Герыч

      Скомканный черновик летит мимо урны. Грифельный след размазался по ребру левой ладони от кончика мизинца до выпирающей косточки запястья, если бы не дурацкий обрубок рукава в три четверти, то и одежда испачкалась в карандаше. Откидываясь на спинку кресла, Ида шумно выдыхает, зарывается перепачканной ладонью в волосы, путается пальцами в кудрявых прядях. Всё вокруг вызывает апатию.       Вечер субботы. Офисные помещения пустуют. Не шуршат мультифорами документы в пластиковых папках, не щёлкают клавиши под глючащими мониторами, не пахнет дерьмовеньким капучино на сухом молоке из кофемашины. Нормальные люди сидят по домам, проводят время с семьёй или попивают пивко, смотрят сто какой-то там выпуск «Comedy Club», который крутят по телеку каждый месяц по несколько раз. Никак не корпеют нормальные люди с девяти утра над чертежами квартиры, торгуясь со здравым смыслом на несущую стену.       Только идиот может позвонить в 7:17 утра и попросить изменить проект застройщика. Только идиот, у которого деньги в трёхкомнатку со строительных чертежей не поместятся. Только идиот или жена идиота, Женечка Бредникова.       Нужно бы набрать номер Архитектора, Альберта Вилбертовича Игеля, преодолеть километры расстояния от Ямска до Кёльна за пару гудков, но по выходным все одиннадцать цифр вне доступа. Даже для дочери. Приходится ломать собственную голову попытками понять, а реально ли сдвинуть несущую стену и не переделывать планировку апартов полностью? Думается, авантюрка влетит на пару-тройку лишних ноликов в графе расходов и обострение геморроя у всех работников фирмы, но предпринимательское упрямство считает иначе. Архитектор бы сразу отрезал «пусть ебут себя сами»: не станет он времени тратить на переделку готового и заверенного с полгода назад проекта. Себя уважает, человек искусства, пусть и коммерческого.       Не в память об европейской родословной отца Идку стали называть Немкой. Замалчивала она многое, оставляла в мыслях, в полувзглядах и выдохах. Переживания затухали с сигаретой, разлетаясь пеплом, дымом и терпким ароматом табака. Если так не получалось, гоняла на тойчике за городом, игнорируя камеры фиксации скорости. Легче оплатить штрафы, чем сказать пару лишних слов, они дороже обойдутся.       Ида пару раз кликает мышкой и ждёт, когда МФУ напечатает пять новых копий квартиры Бредниковых, чтобы крутить и вертеть её планировку относительно всей многоэтажки, которая сложится к хрену игельскому из-за этой несущей стены в первые же часы после завершения стройки.       Нужно было послать жену заказчика и остаться в постели до полудня, как сделал это Демон, потому что в выходной даже самая верная псинка не вьётся хвостиком, не жрёт стейки с кровью первым приёмом пищи и не лает. Но бессмысленные часы в офисе забивают пустые выходные охрой корпусов кохиноровских карандашей, запахом краски для принтера и шуршанием «SvetoCopy». В офисе хотя бы мебель есть в сравнении с идиной квартирой — там на побелке стен ремонт закончился.       На второй чёрточке, продавливающий ещё тёплый лист, телефон на столе начинает вибрировать. Восьмой айфон грозится разбиться о пол, подползая ближе и ближе к краю стола. Когда фантомно слышится хруст стекла и условная сотня тысяч готовится улететь на мусорку, Ида переворачивает телефон экраном вверх, всматривается в цифры, кажущиеся смутно знакомыми, и отвечает на входящий звонок:       — Лидия Игель, — представляться с должностью и названием компании, придуманным Демоном в порыве творческого падения, желания нет. Игельская фамилия итак гремит на весь Ямск громко и без полутонов, не нуждаясь в презентациях. Хватит и полной формы имени для начала деловой беседы.       — Ид! Ида! Ил… Илюхич… Илюх с Полькой, — выдох, как после затяжки сигаретным дымом, слегка успокаивает эффектом плацебо. И откуда у младшего брата номер рабочего телефона? Надо бы побеспокоить Демона в выходной и уточнить, кому и при каких обстоятельствах он раздаёт её контакты.       Ромка продолжает булькать слюной во рту и запинаться, пытаясь рассказать какую-то мудрёную по своим поросячьим мозгам историю про… кто такие Илья и Полина? Одноклассники? Грубая штриховка заполняет нижний угол остывшего листа, грозясь залезть на планировку квартиры Бредниковых. Стереть бы эту жилплощадь из апартов, сделать арт-объект на её месте: землёй засыпать квадратные метры и стеклом огородить. Пусть воняет природой — заплатят дороже за необычность и эко-посыл здания. Будет очень современное дерьмище в обёртке красивого фасада.       — Удали этот номер, — терпение заканчивается, когда Рома начинает в голос рыдать, а хрюканья от шумных всхлипов слышатся совсем уже неприличные. — Мне какое дело, что там с твоими Илюхой и Полькой?       — Да н-не с-с-с ними… ну с-с-с ним-м-ми, то би-бишь… но… Г-гера на н-них б-бр-росился, — Ида и сама не понимает, почему слушает запинки и заикания брата, с которым в корыстных целях, невоплотимыми ввиду тупости и наивности Субботина Роберта Альбертовича, познакомилась в свои семнадцать и с тех пор на постоянке не разговаривала. И немецкую фамилию носить ему не довелось, и имя своё он не потянул, став обычным Романом для окружающих, только отчество и осталось. От их отца большего ожидать и не стоит. Посторонним больше отдал, чем родным детям. Но будто Ромка всегда Ромкой и был, а Роберт — это паспортное, официозное, навязанное. Не доказано — не Роберт. Ида сама сокращение до Лиды терпеть не могла, поэтому всех ставила перед фактом оторванной крыши у имени. Нет шиферной кладки над головой — нет протечек. Нет дома — нет места, где можно дать слабину.       Ида хмыкает, комкает изрисованный лист… и снова промахивается мимо урны. Привыкла сидеть по другую сторону стола, за отцовским креслом всё ещё неуверенно управляется. И скрипит натуральная кожа под джинсами противно, будто обычный дермантин, при каждом полудвижении создавая неприличные звуки из-за прилипшей и вспотевшей задницы.       — Пусть родители расхлёбывают, — палец почти касается красного кругляшка сброса вызова. Промедление в секунду меняет весь курс разговора.       — И-им нельзя звонить… у… у… п-папа мусор-рской, капитан пол… Полиночка, н-не плачь-чь, — Ромка говорит тише, прислушиваясь к звукам на фоне. Что-то шуршит, обтираясь прямо об динамики.       — Касьянов? — карандаш протыкает лист распечатки насквозь и ломает грифель о столешницу, оставляя на дереве круглую маленькую вмятину. Да быть не может. Бред.       — Здрасте, — слышится за ромкиным нытьём, детским криком и помехами незнакомый голос, — я Иля.       — Ида.       — Я знаю, — тусклый, почти бесцветный ответ. Говорящий не звучит затравленно или испуганно, но у него мёртвый непроницаемый тон. — Вы можете помочь?       Ида задумывается, пробуя слова согласия и отрицания на вкус, играет со своим отражением в натёртой до блеска тибетской чаше в «потянешь?». Повиснувший на телефонном проводе, тем временем, продолжает:       — Мой отец, Касьянов Константин, действующий капитан полиции. Я не могу ему позвонить…       — …потому что его телефон могут прослушивать, — про раздвоение голоса, странное эхо и шумы в разговорах по телефону Ида знала не понаслышке. — Про меня ты тоже от отца знаешь?       Тот факт, что рабочий телефон Иды может тоже прослушиваться опускается для собеседника. Итак многовато знает для пацана с переломанным, но так и не сломавшимся голосом, который надоумил Рому звонить родичам.        — Отчасти… но дело не в этом. Мой брат… — Иля замолкает, раздумывая над чем-то.       — В Яме? — слишком поспешно и откровенно, но Иде важно осознавать, почему требуется помощь именно от неё. Варианты не так разнообразны — дело касается денег или Ямы.       — Что?       — Ты не знаешь, — звучит насмешкой, а не вопросом. Любопытно. Если пацан не знает про Яму, то как вышел на Иду? Что рассказал ему Касьян? Откровенен ли он с домочадцами или хранит профессиональные и личные тайны под несколькими замками? Ромка-то ничего не знает.       — Нет… не понимаю… Гера… он кинулся на нас с сестрой с ножом, едва сбежали к Ромке. Дверь в квартиру осталась открытой… он там один.       — Гера под чем-то? — очевидно, что вменяемые люди на родственников с холодным оружием не кидаются, но психи — не то идкиной специализации. Идиоты и наркоманы — другое дело.       — Да.       — Давно употребляет?       — Он продаёт.       — Тогда точно в Яме, — Ида горько улыбается собственному отражению, расплывающемуся по металлу.       — И?       — Из Ямы никто не может уйти, — Ида отворачивается от блестящего серебра чаши, собирающим вокруг себя пыль на столе, завершая жуткие гляделки с отражением, будто вариантов нет в игре с самим собой.       — Я не прошу его вытащить откуда-то там, — парнишка прикусывает не то губу, не то кончик языка, молчит и думает: говорить или нет, — мне на Геру плевать. Я просто хочу, чтобы от него никто не пострадал.       — Мне ему пулю в голову пустить? — Ида сама не замечает, как начинает смеяться. Да, будь Ромка таким же лицемером и циником, готовым прикрывать жопу «страхом за окружающих» и ненавидящим свою семью, ей не пришлось бы кататься по области в поисках Демона.       — Вы можете..? — в тоне мелькает не то удивление, не то надежда, но настолько слабая, что едва её можно определить большим, чем телефонной помехой. Телефонные провода перегружены снегом, пожеланиями здоровья, счастья и благополучия для стрельцов, поздравлениями с днём морской пехоты. Нет дела до горя бедных касьяновских детей, которых не может защитить отцовский правопорядок.       — Но не стану.       — Приедете?       — Наверное, — восемь букв, которые Ида не сможет себе объяснить, потому что замученное отражение в тибетской чаше и отговорки, подготовленные для Демона, не покроют чёткого ощущения «ты не потянешь», чёрным перманентом отпечатавшееся на внутренностях. Хочется стереть спиртом, ацетоном, слюной, материться на глупость и жалеть об ошибках. Но никак.       Голос в динамиках обрывается на номере квартиры — дольше Ида не выносит завываний брата на заднем фоне, сквозь сопли и слёзы которого слышится «Ида, п-п-пожа-жалуй-уй-ста».       С несколько минут она сидит вполоборота к столу, до боли впечатавшись бедром в подлокотник офисного кресла, смотрит расфокусированным взглядом в никуда, коим можно описать любой момент из её будущего.       Ида никуда не ехала. Никого не знала. Никогда не связывалась и не пыталась помочь. Но вечером двадцать пятого ноября две тысячи семнадцатого года она оказалась на пороге квартиры семьи Касьяновых. Все показания с её слов были записаны неверно.