Герыч

      Морозный воздух кусается до кровавых трещинок на губах, подаренных затянувшимся поцелуем на прощание. Губы красные, с поплывшим контуром, словно Илья девка, которую зажали у стеночки и зацеловали до помады на подбородке и кончике носа, но он парень и целовался с тоже парнем. А сейчас улыбается инфантилом и дураком, который в минусовую температуру ходит в распахнутом настежь пуховике — заходи в мои лёгкие, но не оставайся; смотри на моё сердце, но не забирай. Изо рта вылетают хукалки, под ногами хрустит первый снег, а ему всё ещё жарко настолько, что хочется раздеться до трусов и остаться сидеть на чужой кровати в плену несвежих скомканных простыней.       Но пора домой. В ноябре темнеет совсем рано: после пяти вечера тяжело отличить проползающий мимоходом мусорный пакет от дворовой собаки или согнувшегося пополам, блюющего алкаша от обоссанного куста. Идёшь и вслушиваешься, пока снежинки цепляются за ресницы, тают на щеках и забираются под ворот кофты. А мир непередаваемо тихий, на грани реальности и сна. В него не хочется верить, лишь запоминать, восхищаться и лелеять в памяти.       Подъезд встречает кругляшком фонарного плафона над доской с рекламой и объявлениями, светится жёлтым, как сигнал светофора, предупреждая, «внимание, движение запрещено». Илья в сигналах свыше не заинтересован. Пока топчется, пытаясь стряхнуть снег с несезонной обуви, читает про распродажу шуб и дублёнок в местном доме культуры, узнаёт адрес приёма волос за «дорого» и наконец открывает входную дверь, старенькую, скрипучую и деревянную — ЖКХ всё ещё жмотит установку нормальной подъездной двери с домофоном.       Ожидаемо сперва пахнет мочой, не то человечьей, не то кошачьей, тонкости аммиачных ароматов Илье не разобрать, затем затхлость сменяется духотой от свежесваренного вермишелевого супа с курицей. Конечно же, баб Сеня опять кулинарила для Полинки.       Квартира милейшей бабуси на свете находится сразу у лестницы, на проходной, хотя, думается, должна быть где-то в уголочке, настолько её хозяйка тихая женщина глубоко в возрасте, которую бессовестно беспокоить, но Илье, правда, нужно было в этот день сбежать на соседнюю улицу и увидеть Ромку. Это не первая любовь и даже не влюблённость, нет, но надо — и хочется, и просится. А Полинку оставить не с кем: родители на сменах до утра, Гера… Гера опять напялил свою зипку и куда-то вальнул, да и хрен бы с ним.       Илья стучит в дверь, как можно громче, звонок у баб Сени не работает, сколько он себя помнит. Столько же баб Сеня туговата на слух. Слышится неспешное шарканье разношенных домашних тапочек по линолеуму, дверь со скрипом советских петель открывается. Вермишелькой пахнет до того невыносимо, что желудок воет от досады и выпрашивает пару половничков.       — Илюша, а ты уже за Полюшкой пришёл? — жиденькие желтовато-белые волосики качаются от малейшего движения головы бабули, с волнением подмечающей неудачный для морозного вечера наряд мальчишки напротив. — Чего без шапки? Проходи быстрее, проходи, холодно же, я тебе супика налью, похлебаешь, согреешься, пока я Полюшку одену.       Илюше дважды предлагать не надо. Дома-то тараканы самоубийством жизнь покончали: матушка с работы почти не вылазит из-за недостатка кадров, который никогда не восполняется. Конечно, а кто захочет за людские жизни ответ держать с задержками зарплат бюджетникам по два месяца? Никто, кроме Иветты Гурьевны Касьяновой. Она никогда лёгких путей не искала, ибо женщина боевая, то с ножом на кухне, то со скальпелем в операционной…       Илья торопливо стаскивает с себя пуховик, скидывает промокшие от снега кеды. По дороге на кухню заглядывает в зал, где собирает пазлы из четырёх частей его маленькая сестрёнка, увлечённая этим делом настолько, что не замечает ничего вокруг. По пухлоэкранному телевизору крутится «Понять. Простить» на любимом илюхином моменте, где ведущая достаёт куколки и разыгрывает с ними сценки. Он даже подвисает, залипнув в зомбоящик, пока баб Сеня не зовёт его отведать домашней вкусной еды, от которой в желудке тепло и сытно, а не голодно и гастритно.       Кухонька у баб Сени совсем крошечная с квадратным столиком, придвинутым вплотную к окну, за которым больше двух человек при всём желании не уместится. Баб Сеня большую часть жизни живёт одна, детей нет, ведь мужа по молодости схоронила, а полюбить другого и в мыслях не пыталась. Муж военным был, погиб в Афганистане. Сейчас у бабули две радости — допотопный телевизор и соседская Полюшка, поэтому Касьяновы частенько отправляют младшенькую в гости на первый этаж, когда в садик вести не вариант. Разница лишь в том, что старшие члены семьи мучаются совестью и делают это от безысходности, а не от пубертатной тупости, как Илья.       Столовая ложка зачёрпывает желтоватый ароматный бульон, тонкие лапшинки и мелкие кусочки варёной курицы. И так это вкусно, что Илья жмурится от наслаждения. Вот она подруга дней суровых, голубка дряхлая! Да простит баб Сеня за упоминание своего возраста, только душевнее неё бабули не сыскать. Все то на лавках сплетни сводят, фукая на проходящих мимо подростков, то занимают очереди в детской поликлинике с пяти утра, не имея в наличии детей или внуков, то едут по немыслимой рани в автобусах, распихивая несчастных школьников локтями. А баб Сеня — Человек! С большой буквы.       Стоит доесть последнюю ложку супа, как на пороге кухни появляется Полинка, укутанная в шерстяной соседский платок так, что только голубые глазищи из-под него и видно.       — Баб Сень, да нам только на четвёртый этаж подняться…       — Внучок, помолчи мне тут! Дитёнка застудишь! — баб Сеня наигранно грозит сухим скрюченным пальцем. — Ишь удумал..! Поставь тарелку, поставь, я сама! Сама помою, говорю, дитёнок же взопреет! Илюша!       Баб Сеня говорит всегда громко, потому что слышит плохо, однако Илья готов поклясться: не припомнит, чтобы баб Сеня кого-то всерьёз ругала или чтобы она от души злилась. Любила она людей, бесхозных котов и собак, весь мир. Как солнышко, в своём вязаном жёлтом кардигане выйдет летом на улицу, наносит в ведре водички с колонки, цветочки на клумбах польёт, по дороге детям конфет раздаст. А сейчас холодно стало, не погуляешь старыми больными ножками по скользкому промёрзлому асфальту, на котором не яма, так выбоина через метр.       Отблагодарив баб Сеню, Илья подхватил сестрёнку, так и застывшую пленённым солдатиком, тельце стрункой, на руки и побежал вверх по лестнице. На третьем этаже выдохся, замедлив шаг, и Полинка разочарованно показала из-под цветастого платка нос, забурчала:       — Илюсик, ты мальчик, а девочек на луках, эх, плёхо носишь, плёхо, — старший брат лишь хмыкнул в ответ, рывком поднимая сползающую с рук сестрёнку повыше, надоумит же мать. Отец прям заносил на руках, да не мать, а алкашей и наркоманов в вытрезвитель.       С одышкой заядлого прогульщика физкультуры, матушка по связям в больничке справки может штамповать бесконечно, Илья поставил Полинку на кафельную оранжево-грязную плитку и начал шарить по карманам в поиске ключей. Лампочка Ильича над их головами загорелась красно-буро-оранжевым, едва ли не в цвет подъездных полов, недобрым таким цветом.       — Говолит мамусик: «ложи ключики в один калмашек, сегда в один калмашек», а ты, Илюсик, не ложишь в калмашек, — и страшно представить, какой она вырастет, если в три года так пилит.       Ключи долго прятались в разрезанной подкладке — звенеть звенели, но находиться не находились. Наконец пальцы поймали брелок с мультяшным портретом Гоголя, подписанным «Поднимите мне веки». С очередным мерцанием лампочки над головой, намеревающейся взорваться, как стухшее яйцо, мелькает мысль, что не надо открывать дверь, заходить в коридор, совершать ошибку… на улице мерцает снег, Ромка встретит с тупой улыбкой.       Полинка нетерпеливо пихает в бедро бочком, едва не потеряв равновесие и не завалившись на пол. Ключ шумит в замке и с непривычно громким треском проворачивается на последнем обороте, открывая дверь. Илья заходит первым не в силах объяснить собственное сердцебиение, до тошноты отдающее в горле вибрацией; Полинка кряхтит в безнадёжных попытках избавиться от баб сениного платка.       Ощущение странное в квартире, пустое какое-то, будто в гостиной за стеклом шифоньера не пылятся до нового года хрустальные салатницы и бокалы в узорчатой позолоте, будто на кухне не висит на крючке мамин фартук со смешными котами, будто в коридоре не пахнет гуталином и отцовской кожаной дублёнкой. Вонь стоит незнакомая смесью трав, синтетической сладости и жжёного пластика.       Всё изменилось за часы отсутствия Ильи: щёлкает выключатель, но свет не разгоняет тени, припавшие к углам. Они смотрят на него бездонными чёрными глазами, в которых нет ни единого чувства за исключением первобытной ненависти. Такая некогда заползла ревностью, завистью и обидой в сердце Каина, нащупала его рукой камень и занесла его над Авелем. А если это был не тяжёлый булыжник? Одна из теней отделяется от угла и делает первый шаг в сторону Ильи и Полинки. Воздух парализован, скован, напуган… потому что в руках у Геры блестит нож.       Почему не камень? Пожалуйста, пусть будет камень…       Кухонные ножи у Касьяновых натёрты тряпочкой до блеска профдеформацией матери и заточены до остроты неврозом отца. Среднестатистический ребёнок из семьи с тупыми ножами и не подозревает, в какую лотерею выиграл.       Крупное лезвие мясного ножа скалится Илье, облизывается бликом, хочет попробовать на вкус. Жаждет крови, просит укрыться в его плоти, запутаться в кишках. Сердце бьётся уже внутри головы, отдавая бешеной пульсацией в висках. Дверь за спиной всё ещё не закрыта — тупая привычка Ильи сперва снимать обувь может стоить двух жизней. Либо Полинка начнёт из-за спины пилить о незапертом замке, мамусике и ворах — и Гера бросится на них, либо они успеют выскочить за дверь и захлопнуть её до — и Гера бросится на них.       Но Илья боится двигаться. Даже не дышит. Чуть больше месяца назад ему исполнилось четырнадцать. Он просто ребёнок, который всё ещё не умеет разогревать обед на плите, не подпалив, и пересаливает яичницу… Блять. Внутри что-то разрывается на месте мигрировавшего сердца, шансы на возвращение в исходное положение стремятся к нулю. Сердце упадёт в разверзнувшуюся бездну стоит ему предпринять попытку вернуться, оно исчезнет в чёрной пустоте чужих зрачков, которые всё шире с каждым мгновением…       Ты глуповатый и беспомощный ребёнок, только когда это выгодно. Не замечать… Думал, Гера никогда не попробует своей дури? Или надеялся, что не увидишь, как старший брат гоняет по венам наркотик, едва ли остывший после нагревания в ложке? Вы с ним одной крови. Одной крови. Но тебе плевать на эту кровь, пока она не бьёт из собственных артерий. Иль, я готов заручиться, если вы с Полькой здесь ляжете двойным новеньким порожком из тел, это твоя вина. Твоя вина.       Ладонь скользкая и противно тёплая от пота, непослушная и до ватности лёгкая, но кое-как цепляется за шерстяной платок. Тело потряхивает крупными болезненными судорогами, которым тяжело противиться, но Илья пытается.       Глаза в глаза, почти не моргая. Гера наклоняет голову в бок и криво улыбается. На мгновение кажется, будто его рот порезан в уголках, настолько неестественно широкой на одну сторону выходит улыбка, готовая разорваться до уха и обнажить всю линию зубов в мерзкой красноте… Она режет Илье грудину, нещадно полосуя колотыми ранами беспросветную пустоту.       Возможно, взгляд в сторону зеркала вынудил бы затрястись и забояться сильнее, настолько пустое выражение принимает его лицо в бледности кожи и напряжённой сомкнутости челюстей. Совсем неживое выражение. Только жилка под мокрой чёлкой синеет и бьётся.       Итак глубоко посаженные глаза Геры вдавлены в череп будто бы сильнее, думается, не моргает он от того, что на лице остались только изуродованный рот да две расковырянные бездны. Начал со зрачка, а потом он ковырял, ковырял, стряхивал куски мозга, слизывал вытекшее из глазного яблока c ножа, резал уголки губ… для него это был лишь яблочный сок с добавлением мякоти. Кровь Полинки покажется вишнёвым, а густоватая Ильи томатным соком — Гера станет пить её. Резать и пить. Резать и пить, втаптывая их остывающие тела костлявыми коленками в линолеум.       Лёгкие горят от недостатка воздуха, однако сейчас не время думать об обугливающихся органах, которые пылают страхом и болью. Перетерпеть, вырваться, а потом… никогда не будет, как прежде, легче не станет. Илья крепче вцепляется в платок, быстро моргает, перебирая в голове цветные странички вспомнившейся детской Библии, мысленно молится всем изображённым на них, лермонтовской молитвой, других не знает:       «Я, матерь божия, ныне с молитвою       Пред твоим образом, ярким сиянием…»       И медленно стягивает ногой левый кед, слава богу и матушке его, что он не шнуровался после баб Сени… но красный предатель цепляется за носок, проглатывая его в потную грязную внутренность.       Зрелище отвлекает Геру, пошатывающегося из стороны в сторону, баюкающего ножик, как младенца.       Илья отбрасывает кед вперёд, звук ударившейся о пол подошвы кажется настолько громким, что закладывает уши до боли в барабанных перепонках. Задом Илья толкает сестру, выбивая дверь плечом, поспешно захлопывает, как в замедленной съёмке наблюдая, что Гера выходит из транса, полоснув лезвием по водолазке на предплечье до мяса, но совсем не замечает крови и боли.       Дверь захлопывается, разнося вой петель по этажам вверх и вниз. Ключи снова в подкладке, Илья сам и не замечает, как начинает плакать, удерживая дверь, вибрирующую от ударов, всеми силами. И, на ощупь найдя ключи, роняет их на пол, выпускает из дрожащих непослушных пальцев. Отскочив от плитки, они летят вниз, блеснув в дыре металлических ограждений под перилами на прощание. Звяканья от падения не слышно — ключей больше нет.       Илья и не знал, что может так громко рыдать, задыхаясь на всхлипах, исходя на крик отчаяния и слизывая солёные сопли с губ. Отец говорил, с погасшим взглядом топил эти слова в недопитом глотке кофе вместе с сигаретой: на помощь никто не приходит, соседи запираются в квартирах, лишь бы беда не нагрянула в их дом. Вопли, мольбы о помощи, удары — всем плевать. Тебе тоже было плевать, Иль, пока Гера не взял нож.       Силы держать дверь заканчиваются; в тонкую щель беспросвета тянется перемазанная кровью ладонь. Нож входит в дверную обивку, но Илья чувствует, как лезвие проворачивается воткнутым прямо в сердце. И отпускает дверь.