Герыч

      Тенью замирает на подоконнике Илька, уставившись в несколько лет немытое окно, в пыльные, с подтёками птичьего помёта и плевками дождя стёкла. Фонарь у мусорных баков бьётся в эпилептическом приступе, заваленный мокрым снегом. Лениво заезжает во двор старенькая копейка, скрипя истёртыми летними шинами. Дедуля вылазит через пассажирскую дверь, потому что водительскую, видимо, сожрала ржавчина настолько, что трогать её лишний раз попросту опасно. Хлопает металлический доводчик и дедуля исчезает в железобетоне двухэтажки, потерявшись среди восьми квартир первого подъезда. Так и не замечает отпечатка голой илькиной стопы, блёклым красным цветом оставшейся на заваленных подавленными снежинками ступеньках.       — А т-ты зна-зна-знаешь… наш мозг з-з-знает, каково это лизать, что угодно? — Ромка заикается в самом начале предложения, неловко переминаясь с ноги на ногу посреди кухни, но потом силится взять себя в руки. К несчастью, ненадолго.       Илька медленно поворачивает голову к другу, в глаза лезет порядком отросшая густая чёлка, смотрит уставшим, от того раздражённым, взглядом куда-то за его спину.       — Ром, завались, а? — звучит грубо и больно, будто вместо комка грязи в солнечное сплетение прилетел булыжник. Лишь бы по ошибке.       — Ну т-ты с-си-си-си-серьёзн… — язык дрожит во рту и бьётся о зубы, не слушается, выдавая нелепые сочетания звуков. Впервые в жизни Ромка чувствует себя настолько смущённым, стоя посреди собственной кухни в растянутой футболке с дырой под левой подмышкой, в трёхдневных трусах-боксерах, с головой мытой, дай боже, в среду. Босые ноги холодит напольная плитка, но он не чувствует, как мурашки ползут от ступней по икрам — от илькиного взгляда, чужого и болезненного, морознее всего.       Наверное, он лжёт. Ничтожеством, беспомощно барахтающимся в грязи, Ромка чувствовал себя, когда впервые встретился с Идой. На улице без остановки лил дождь, от этого потемнело рано, чуть ли не с обеда. Он пил чай, обсыпаясь крошками фруктовой слойки и часто шмыгал носом, как перед болезнью, а мама будто и не замечала этого, суетилась у плиты. Ух, нагнала жара по дому. Даже шторы в зале пробовала снять и постирать, да забросила это занятие, запрятав оборванную сверху часть в крупных складках, словно так и надо.       Ида прошла, не разуваясь, на кухню, не поздоровалась с мамой; на оклик «доченька, покушай» бросила брезгливый взгляд сперва на Бриджит, а затем на еду. Жареное мясо, перемешанное с нарезанной неровной соломкой картошкой, плавало в добром пол-литре масла на старенькой чугунной сковороде. Свекла в винегрете едва успела остыть, салатник изнутри запотел и покрылся каплями конденсата. Мама пристыжённо прятала красные от свекольного сока ладони, которые не отмыла ни жёсткой мочалкой, ни фейри.       На мысах идиных кроссовок подсыхала рыжая глина, намертво схватываясь с чёрной кожей, будто вгрызаясь. Ромка боялся поднять глаза, боялся встретиться с сестрой взглядом, даже из любопытства всмотреться в черты её лица. Страшно было найти сходство или не найти его вовсе? Дети одних родителей, а такие разные… Идка с отцом выросла, Ромка — с мамой. В этом же дело…       Глина почти высохла, когда Ида молчаливо покинула субботинскую квартиру. Уже из подъезда донёсся обрывок её разговора с Альбертом, который даже войти не соизволил:       — От больного гриппом хряка со скотобойни больше толку будет, чем с него. Поехали уже.       К картошке с мясом Ромка в тот день не притронулся, пусть очень это блюдо и любил, считая маминым фирменным. На следующий день тоже. Через неделю пришлось выбросить полную испорченной еды сковороду в мусорку. Успела завоняться.       Сегодня Ромка уже спал, когда во входную дверь со всей дури стали долбить ногами и руками. Это было не лучше тихого прихода, только казалось таким. Первое время. Полусонный, ероша и без того безобразные сосульки на голове, едва разлупив затянутые соньками веки, торнулся в глазок, а там Илька и Полька, все в слезах, зенки бешеные, навыкате. Открыл спешно, чуть цепочку не оторвал и ключ пополам не разломал. И Илюха, напуганный и дрожащий припал к нему. Рельеф металлической двери отпечатался на его кулаках мелкими крапушками, так он дверь колошматил. Но всё равно было приятно гладить его горячие от ударов костяшки, мокрое от слёз лицо с налипшими прядями волос, которые приходилось отклеивать, чтобы при очередном чмоке они не попали в рот или не зацепились за сухие ошмётки кожи на губах. Илья жался ближе, но постоянно оборачивался, искал взглядом кого-то за закрытой дверью. Полька же схватилась за ромкину ногу и так и застыла прильнув щекою к бедру.       Они были родными. Когда обрабатывали просроченной перекисью пораненную ступню Ильки, натягивали на неё ромкин носок из неполного комплекта — второй то ли невозможно было уже зашить, настолько большой стала дыра, то ли стиральная машинка, Люба Джабовна, сожрала второй. Родными были не по крови, не как с Идкой. Всё повторилось навязчивым кошмарным сном.       Наверное, Демон искушал и насмехался над Ромкой визиткой с номером сестры, которую протянул у школьных ворот в бесконечно солнечный день со словами:       — Когда будет совсем хуёво. Обратиться тебе не к кому — звони, не откажет. Вы семья, в конце концов, — день семьи, любви и верности тогда был, а Ромка в школе клумбы полол. Пять дней в неделю батрачил, чтобы за месяц работы получить тысячу восемьсот карманных. Не жаловался, только под сорняками цветы, сорванные по глупости и спешке, прятал.       До сих пор хотелось верить в семью и дружбу, в то, что Демон приехал к нему без желания опустить до самого ада, что Илька пришёл не разрушить его жизнь по касательной, за компанию. В идкином «хряке» была спешка в запинках подошв о подскатанные и подбитые ступеньки подъезда. В ромкином «завались» горечь заглушенных внутренних криков, которые разорвали барабанные перепонки и теперь каждый звук причинял невыносимую боль.       — В-вооо-от, — Ромка едва не завыл, но схватил себя ладонью за горло и странным самовнушающим жестом заставил клокотание во рту прекратиться, — посмотри на люстру. Ты же знаешь, как она ощущается на языке?       — Она грязная, — ответил Илька спустя долгую паузу, поднял глаза к потолку, мазнул кончиками ресниц по бровям. Старенький пластиковый плафон давно стал из белого жёлтым от осевшего на него жира, смешанного с пылью. Розовые тюльпаны под этим недекоративным слоем казались уже давно тёмно-красными.       — Тогда… — что бы ещё облизать в этом доме, чтобы оно угодило санитарным касьяновским нормам?       — Ром, завались, прошу тебя, — на выдохе выпалил Илька, приводя в беспорядок волосы, откидываясь спиной на грязное и холодное стекло. Уродливое что-то было в неестественно выгнутой в позвоночнике позе его тела, отдалённой от опоры пояснице. Будто птицу по окну размазало, крылья сломаны и внутренности наружу — больше не полетает.       Несколько ударов кончиками пальцев по подоконнику и Ромка загипнотизированно идёт навстречу чужой смерти, всматривается в неё — и она пялит в ответ. Илька жмётся щекой к плечу и бегло целует в солёную от пота ключицу, выглядывающую из-под растянутого ворота футболки. У Ильки ледяное тело, будто окоченевшее, покрытое мурашками, словно трупными червями, прогрызшими насквозь плоть и показавшими головы… Руки сами ложатся на торчащие лопатки, острые даже сквозь одежду. Что же так жаждется защитить?       — Полинка уснула в зале, — зачем-то сообщает другу, а тому словно и дела нет.       — Она приедет? — не смотрит в глаза, только в чёрно-белую улицу, словно в груду раскопанных костей, показавшихся из земли. Их не нужно было тревожить. К несчастью же.       — Ида? Обязательно, — на этой лжи у него даже голос не дрожит. Ромка привыкает врать, привыкает верить в собственный обман и любить иллюзии. Он уже строит планы на будущее с трупом, которого целует в прощальный путь. Он готов сделать свою постель могилой. Он готов сам умереть, лишь бы почувствовать близость.