На этот раз не от страха. От боли. Он смотрит на мужчину широко раскрытыми глазами, в которых больше нет ни намёка на недоверие или страх. — Ты тоже был один… как и я. — Шепчет он и делает шаг вперёд. Не к библиотеке. К мужчине. Маленькая ладонь робко тянется к едва дрожащей от воспоминаний руке и сжимает её. Так крепко, как только может. — Но теперь ты больше не один… я… я здесь. Он произносит это нежно и настолько трогательно, что Чан не может пошевелиться. Лишь спустя пару мгновений набирается сил снова заговорить. — Мне было двенадцать, когда это произошло. Возраст вполне осознанный, так что… я смог запомнить их ошибки. Сделать выводы. — Слова, искренние, живые, даются с трудом, несмотря на поддержку. — И теперь я смогу учесть всё, чтобы продолжить их дело. — Он медленно наклоняется, заглядывая в лицо омеги. — Помогать таким, как ты. Прекрасным существам без права выбора. Хан действительно прекрасен. Особенно, когда смущается. — Мы пришли. — Заметив розовые щёки, Чан, не дав осознать, тянется вперёд и быстро, ласково целует вздёрнутый носик. — Библиотека. Откроешь сам? Омега слегка дёргается, взгляд уходит в сторону… А ладошка больше не сжимает руку, стоит ему медленно кивнуть и сделать робкий шаг к двери. Его худое тельце потряхивает от предвкушения, когда он берётся за деревянную ручку… но открывает её уверенно, почти рывком. За дверью — огромное помещение с высокими полками до потолка, витражными окнами, пропускающими утренний свет. Воздух пахнет старой бумагой и чем-то едва уловимым, цветочным… Хан замирает посередине прохода. Только когда первый шок проходит, он поворачивается к гордому мужчине, довольному такой реакцией. — Здесь так тепло… — Шепчет, вильнув пушистым хвостом. — Я могу приходить сюда… каждый день? — Конечно, детка. Это твой дом. Когда смысл фразы доходит до парня, его лицо буквально озаряется — впервые по-настоящему. Он улыбается. Широко, ярко, счастливо. И медленно, робко оглядывается по сторонам, дёргая ушами. — Всё… моё? — Снова шепчет он почти неслышно. — Да. Любая комната, любой предмет. — Чан подходит со спины, пока ещё совершенно невесомо обнимая хрупкую фигуру, пытаясь подарить ощущение защиты. — Всё твоё… Хан едва слышно всхлипывает, когда руки скользят по его телу, когда аккуратно прижимают его к себе. И не сопротивляется. Напротив, чуть сильнее вжимается спиной в крепкую грудь… хрупкий, нежный, нуждающейся в защите и заботе. Его руки слегка сжимаются в кулаки. — Можно… можно мне задать вопрос? — Конечно. — От запаха омеги, от того, как близко находится метка, пока ещё пустая, на Чана снова накатывает уже знакомое состояние, так похожее на гон. Член поднимается в брюках, хвост принимается вилять… но он держится. Только хватка становится крепче. — Любой вопрос. Хан реагирует моментально. Ощущения усиливаются, как только приятный запах наполняет лёгкие. Такой свежий, при этом тёплый… уютный и родной. Омега чуть сильнее жмурится, прикусывая губу, чтобы подавить попытку заскулить, и тихо выдыхает: — Это… может показаться странным… но можно… кое-что попробовать? — Ну конечно. Он уточняет каждое действие. Каждый шаг. От любого другого это вызвало бы бешенство. От Хана — только жалость. Бельчонок медленно разворачивается в руках, его щёки пылают, взгляд дрожит. Он поднимает ладони — маленькие, трясущиеся — и касается ими хмурого лица. Гладит, мажет по губам. Тепло прикосновений действует успокаивающе… он будто не верит, что перед ним живой человек. — Можно я… прижмусь? Губы Чана растягиваются в усмешке. Оставаться беспристрастным он больше не в состоянии. — Малышу так не терпится снова поцеловаться со своим альфой, м? Омега вскидывает взгляд, но быстро смущается, опуская ресницы. Его ушки судорожно дёргаются, а пальцы впиваются в рубашку перед собой. А после, спустя ещё мгновение, он и сам прижимается лбом к широкой груди: — Не только п-поцеловаться… — Мы это обсуждали… у меня скоро гон, и я не могу взять тебя сейчас. — Чан сжимает зубы, почти дрожит, но держится, принимаясь гладить узкую талию. — Я не хочу делать тебе больно… Хан вздрагивает от каждого касания. Дёргает носиком, хмуря брови, цепляется сильнее, прижимаясь лбом к крепкому телу. — Но… ты же можешь… хоть немного… Омега едва ощутимо дергает бёдрами: чувствует тепло, исходящее от мужчины, слышит, как быстро бьётся его сердце. И, почти сразу находя то, что нужно, притирается к твёрдой плоти, спрятанной в брюках. На инстинктах. Так, как больше всего хочет. — Хоть немного, да? — Взгляд мутнеет от возбуждения, от того, как Хан трётся о него, выпрашивая. Ласково задирая раскрасневшийся подбородок, Чан усмехается, уже почти не держа внутреннего Волка на поводке. — Тогда покажи мне. Поцелуй меня… Сам. Омега дрожит. Его дыхание сбивается, хвостик качается из стороны в сторону, когда он тянется ближе, когда губы почти касаются губ мужчины, но… прямо около них он замирает. — Я… я хочу… — Его глаза широко раскрыты, щёки горят. — П-просто… — Я должен убедится, Хан. Увидеть, что ты хочешь этого. А не делаешь потому, что думаешь, что хочу я. И тогда Бельчонок решается. Слегка приподнимается на цыпочках, тянется — сам — и прижимается к мягким, большим губам, своими. Нежно. Робко. И всё же по-настоящему. Поцелуй длится лишь пару секунд перед тем, как он отстраняется и смотрит прямо в глаза, зрачок в которых вытеснил всю радужку. — В-вот так?.. Сдержать рычание не выходит. Возбуждение накатывает волной, и Чан не придумывает ничего лучше, чем толкнуть и прижать омегу к стеллажу с книгами, на этот раз целуя самостоятельно. Резко, грязно, но всё ещё пытаясь нежничать. Языком проходясь по зубам и глубже, к дёснам и нёбу, смешивая слюну и влажно причмокивая, ловя каждый мелодичный стон. — Ты делаешь из меня животное… убиваешь всю выдержку… Хан едва успевает охнуть, как его рот снова оказывается заполнен чужим языком. Он никогда так не целовался, но альфа выше, крепче, сильнее… с ним так и хочется. Только так. Поэтому он не сопротивляется. Напротив — слегка подаётся назад, когда сильные руки ложатся на бока, сминая пальцами кожу. Омега выглядит… довольным. Настолько, что в глазах мелькает дерзость. — Разве тебе не нравится? Едва ли не первая фраза, сказанная им без запинки. Чан сходит с ума. — Нравится… — Переводя дух, он принимается расцеловывать изящную шею и линию челюсти, притираясь бёдрами к такому же твёрдому, как и его, члену. — Но я… не хочу спешить… Бельчонок стонет — тихо, срываясь в дрожь. Его голова запрокидывается, уши жмутся к голове и вздрагивают от каждого прикосновения, а хвост нервно машет, смахивая пыль с книжных полок. Он чувствует мужчину слишком остро — тепло, силу, запах… и хочет больше. — Мгх… Пожалуйста… т-ты не спешишь… Прижимая маленькое, дрожащее тело к себе, возвращаясь к губам, Чан уже почти не соображает. Целует быстрее, глубже… трахает маленький рот языком, позволяя лишь держать губки открытыми и податливо скулить. И Джисон скулит. Хнычет, царапая те места крупной спины, до которых может дотянуться, откидывается назад, стараясь успевать отвечать на влажные поцелуи. Его губы уже красные, припухшие… а щёки горячие от недостатка кислорода. И ровно в тот момент, когда он в очередной раз стонет, до мужчины доходит — этот малыш сможет кончить без рук. — Расставь ножки пошире, Бельчонок… Омега дёргается, чуть всхлипывает, когда слышит приказ… но послушно выполняет просьбу. В его глазах уже слёзы бессилия и желания, а в теле, по ощущением, натянута каждая мышца. — Ч-что ты… будешь делать?.. — Немного потрусь о тебя. Чувствуешь? — Чан прижимается бёдрами к его, членом к члену. Так, чтобы даже через штаны можно было ощутить возбуждение. — Такой твёрдый… И ты и я… Омега резко всхлипывает, тело сжимается, будто он боится, что рассыпется от одного прикосновения. Хан чувствует всё: и силу, и жар… и напор, с которым его вдавливают в стеллажи. Дрожит всем телом, уши прижаты к голове, зацелованные губы распахнуты. — Ч-чувствую… — Шепчет, задыхаясь, прерывисто. — Ты весь горишь… И инстинктивно начинает двигаться в такт, едва заметно покачивая бёдрами. Вздрагивая от собственной дерзости. Всю свою сознательную жизнь он был игрушкой в умелых руках. Не мог ничего хотеть, а инициативы от него не требовалось. Только выполнять указания и молчать. Чан же только инициативы и ждёт. Вернувшись из мыслей, Джисон прячется в шею альфы, дышит через рот, пытаясь успокоиться. Быстрые толчки вдавливают его в полки, тело мужчины двигается ближе, сильнее, плотнее… — Нравится, малыш? Ты всё время так нарываешься… — Чан принимается снова влажно целовать аккуратную челюсть, проходясь языком по нежной коже, рукой придерживая подбородок парня. — …только даже не знаешь, на что. Темп меняется. Теперь он толкается медленнее, глубже и гораздо сильнее. Чтобы устоять на ногах, омега встаёт на носочки, тянется выше каждый раз, как сильные бёдра давят на него сквозь одежду. Альфа порыкивает, виляя хвостом из стороны в сторону, а Хан всхлипывает, запрокидывая голову. Его руки тянут мужчину ближе, жмут чужие бёдра к своим, плотнее, теснее, изо всех своих небольших сил. С каждым движением он звучит всё звонче, плотнее сжимает ножки и почти плачет от невозможности ощутить член внутри. Он хочет всё то же самое, только по-настоящему. Но пока ещё не может об этом сказать. Даже намекнуть не в силах. — Прекрати… бояться… меня… — Голос вожака глубокий, низкий, а глаза уже совсем тёмные. Переходя на более чувственный темп, он двигает телом всё ощутимее, тяжёлыми толчками, каждый из которых выбивает воздух из дрожащей груди. — Делай то… что тебе… хочется… Омега судорожно набирает в грудь воздух — эти слова, этот голос разгоняет страхи, внушают доверие и надежду. Он вскидывает на Чана взгляд: темный, дрожащий от желания. И решается. Его губы тянутся к ключицам, к шее, почти касаются кожи там… он привык быть послушным, а значит, не портить неприкосновенные тела альф. И всё-таки чуть прикусывает кожу в месте, где должна быть его, ответная, метка. Мягко-мягко, не оставляя следов. Лишь нежный намёк на будущее. Он хочет, чтобы сейчас всё было настоящее. У Чана это вызывает такую дрожь, что Хан уже почти не опасается, что делает что-то не так. Отстраняясь, он кладёт ладони на натренированную шею и притягивает мужчину к себе, целует почти агрессивно, повторяя то, что только что ощущал — его маленький язычок проскальзывает между губ, дрожащими движениями вторгаясь внутрь, а тело выгибается бёдрами вперёд, встречая каждый толчок своим собственным. — Тогда… я не хочу быть послушным. — Шепчет он на губах. — Хочу… чтобы ты взял меня… — Нет, Боже, Хан, нет… — Уши поджимаются от того, как тяжело противостоять всем мольбам и инстинктам, дыхание сбито — Чан отвечает между поцелуями, пытаясь не потерять темп движений. — Только… если у тебя… будет течка. Только… если ты… захочешь. И только… если сможешь… убедить меня… в этом… С каждым словом он двигается всё быстрее, срываясь на бешеный темп. Омега стонет — громче, отчаяннее. Чувствует, как близок к тому, чтобы кончить… как каждый резкий толчок вжимает его в дерево полок, заставляя книжные переплёты на них дрожать. Он больше не сдерживает себя — вплетает пальцы в длинные, белые волосы, притягивая лицо к своему. — Тогда… пообещай… — Хрипит он сквозь скулёж. — …пообещай взять меня первой же ночью… м-моей… течки… Я сам приду… обещаю… Его пальцы перебирают влажные от пота волосы на затылке, опасаясь приближаться к волчьим ушам. — Хочу… хочу стать твоей парой. Н-настоящей… Быть не просто под защитой… а помеченным… тобой… Чан поражён настолько, что не в силах возразить. — Хорошо… но не раньше. — Склоняя голову на бок, он снова целует раскрасневшиеся губы глубоко, мокро, вторгаясь языком между ними. Омега теряется в этом поцелуе. Полностью. Стонет прямо в рот, отвечая с такой страстью, будто всё это время только и ждал этих слов. Тело дрожит, ноги подкашиваются… он бы упал, если бы его не держали крепкие руки. — Я… я… мгх… Бельчонок резко вздрагивает, жмётся ближе, скулит, глубоко, прерывисто. И, не успев закончить мысль, кончает. В домашние штаны, от одних только движений бёдрами и невыносимого напряжения внутри. Ему стыдно, мокро и не очень удобно. Но шепчет он только едва слышное «спасибо», задыхаясь от до сих пор не прекращающихся движений. — Прости… — Стискивая в руках хрупкую фигуру, Чан пытается сам дойти до разрядки, из последних сил продолжая двигать бёдрами по его телу. Ему явно мало, но просить о большем он не смеет. — Я… почти… Омега на это всхлипывает, утыкаясь лицом в удачно подставленное плечо. Всё слишком чувствительное после оргазма, дрожь не спадает, а тесный контакт воспринимается слишком сильно для обострённых ощущений. — П-позволь мне… я… — Он, скуля, шепчет, обвивая чужое бедро кончиком пушистого хвоста. — Я помогу… Его рука медленно опускается вниз, вдоль напряжённого живота и практически без промедления ложится на выпирающий бугор под тесной одеждой. Трётся о него кончиками пальцев, нежно, но достаточно решительно, чувствуя ответную реакцию. Хан слышит, как ускоряется тяжёлое дыхание, и отчётливо понимает, как действует на мужчину. Этого становится так много, что возбуждение закипает с новой силой. Член в штанах твердеет, неудобно двигаясь в складках мокрой ткани… и он приподнимает голову, смотря прямо в затуманенные похотью глаза. — Я сделаю так, чтобы у т-тебя тоже… было как у меня… всё влажное… Чан рычит, сдерживая гон с таким трудом, что вены на натренированном теле становятся ещё виднее, исполосовывая всё тело. Чан хочет. Хочет уложить парня прямо тут, взять, грубо, жёстко… но вместо этого плотнее притирается к руке, в ответ глядя прямо в доверчивые глаза. Бельчонок видит дикую борьбу, видит сдерживаемое, почти животное, желание. И от того, что это желание задвинуто на задний план в его пользу, ради него, чувствует себя ценным. Желанным. Нужным. — Ты сильный… — Он прикусывает губу и медленно выдыхает. — И поэтому… я могу быть… слабым. Его пальцы слегка сжимаются на чужом члене — нежно, но ощутимо — и мужчина чувствует: Хан умело ведёт его к краю, точно зная, что и как нужно делать. Бельчонок видит, как сжимаются зубы, смотрит, как напрягается каждая мышца от той силы воли, которую Чан вкладывает в каждое своё движение, чтобы не сорваться. И понимает, как тяжело даётся вожаку этот контроль, и как мучительно сдерживать собственные желания перед добычей. Он видит. Но не боится. Лишь сильнее возбуждается. Полки дрожат под двумя телами, дыхание, сбившееся, рваное, тонет среди стен. Омега стискивает хвостом ногу мужчины, чувствует каждое движение, каждый вздох. Они оба едва соображают от того, насколько на грани чего-то большего, чем просто телесная близость. — Т-ты… такой красивый… — Негромко бормочет парень, впервые говоря что-то подобное. — Особенно… когда теряешь контроль… из-за… м-меня… Его пальцы продолжают осторожно ласкать уже подтекающий член сквозь ткань — ритмично, нежно… он знает, что Чан уже близко. И до безумия хочет быть тем, из-за кого это произойдёт. Уже через пару секунд, сжав чуть сильнее талию в руках, мужчина глубоко, низко стонет, опуская голову… а Хан замирает, разглядывая переставшее двигаться тело. И, лишь спустя мгновение, понимает: Чан кончил. Не грубо. Не жестко. А тихо, здесь, под его прикосновениями, с его именем на губах, в полной темноте зажмуренных глаз. — Спасибо… — Омега не торопится отстраняться. Поднимает ладонь, нежно касаясь тыльной стороной влажной от пота щеки. — Спасибо, что ты… такой… «Спасибо» он повторяет ещё десяток раз, пока вожак окончательно не приходит в себя. Тогда расслабляется и сам Джисон. Утыкается лицом обратно в плечо, утопая в сильных руках, переместившихся на его спину. Чувствует, как тяжело вздымается грудь его огромного Белого Волка, поражённого тем, что происходит прямо сейчас. — Чан. — Омега прижимается ближе, теснее, не желая отпускать мужчину, слушающего его тяжёлое, нервное дыхание… и наверняка ощущающего твёрдый бугорок под его одеждой, уже насквозь промокшей от собственной спермы. — Ты и правда так хочешь меня, малыш? — Усмехается Волк, ощущая бедром слишком уж явное возбуждение. — Настолько хочется, чтобы я заполнил тебя? Не дожидаясь ответа, вместо того, чтобы продолжить дразнить, он вставляет своё бедро между ног омеги, раздвигая его колени в стороны. Так, чтобы весь вес устроился на нём. Омега всхлипывает, резко дёргаясь всем телом, его щёки заливаются краской стыда… но он не отстраняется. Напротив, чуть сильнее прижимается к напряжённой конечности под собой. — Н-нет… это… не из-за этого… — Его голос дрожит. — Это потому что ты… ты первый, кто меня… слышал. Кто не использовал… а просто… остался. Ради меня. Он выгибается вперёд, цепляясь за рубашку на мужчине, принимаясь робко двигаться на крепком бедре. Всё ещё чувствительный после своего оргазма, вздрагивающий каждый раз, как головка упирается в тазовую кость Чана. Каждое движение даёт ему почти болезненное удовольствие, от которого мозг отключается окончательно. — Я всегда буду с тобой. Всегда… — Целуя мягкую щёку, Чан с ухмылкой отстраняется, выпрямляя спину, уводя плечи назад. — Ты такой молодец. Сразу понял, как использовать мою ногу и для чего. Так что давай, детка… покажи, как хорошо ты можешь кончить, трахая себя о моё бедро. Хан всхлипывает от нежного прикосновения губ и ласковых слов, но, услышав окончание похвалы, вздёргивает подбородок, вглядываясь в мужчину широко распахнутыми глазами. По нему видно, как сильно его возбуждает это предложение, но вместе с этим он всё ещё нервничает, неуверенный в том, что то, что ему предлагают, можно повторять. — Т-так просто? — Скулит он. — Мне просто… двигаться… вдоль твоего бедра? — Да, детка. В том темпе, в котором ты захочешь, надавливая членом так, как тебе нравится. — Наклоняясь ниже, упираясь руками в полку за его спиной, Чан улыбается, выдыхая омеге прямо в нежные, искусанные губы. — Используй меня… как свою игрушку… чтобы кончить… Бельчонок всхлипывает ещё раз, всё ещё не сводя взгляда. Будто пытается уловить подвох… но не находит ни намёка. От осознания, что это была не шутка, не проверка, внутри всё горит, а естественная смазка, в преддверии чего-то, что так сильно похоже на течку, пачкает бёдра. Размазываясь сильнее, когда он принимается медленно возвращать предыдущий темп движений, трахая себя о чужое бедро. Чан смотрит. Зрачки полностью затопили радужку, взгляд следит за каждым жестом. Дыхание сбившееся, хриплое, почти рычащее… от этого становится так хорошо, что Хан, не сдерживая себя, принимается издавать нуждающиеся, просящие звуки, имитирующие скулёж, с новой силой. Жалобные, просящие. И вдруг, неожиданно даже для самого себя, вздёргивает руку, кладя ладонь на собственное горло. — Мне… мне нужно… сильнее… — Задыхаясь, просит, начиная ускорять движение бёдер. — Пожалуйста… — Тебе нравится такое, да? — Рывком убирая его ладонь, заменяя своей, Чан рычит, слегка сжимая пальцы на горле. — Нравится знать, что я могу убить тебя, сделав одно неаккуратное движение? Наблюдая за тем, как Бельчонок закатывает глаза на этих словах, как дёргается, всхлипывает, хрипит, чувствуя, как сжимаются пальцы на его нежной шее, Чан и сам уже почти готов на второй заход. Ему наверняка больно. Но, судя по всему, так хорошо. — Да… Это единственное, что Хан ещё способен произнести. Всё ещё сжимая руки на чужой рубашке, он сильнее прижимает бёдра к ноге под собой, двигаясь всё быстрее и быстрее, игнорируя дрожащие от напряжения коленки. — Сильнее… — Просит он тихо. Кожа на его шее бледнеет, как будто этот жест по-настоящему душит его, но, по приглушённым стонам, ясно, что это не так. Кто-то из уже проснувшихся бет, должно быть, может слышать их, но ни вожака, ни его трогательного омегу сейчас это не волнует. — Давай, Хан. Ты ведь можешь лучше, да? Омега всхлипывает, но слушается, не пытаясь заговорить. Просто действуя. Глядя прямо в тёмные глаза, будто никак не находя сил, чтобы насмотреться, и теснее сжимает своё маленькое тельце на крупном бедре, объезжая его как любимую подушку в своей комнате. Ему так не хватало этого — быть желанным, нужным. Чувствовать себя защищенным и любимым. Всю его жизнь им пользовались, а теперь кто-то позволял ему использовать себя. Глаза наполняются слезами — Хан прикусывает губу и отводит взгляд, пряча своё лицо в тени. Он всё ещё двигается, сжимая в кулачках ткань рубашки, будто старается справиться с накатившими чувствами. Но это слишком сложно, когда на тебя впервые смотрят так, будто ты что-то значишь. Когда Чан видит это, сердце вздрагивает в груди. Омега выглядит слишком маленьким на фоне его тела, слишком чувствительным, слишком… нуждающимся. Не только в том, чтобы кончить. В комфорте, в тепле. В нежности и утешении. Вот только, очевидно, он не попросит этого. Не сейчас, не в этот момент и, вероятно, не в ближайшее время. Ему хочется быть сильным. Нет, не так. Он хочет показать, что может быть сильным. — Давай, малыш… кончай… сделай так, чтобы тебе было хорошо… Омега сжимается всем телом, от низкого голоса, дрожит… и в тот же миг опускается вниз, так, что его бёдра резко вжимаются в твёрдые мышцы. Стонет глухо, в ладонь, которую успевает прикусить, другой цепляясь за запястье, лежащее на его горле. И кончает. Спермы в этот раз не много. Зато от сухого оргазма колотит сильнее. Горячие волны пробегают по его спине, хвост обмякает и опускается на пол. Глаза закрываются, а дыхание срывается на хрипы из-за невозможности набрать в грудь нужное количество воздуха. Чан видит это. Видит, как он доверяет, раз позволяет себе находиться рядом с альфой в таком уязвимом состоянии. И, когда, наконец, разжимает хватку на хрупкой шее, Чан ловит его тело, падающее прямо в руки, как самое дорогое сокровище. — Всё хорошо, маленький… всё хорошо… я здесь, я рядом… Хан почти плачет. И почти теряет сознание.

***

Донося омегу до его комнаты, Чан ласково улыбается, когда кладёт его в постель и достаёт чистую одежду, оставляя её на свежих простынях. Его взгляд полон нежности и счастья. У Хана — слёз и переживаний. — Поспи. Ты устал, ведь ты так много сделал сегодня… такой хороший мальчик. — Наклоняясь, чтобы оставить лёгкий поцелуй на вытянутых к нему губах, вожак кивает на дверь, пытаясь подарить Бельчонку хотя бы немного уверенности. — Я буду в кабинете весь день. Если ты захочешь, можешь прийти, посидеть со мной, пока я работаю. Если же захочешь найти занятие поинтереснее, то отправляйся в библиотеку. В любое из этих мест тебя проводит любой член клана. Кто угодно, кого ты встретишь. Хан кивает, вытирая робкие слёзы. Ложится на кровать, бросая взгляд на дверь, которую альфа оставляет открытой специально для него… и почти сразу, как меняет одежду, проваливается в крепкий сон.