Герыч

И помни: борьба со злом завершается выстрелом в собственную голову

      — Гер, привет… Блять, никогда ж не здоровались… — «потому что каждый раз ты был обдолбанный» проглатывается, на губах дрожит усталая улыбка. — Батюшка наставлял разговаривать с тобой, я прослушала, почему это важно… по работе звонили. Такой пустой разговор, господи… я ж ничего уже не могу изменить.       Когда я впервые к тебе ехала, в ноябре семнадцатого, в голове тревожными мигалками крутился дебильный случай с заказчиком — знаешь же, у меня вся жизнь вокруг работы — я не вспоминала и не хотела… но вдруг отыскала в памяти то, что хотела в ней навсегда потерять.       Стояла паршивая осень шестнадцатого, ранние морозы. Представляешь, всё случилось за год до… Батюшка наказал не говорить о том дне, надо бы прислушаться. Клиент был чудным дядькой, хотя они все с огромной ебизной, когда от количества нулей на счету банковское приложение подвисает. Ценил своё время. Обсудить его новую дачу за городом можно было только во время плановой стерилизации кошки. И я ж нанялась в личные водители для баснословно богатого Голышева, повезла в ПитСтоп на Лужевой его ненаглядную… имени не нахожу с ходу. Кошка была лысая, сфинкс, по виду бледная куриная кожа, на смятую буханку хлеба натянутая кверху гузкой, — противное нечто со злым выражением маленькой треугольной морды.       Альберт месяцем ранее мерсик только доебал купить, а Голыш без переноски, без пледа ебысь мне эти пять сантиметров когтей, помноженных на двадцать, в новый кожаный салон. Как промолчала, сама не понимаю.       На Есеньке попали в пробку — авария, три машины всмятку. Водители не справились с управлением из-за непредвиденного гололёда, резину не переобули, а тут морозы и мокрый снег вдарили; погода за час поменялась… Я тоже на летней ехала, заносило немного. На трассу смотреть было страшно — блестящий от наледи асфальт в крови. Голыш и не смотрел, это я на речку поглазеть хотела, перестроилась на свою голову в крайний ряд. Получилось только трупов, по лобовым размазанных, на сетчатку отпечатать… Сюсюкался с кошкой, говорил, мол, вот кормить за двенадцать часов до стерилизации нельзя, сетовал на ветврачей. Ни слова про дачу. Ни одного вопроса не терпел, пока не закончим с любимицей. Сперва его дела, потом мои. Сука, будто мне эта загородная коробка с прудиком сдалась…       Опоздали в клинику на минут десять, ещё столько же этот толстосум давал указания, как с его ненаглядной обращаться. Не любит она, чтобы под передними лапами держали и за хвост трогали. Зато любит матку по вторникам в час пик вырезать.       Я молчала, скрипя задницей на кожаных сидениях между бабусей с пекинесом и пацаном с игуаной. Хвост её на коленях у меня почти всё время пробыл, чешуйчатый допник. Чего терпела, опять же? Без языка с Бумажек выехала, оставила в кабинете под ковриком от компьютерной мыши, чтобы Демон не нашёл? У него вкусы специфические, то мясо сырое жрёт, то стейки с кровью, хер его не ебал, чтобы понять.       Можно было отсидеться в мерсике, слушая дерьмовые популярные треки по радио Ване, или врубить что-то из своего… только у меня единственный плейлист остался на плеере, году в девятом потерянном при переезде. Чёрный пультик с квадратом экрана наверху, рябящий пикселями, обмотанный наушниками с изломанными проводами. Помнишь, как надо крутить-вертеть в разные стороны, натягивать провода, чтобы песню было слышно?       Стены рассматривала в ветке, приятные по цвету, кстати, не то небесная синева, не то её конкурент от другой фирмы. Бирюзой отдают. Понавешаны плакаты, сертификаты, стенгазеты с советами — на них такие звери милые-счастливые. Не то, что этот цирк животного уродства… У пекинеса полпасти зубов не было, густые слюни капали быстрее конца квартала, когда сметы все по пизде пошли, отчёты не написаны, кончилась лицензия на ворд на всех компах, а оплата за него зависла где-то в операциях банка. Коллектив на больничном, в офисе только я… беззубая собачина и хвостатая рептилоида. Пахнет старостью справа и панкушностью слева. Отврат ситуация, но в моей жизни только такие случаются. Кармические уроки просветления разума и очищения души происходят посредством проблёвывания от омерзения.       Ждала час или полтора, сбилась со счёта времени, когда игуана и пекинес исчезли вместе со своими владельцами из зоны столкновения локтями при ёрзании. Проходили мимо люди, несли переноски с кошками, вели за поводки собак — чёртов Голыш так и не выходил из кабинета с любимицей. Как там Демон говорит? Первый седой волос на лобке вырасти успел за это время. Сучий Голышев, как своё время, так бесценно, как чужое, так обесценил и об хуй обтёр.       Наконец нарисовались, сюрреалистично так, будто сами часть ветклиниковских плакатов, выдуманные персонажи. Дико было смотреть на кошку с высунутым языком и широко открытыми глазами, которая в состоянии полужизни пускает слюни на рукав пиджака за несколько косарей зелёных. Не верилось, что к вечеру она оклемается, придёт в себя и встанет на лапы. Белки уже поволокой пошли, а язык высох и потрескался.       Запах появился, тяжело описать, желудочный сок, больничные бинты и таблетки дротаверина. Ты будешь его знать… Вся машина им пропахла. Чёртова кошка.       На середине обсуждения крыльца дачного домика, которое непременно должно быть из четырёх ступенек, кошка начала блевать. Худое сморщенное туловище складывалось пополам, выдавало из себя жидкое и жёлто-едкое нечто, воняющее на весь салон, стекающее по голышевским брюкам на заднее сидение. Я просто вела машину, надеясь, что Русик окажется в автосервисе на Конях и сделает мне качественную химчистку салона. В противном случае, вышла бы из машины, бросив её у апартов Голыша, и пошла до офиса пешком. Похуй, лишь бы не этот запах.       Желчь, желчь, желчь.       У кошки будто ком в горле встал, который она выплюнуть не могла, как бы мучительно не раздирала глотку. Офички срутся за щёлканье ручкой и слишком громкий стук по клавиатуре, но это хуйня полнейшая, любимица наизнанку выворачивалась по звуку лишь бы из себя что-то изрыгнуть.       Когда мы снова попали в пробку на Есеньке, ненаглядная побулькала тихенько и замолчала, как в речке утопилась. Вспомнила… Лизой её звали, Голышев её в честь своей покойной дочери назвал. Бедная Лиза. Илька бы оценил, да? Нечасто я русскую классику в памяти налистываю, всё в нёй пиздецовое от «Муму» в пятом классе до «Тихого Дна» в… блять, саму эти воспоминания тонуть вынуждают. В желчи.       Знаешь, что случилось? Кошка задохнулась собственной блевотой. «Рвотные массы закупорили дыхательные пути», — так в ветклинике сказали. Голыш её покормил утром перед стерилизацией, пожалел, не смог отказать, потому что она просила… Слишком любил. Любовь тяжелее всего выблёвывать, я так думаю.       Я не успела вернуться в Питстоп из-за пробки на Есеньке. Мне хочется верить в это. Легче прощать себя, когда «шансов почти не было». Блять, как же мне похуй было на Голышева и его кошку в моменте, даже на дачу и перспективу срубить бабла, но… ненавижу мерсик, до сих пор порой в зеркале мерещится голый трёхкилограммовый труп на заднем сидении, как младенец, розовый, складчатый и беззащитный.       Когда Лиза начала тошнить, Голышев кричал же мне разворачивать машину и ехать обратно, а я… а я не услышала почему-то. Я просто смотрела, как кошка пытается спазмами вытолкать из себя кишки и органы. И во мне ничего не ёкало, пока лысая уродливая Лиза не сдохла. У неё язык стал длиннее на сантиметров семь, словно растянулся от потуг. Словно Лиза хотела на прощание прокричать, что только я тут кожаная отделка на чёрством хлебе, но не умела говорить.       Желчь, желчь, желчь… руки и руль были в ней. Как? Не знаю. Я не знаю, Гер… Но это я Лизу убила.       Голышев под восьмое марта следующего года умер, от Демона узнала, он венки-конверты на похороны относил от нашей фирмы. Я не пошла. Со мной со смерти Лизы не общался, дачу не заказал даже у конкурентов… я их с мёртвой Лизой в ветклинике оставила на Лужевой. И уехала. Три месяца сидела в офисе, прячась за папками с документами; по деловым встречам Альберт ездил с Демоном. У нас прибыль на двадцать три процента просела тогда.       Желчь, желчь, желчь… Ваша квартира была в этом запахе, когда я переступила порог впервые. А я не хотела искать в памяти причину, по которой помню эту вонь. Разодранный ножом дермантин на двери тоже жаждал напомнить, как когти шкрябали по кожаному салону, оставляя следы. Я не присматривалась и не сидела на заднем никогда. Не хочу видеть. Не хочу помнить, пусть смывается желчью в памяти… Думала так, а оно ей перманентно пропитывалось. Напитывалось. Крепло.       Знаешь, с первый секунд я поняла, что всё повторится, но не хотела признавать правды. Здравый смысл всегда самый неприятный из возможных находок сознания… Чувствовала, снова буду водителем, который встрял в пробку на Есеньке и не успел. Только руки и руль в крови. Ещё горячей. На подъезде к больнице она остынет и засохнет намертво — я отмыться не смогу.       Гер, ты будешь мерещиться мне свернувшимся в позе эмбриона на заднем сидении? Блять… Гера, зачем? Нахуя ты туда пошёл? Какого хуя не позвонил мне? Хотя бы Демону? Всё было бы иначе, если бы я тебя не… я не умею. Я не знаю, Гер. Не знаю… Мне было бы легче, если бы ты умер в ноябре семнадцатого до моего прихода. Я бы не знала ни Ильку, ни тебя. Вызвала бы твоих мать и отца со смен, скорая и полиция наперегонки погнали бы до Железок, херача на красный и разрывая сигналками барабанные перепонки уснувшим в колясках младенцам…       Нужно было не ехать, не поддаваться касательной. Ни к Голышеву, ни к Ильке, — Ида прикусывает кончик языка до боли, смотрит наверх, чтобы не дать слезам предательски потечь по щекам, старается проглотить подступающий к горлу ком. Но её душит любовью, как бедную Лизу. Оно не проглатывается. Только крепчает и камнем тянет на дно.