Глава 1. Отшельник
22 октября 2025 г., 09:34
Хочу, чтоб чайки кричали и набережная не кончалась,
Накладывать разноцветные фильтры на собственную печаль,
Всматриваться в туман над водой, пока паром не причалит,
Отплыть на остров в город-мутант, собранный из моих снов по частям.
Дальше всех заходит тот, кто не знает куда идти.
— Слышь, парень, ты руками-то хоть раз в жизни работал, а? — пожёвывая папиросу, спрашивает Михалыч. Брови его недоверчиво хмурятся, неудержимо сползаются ближе друг к другу, соединяясь на переносице в единую волосяную линию с два пальца шириной. (Это если считать Антоновыми; если Михалычевыми, то с один). Маленькие глазки пропадают под сгустившейся тенью набрякших век. Боднувшую корабельный борт волну Михалыч, кажется, вовсе не чувствует. Стоит как стоял, сунув руки в карманы, широко расставив слоновьи ноги и уравновесив выдающееся вперёд пузо креном корпуса назад, пока Антон неловко калибрует своё опасливо покачнувшееся тело, вцепившись в проржавевшие перила обеими руками. Проследив за взглядом Михалыча, он осматривает свои ладони, будто чужие, прицениваясь, чем они могут его выдавать. Ни мозолей, ни ссадин, ни въевшейся, несмываемой грязи, ни земли под ногтями. Наверное, в этом проблема. — По мелочи, — говорит, невнятно ведёт плечом, точно пытается увернуться от взмаха широкой руки, в любой момент готовой на чём-нибудь его подловить. Горбится, избегает смотреть в глаза. Напряжённо разглядывает тёмные воды, разбегающиеся волнами в стороны, будто шёлковое полотно под резаком корабельного носа. На даче матери грядки копал, дрова рубил да покосившийся забор выправлял — вот и вся работа руками. Хвастать особо нечем, но и не совсем уж пропащий белоручка, тоже стоит учесть. Хотя какие к нему вообще могут быть вопросы, если в объявлении о вакансии русским по белому сказано, что и без опыта возьмут? Хмыкнув, Михалыч задумчиво шевелит своими густыми усами в форме обувной щётки. Папироса перекатывается из одного уголка рта в другой, дым сносит хлёстким порывом ветра. Где-то справа скрипуче покачивается фонарь, не попадая в поле зрения. Попеременно то высвечивает квадратное лицо Михалыча искусственной, подкрашенной желтизной, снятой с киноэкрана, то вновь погружает в синюю тень. Как странно, мелькает быстротечная мысль, едва касаясь сознания, подвесная палубная лампа на современном корабле. Запоздалый привет из прошлого века, а может и того раньше. Словно деталь из другого пазла, по странной случайности затесавшаяся в картину. Будто прореха в чужую реальность. И ещё: как же, блин, его имя? Антон же наверняка спрашивал, не мог не спросить. — А то был у нас тут один хлюпик, — продолжает Михалыч, крякнув, сплюнув, швырнув папиросный окурок за борт и тут же нырнув в карман за новой, — и месяца не протянул, домой запросился. Не тут-то было. Это в городе вон хоть каждый день работу меняй, а здесь по первому твоему капризу корабль никто не пришлёт. Чай не такси. Металлический скрип ввинчивается в мозг, раздражающе раскачиваясь мимо такта, разрастаясь, подавляет собой остальные шумы. Бровастое, усатое, широкое лицо раз за разом неумолимо попадается в насыщенное пятно света, но отчего-то с каждой секундой в ловушке всё сильнее чувствует себя Антон. — Есть график, раз в три месяца провизию привозят, — доносится голос Михалыча откуда-то издали. — Зимой и вовсе раз в полгода: погода не лётная, сам понимаешь. А до тех пор сиди, жди. Если повернуть голову вправо, отстранённо думает Антон, слушая вполуха, на внешней стене каюты обнаружится либо латунный фонарь, вывалившийся прямиком из викторианской эпохи, либо самая обыкновенная палубная лампа, крепко посаженная на толстенные стальные шестигранники и совершенно точно не способная никакой своей частью вот так скрипеть. Он не помнит откуда, но откуда-то знает это почти что наверняка и на всякий случай голову не поворачивает. — Но ты-то не хлюпик, а, парень? — с надеждой уточняет Михалыч, расправив кустистые брови в подобие добродушия. От него крепко разит перегаром, когда порыв ветра, сменив курс, захлёстывает с обратной стороны. — С тобой-то у нас проблем не будет? Чуть поразмыслив, Антон качает головой. Вторые сутки в дороге: самолёт из Москвы до Сахалина с четырёхчасовой пересадкой, бесконечно медленный, дряхлый междугородний пазик до ближайшего портового города, переправа морем на небольшом грузовом судне — и всё ради того, чтобы оказаться у чёрта на рогах, на богом забытом необитаемом островке на юге Охотского моря, чей смысл единственно сводится к торчащему посреди него маяку. Дабы и свой смысл свести к нему же. Ну какие, в самом деле, с ним могут быть проблемы?* * *
Со слов Михалыча, погода сказочная, хотя у Антона язык не поворачивается назвать высоту волн безобидной — «Это ты просто штормов настоящих не видел, парень!», — да и ветер для летнего бриза волосы рвёт уж больно неласково. Зато ясно, и крохотный каменный остров с монолитной железобетонной башней, маякующей ярким огнём, даже во тьме виден издалека. Призывный, манящий свет простирается вдаль, рассеиваясь широким конусом, неспешно прокручиваясь на своей оси. Подобно иллюзии из окна поезда, кажется, будто не корабль на всех оборотах идёт маяку навстречу, а маяк своими лучами, словно летающая тарелка, притягивает его к себе. Антона мутит. То ли туманное чувство тревоги, нарастая, шевелится в груди угрём, то ли всё-таки укачало. Таинственный, призрачный свет посреди открыточной синевы поздневечернего звёздного неба. Не то завлекалка для путешественников, не то кадр из хоррора. Раздражающий металлический скрип прекращается. Успев уже свыкнуться с ним до того, чтобы отодвинуть на второй план и воспринимать рядовым неискоренимым фоном вроде шума машин за окном или гудения холодильника, Антон не замечает, в какой конкретно момент он смолк, но теперь совершенно точно совсем ничего не скрипит. Набравшись смелости, он всё-таки оборачивается на стену каюты: облезающие краской металлические листы, сшитые болтами с круглой шляпкой, и ни единой палубной лампы, ни викторианской, ни современной, в радиусе пары метров в обе стороны. — Чушь, — растерянно бормочет Антон себе под нос и возвращает взгляд маяку. Михалыч куда-то подевался. Этот момент он тоже упустил. Но когда маяк возвращает себе его взгляд, с каждой морской милей подбираясь всё ближе, это уже не кажется важным. Глядя на него, Антон чувствует себя мотыльком. На лопатках жжение отрастающих крыльев. В стекленеющих от редкого моргания глазах мерцает маячный свет. В голове отупляюще пусто. Со скоростью двадцать узлов он летит навстречу добровольному заключению в дряхлеющей башне с фонариком посреди огромной воды по меньшей мере на три месяца. А если не повторит судьбу михалычевского «хлюпика», то, может быть, и на годы. Узник Азкабана по собственной воле. Дикость. Бред больного сознания. Горячечный сон. Долгожданное спокойствие и блаженная отшельническая тишина.* * *
Чем ближе корабль к острову, тем сильнее разрастается тревожный угорь в груди, в конце концов разбухая до размеров удава, и Антона выворачивает наизнанку сразу же, едва он сходит на сушу. Зелёное лицо плывёт и дробится в зеркальной черноте воды, пока мужики за спиной выгружают с корабля ящики с провизией. Волны с грохотом разбиваются о скалы, жадно вылизывают пологий склон причала. Над головой издевательский хохот чаячьей стаи, взбудораженной прибытием людей, и подвижные росчерки маячного света. Подошвы кроссовок скользят на мокрых камнях, тяжёлая сумка безжалостно вгрызается в плечо. — Заткнитесь нахер, — стиснув челюсти, чуть слышно рычит Антон то ли чайкам, то ли посмеивающимся над ним морякам, полощет рот ледяной водой и втыкает в зубы сигарету.* * *
— Ну как ты, парень? — участливо спрашивает Михалыч, грохая помятый с одного бока и закопчённый дочерна чайник на буржуйку. Антон сдержанно кивает, имея в виду: порядок. Шумно роняет сумку и рюкзак у стены. Правый кроссовок насквозь промок, когда он оступился в коварную лужу меж валунов, поднимаясь по склону. Оцарапанные ладони ноют, но хотя бы лодыжку не вывихнул — спасибо и на том. Лоб саднит от удара о низко висящую лампу в медном абажуре. Антон неуклюже трёт его основанием ладони, потерянно оглядываясь. Пол плывёт у него под ногами. То ли из-за потревоженной лампы, расшатавшей блёклый комнатный свет, то ли из-за разбалансированной вестибулярки после нескольких часов корабельной качки. — Антон, — говорит он с проступающим раздражением. — Так меня зовут, — и рушится на ближайший стул, жалко скрипнувший и опасливо накренившийся под его весом. Михалыч усмехается в усы, но ничего не отвечает. Порядком ни внутри, ни вокруг Антона, по правде сказать, и не пахнет. Маяк стоит весь ободранный от фрагментарно разъеденной просоленными ветрами, давно поблёкшей краски, тут и там проступающей ржавчины, осыпающейся штукатурки. Щерится сколотыми, частично отвалившимися кирпичами, точно выбитыми зубами. Недобро подмигивает парочкой пустоглазых оконных рам без стёкол. Внутри, кажется, всё, от мебели до посуды, дышит на ладан, словно существует здесь с самой постройки и замене не подлежит. Света катастрофически мало. Из сомнительных признаков домашнего уюта на кухне непривычной формы полуовала: странные громоздкие часы на столе — вместо цифр у них буквы, обозначающие стороны света. Короткая стрелка указывает на южный юго-запад, длинная — на север. Ещё: бумажный календарь с заурядными фото-пейзажами на стене, а чуть дальше в неожиданном соседстве икона сосуществует с иллюстрацией русалки, явно выдранной из какой-то книги сказок и вставленной в кривоватую самодельную рамочку. — А это Максимка, племянник мой, развлекается, — с нежностью говорит Михалыч, застав Антона за рассматриванием импровизированной картины, бесстыдно щеголяющей непрезентабельной рваниной по правому краю пожелтевшего листа. Достаёт из скрипучего кухонного шкафчика алюминиевые кружки и вазочку с галетами, точно из солдатского пайка. От мысли, что на этом острове есть дети, взгляд у Антона становится ещё более недоумённым. — Не удивляйся, он парень со странностями, — поясняет Михалыч, истолковав эмоцию на свой лад. — Славный малый, но, как говорится, немного с прибабахом. Так что, в случае чего, ты полегче с ним, договорились? «В случае чего» — это чего, например, хочет спросить Антон, но не успевает: неплотно прикрытая дверь распахивается, и на пороге возникает, видимо, Максимка собственной персоной. Никакой он не ребёнок, оказывается. Возрастом, судя по всему, плюс-минус ровесник Антона. Немного ниже ростом, чуть более щуплый на вид. В цепком взгляде, стремительно ощупавшем с головы до ног, а следом беззастенчиво вперившемся в лицо, и правда проблёскивает некий «прибабах». — О, свежая кровь! — довольно осклабившись, объявляет Максим, с непонятным суетливым кипишем в каждом движении вваливаясь на кухню. Не сделав ничего особенного, он каким-то образом умудряется заполонить собой всё пространство довольно просторной комнаты, так что в ней мгновенно становится тесно. Поднимает крышку чайника, заглядывая внутрь, открывает пару шкафчиков лишь затем, чтобы через секунду снова закрыть, закидывает в рот печенье и, наконец, протягивает Антону ладонь. — Здорово! Заяц. — Чего? — Антон непонимающе и нехотя даёт свою в ответ. От Максима во все стороны расползаются волны подозрительно нездорового движа, и Антон сразу чувствует себя так, будто зашёл не в тот двор, где его обязательно гопнут на телефон и наличку. Или в хату не с той ноги, немедленно нарушив десяток блатных правил. В общем, так, будто одно неверное движение — и точно побьют. — Ну, звать меня так, — поясняет Максим, крепко сжимая ладонь и всверливая свой пристальный взгляд в самую глубину зрачков с таким усердием, что Антону немедленно кажется, будто это какой-то тест. — Заяц. Сейчас-то его и раскусят. Сейчас подловят и выведут на чистую воду. — А-а… — неопределённо тянет Антон, не до конца понимая, какая реакция от него ожидается и на всякий случай возвращает поползшие было вверх брови обратно на место. Михалыч из-за спины Зайца, напряжённо выпучивая глазные яблоки, усиленно сигнализирует, что это как раз то, о чём он только что говорил. — Антон, — говорит Антон, вспомнив про нормы приличий. — Да я-то знаю, — отмахивается Заяц и встряхивает обе их руки. — Уже неделю тебя тут жду. Дядь Миша про тебя рассказывал. Дядя Миша, значит. Михал Михалыч, получается. Всё ясно, мир — симуляция, а Михалыч — очередной плохо прописанный NPC. От этой мысли Антону впервые за долгое время становится забавно. Но лишь на мгновение. — Думал, тут связи нет, — говорит он, предпринимая попытку высвободить свою ладонь из напористого хвата, но безуспешно. — Ну, типа, сотовой нет, — Заяц не перестаёт стискивать его пальцы и компульсивно трясти обе их ладони в приветственном жесте. Его взгляд всё ещё жадно впивается в глаза Антона, с каждой секундой всё больше смущая и даже немного пугая таким вниманием. — Радио есть. Как совсем-то без связи? А если случится что? Как на помощь позвать? — речь его ускоряется, словно совсем независимо от его воли. — Она, конечно, всё равно вряд ли прибудет вовремя, эта помощь. В сильный шторм корабль не сможет подойти безопасно. А уж рисковать жизнями морского экипажа ради жизней маячников они точно не станут… — Максим, — предупреждающе втискивается в его разогнавшийся монолог Михалыч. Антон вдруг понимает, что попал он не в чужой двор и не в хату, а в психбольницу. Ровно как её пациент Заяц и выглядит со своей дёрганностью, считываемым в каждом жесте неврозом, зацикленностью на действиях и мыслях. Как вцепился в рукопожатие, как диковато пялится, как тараторит. Хорошо ещё, что речь осмысленная, хотя её упаднический настрой Антона самую малость уже напряг. Как-то быстро Заяц переключился с того, что на маяке из всех видов связи с сушей есть только радио, на вероятную катастрофу. «А если что-то случится?» «Ты с ним полегче, в случае чего». Да, Антону это определённо очень не нравится. — Но, типа, всё равно они будут хотя бы знать, что работоспособность маяка под угрозой, — Заяц как не слышит. Ни Михалыча, ни себя самого. Его уже подхватило волной и несёт, несёт, не разбирая дороги, бесцельно и может даже едва ли осознанно. — Ну, раз мы слали сигнал бедствия, шаришь? Сколько там лампочка сама по себе просветит? Это хотя бы спасёт корабли. Если они будут знать, что мы тут, скорее всего, мёртвые все, то и не будут суда отправлять по этому заливу. Понятно, думает Антон, вместо того, чтобы сдать племянничка в психушку, Михалыч привёз его с собой на маяк. Тоже своего рода изоляция, а значит, для общества не опасен. Ну, разве что, не считая тех бедолаг, которым не повезёт устроиться сюда на работу. Антона вот, например. Неудивительно, что предыдущий «хлюпик» сбежал отсюда при первой же возможности. — А когда за нами приедут, — продолжает без умолку трещать Заяц, — то скорее всего и забирать уже нечего будет. Уж если тут подохнешь, то навеки принадлежишь морю, чувак. — Максим! — рявкает Михалыч, сам же наплевав на свою недавнюю просьбу, и грохает кулаком по столу. — Извините, — сдавленно говорит Антон и резко выдёргивает свою ладонь из хватки Зайца. — Я пойду… покурю, — обогнув его широким шагом, выныривает за дверь, в помещение с винтовой лестницей до самого верха, и следом — на улицу. Заяц порывается было за ним увязаться, но Михалыч предупредительно перехватывает его на полпути. «Максимка, ты нахрена мне парня пугаешь, а?!», — долетает на повышенных тонах из кухни. И сразу после: «Да что я такого сказал?!» Антон прикрывает тяжёлую входную дверь плотнее, навалившись на неё спиной, и отходит с сигаретой подальше, чтобы не слушать. Первая затяжка не получается, будто лёгкие склеились. Болит спина, не разгибаются плечи. Чернота подкрадывается со всех сторон, придавливает своим весом, словно неподъёмное одеяло. Как же он нестерпимо устал от всего. От таких вот зайцев, тараторящих в уши несусветную чушь, о которой никто и никогда их не спрашивает, лезущих со своим неуместным вниманием, раздражающе шумных. От таких михалычей с их грёбаными просьбами быть полегче, не быть хлюпиком, не создавать проблем. От людей вообще. От жизни. Дыхание тяжелеет, задерживая сигаретный дым в груди, пригибает к земле. Маячный свет прокатывается бликами по чёрной воде и снова теряется из виду. Куда сбежать, чтобы никогда больше с ними не сталкиваться? Где спрятаться ото всех? Может, надо было всё-таки ехать егерем в глухую тайгу? Или на Северный полюс? Ему ведь хочется такой малости. Остаться наконец одному. Совсем одному. В тишине и покое. Он так сильно устал. Так ужасно устал. Хочется лечь. Прямо здесь и сейчас. И он ложится спиной прямо на мокрую гальку, раскинув в стороны руки, не заметив, когда ноги успели его принести к причалу. Просто лежать. Ждать, когда море слижет тебя, как сахарную песчинку, и заберёт себе. Слушать, как оно шепчет, накатывая мягко шебуршащими волнами: — Ти-ише, тсс, тише, ти-иш-ше. Вс-сё х-хорош-ш-шо-о-о. Тш-тш-тшш… Антон поднимается, только когда толстовка на спине вымокает насквозь и зуб на зуб перестаёт попадать от холода. То есть, спустя минут десять, несколько часов или парочку вечностей — сходу не разберёшь.* * *
Укладываясь спать сразу же после ужина, он долго ворочается на неудобном матрасе, перебирая разные положения тела в надежде найти такое, при котором непонятный твёрдый бугор в области поясницы не будет мешать засыпанию. Пока в конце концов с обречённым вздохом не стаскивает себя с кровати, вынужденный всё-таки решить проблему вместо того, чтобы притворяться, будто её нет. Под матрасом пусто, но внутри него прощупывается какой-то камень или нечто вроде. Недолго думая, Антон достаёт перочинный нож из рюкзака и распарывает пожелтевшую от старости, полосатую ткань в пятнах, до того легко поддающуюся, что кажется, её можно было разорвать и руками. Осторожно запустив пальцы в ватные внутренности, вытягивает наружу статуэтку и, попутно сдувая хлопковые волокна, подносит её ближе к керосиновой лампе, чтобы получше рассмотреть. Ещё одна русалка. На этот раз вырезанная из дерева рукой явно не очень умелого мастера, да к тому же, имеющего весьма слабое представление о женской фигуре. И кому только пришло в голову зашить её в матрас? Вероятно, тому же, кто вешает вырванные из книг иллюстрации вместо картин, обрамляя в косые рамки. Что же это, получается? Антон только что кощунственно вскрыл нычку Зайца, в которой тот прятал своё сокровище? Или, может, это — до жути странный подарок прямиком из фильма ужасов? Заяц и впрямь кажется вполне способным на подобный криповый жест. В неясных чувствах Антон оставляет статуэтку на тумбочке, решив отложить разбирательство до завтра, и повторно застелив постель, снова ложится спать. На этот раз уже удачно.* * *
Конечно же, ему снятся русалки. Они хохочут над ним прерывистым клёкотом визгливых чаек, издеваются, высмеивают его. Чёрт знает за что, правда, но очень обидно. Ему снится Заяц. Он деловито распарывает грудь Антона перочинным ножом, с хрустом раскрывает грудную клетку и, запустив пальцы во внутренности, вытягивает наружу мокрый камень с причала. Разочарованно цокает, осуждающе качает головой. Хочется закричать, но крик не выходит: голоса нет. Только чужой, чей-то ласковый шёпот: «Тише, тш-тшш, всё хорошо-о-о». Он втекает струистой белёсой нитью в одно ухо, вытекает уже из второго, попутно оплетая и омывая собой каждую извилину в черепе. — Тсс, спи, — баюкает шёпот, и сны прекращаются.
