13 баллов по шкале Бофорта

Ветер крепчает, всё чаще срываясь на вой. Антону каждый раз слышится в нём разное: то печаль и скорбь, то угроза или предупреждение — но всегда что-нибудь нехорошее. На улице всё чаще стынет собачий холод, чугунные батареи едва прогреваются, точно не проснувшиеся после летней спячки, ленятся выполнять свои прямые обязанности. Безысходность стелется сквозняками от каждого окна, душит за горло тремя воротами кофт, и Антон сбегает от неё в самый низ, в подвал, куда зачем-то тоже провели отопление. (Может быть, для того, чтобы в лютый мороз вода и дизель не замерзали). Проигнорировав жилые комнаты, меняет свой крохотный эркер на верхотуре на каменный грот под землёй. Вместо панорамных видов из трёх окон на бесконечное море и акварельные рассветы — батареи пластиковых канистр и непроглядная тьма, изредка разбавляемая светом блёклой, перегорающей лампочки или дрожащим пламенем керосинки. Вместо шума волн, облизывающих скалу с башней посередине, и нескончаемых воплей неугомонных чаек — глухая, мертвецкая тишина. Временами Антону кажется, что он просыпается в гробу. Ветер крепчает, и пришедший вместе с ним шторм остаётся с концами. Опомнившись в один из дней, Антон бежит к берегу доставать краболовку, пока взбунтовавшееся море не расколошматило её волнами о скалы ко всем чертям: жалко, другой такой у них нет. Тянется тяжело. То ли сидит там очередной пятикилограммовый в ожидании, когда его уже вынут из тесной клетушки и сварят заживо, то ли море не хочет делиться своей добычей. Правда, чем дальше он тянет, тем больше внутри проглядывается что-то странное, непохожее на привычные крабьи лапы, протестующе торчащие из сетки. Вытащив ловушку на берег и вымокнув уже насквозь под натиском разъярённой волны, Антон распахивает клетку не глядя, чтобы не тратить время попусту на попытки распознать непонятное содержимое сквозь оплётку сетью. Изнутри крабовой ловушки к его ногам выкатывается отрубленная голова. Одутловатая, распухшая пуще прежнего голова Михалыча, с трудом идентифицируемая по бельмам закатившихся глаз, вывалившемуся языку и последствиям пиршества мелких морских падальщиков, но всё ещё с лёгкостью — по усам в форме обувной щётки. Рядом с головой в краболовке болтается разбухшая от воды, но по-прежнему узнаваемая грубоватая статуэтка русалки. Оцепенев от ужаса на несколько нескончаемо долгих минут, Антон приходит в себя, только когда накатившая волна брызжет ему водой в лицо, приводя в сознание, и тут же бросается бегом.

* * *

В глазах муть, рябь, картинка смазана, будто фотографируешь с длинной выдержкой. Кровь грохочет в ушах кузнечным молотом, дыхание рвётся на лоскуты. Антон хватается за стены, пытаясь устоять на ногах, но руки трясутся, проскальзывают на мокрых ладонях, и он всё равно падает на пол, валится мешком. — Что происходит? — шепчет осипшим голосом, неизвестно к кому обращаясь. — Что за хуйня здесь творится?! — Ти-ише-ти-и-ише, мой хорош-ш-ший, — немедленно отвечает голос откуда-то издали, не то с причала доносится каким-то чудом, не то из глубин подсознания. — Хватит меня успокаивать! Объясни, что со мной происходит! — С тобой вс-сё будет х-хорош-ш-шо-о-о… — Лжец! — Антон впечатывает кулак в бетон пола, тут же рассадив в кровь костяшки. — Они оба мертвы! Как это вообще… Кто?.. Паника путает мысли, связывает язык узлом, крадёт воздух из лёгких. — Больш-ше не надо бороться, — баюкает ласковый голос. — Не за что больше боротьс-ся… — Что это значит? Что, мать твою, это значит?! — Антон пробует подняться, но руки не слушаются, ноги отказываются шевелиться, и тьма накрывает его тяжёлым одеялом, будто кто-то щёлкнул выключателем и погасил весь свет.

* * *

Свет возвращается вместе с гудком наутофона, долгим громогласным «ТУ-У-У!». Антон с трудом поднимается на ноги. Маяк качается, точно палуба корабля. Пока он ползёт наверх, запинаясь через ступеньку, обтираясь обо все стены, дважды остановившись подышать, а один раз — на перекур, сквозь толщу воспалённого, сбивчивого и спутанного сознания добирается несколько мыслей. Первая: на кой чёрт включать сирену, если за окном нет тумана? Шторм есть, ветер, волны и ливень, но тумана нет, даже лёгкой дымки. Вторая: кто её включил? И третья: как-то странно она звучит, непривычно. Гудки короче, паузы меньше. Нет, даже два вида разных по длине гудка. В определённом порядке. И только добравшись до седьмого этажа, он узнаёт морзянку. Короткий гудок, короткая тишина, короткий гудок, тишина, гудок, тишина подлиннее. Потом три длинных гудка с краткими промежутками тишины между и продолжительным на конце. И снова три коротких: «Ту! Ту! Ту!» Сигнал S.O.S. — Дело дрянь, — говорит Антон сам себе. За тремя окнами эркера чёрное-чёрное небо, взбесившееся море, планирующих чаек сносит порывом ветра. Ничего, что хоть отдалённо напоминало бы судно, на горизонте. Какой смысл вообще звать на помощь, если никто не услышит? Никто не придёт, не вызволит отсюда и не спасёт. Едва он успевает додумать последнюю мысль, как наутофон замолкает сам по себе. Антон идёт вниз как-то по инерции, даже не обратив внимания на странность, больше не спрашивая себя куда и зачем.

* * *

— Не пропусти корабль, парень, — доносится голос Михалыча из его комнаты, когда Антон проходит по винтовой лестнице мимо четвёртого этажа. Вслед за голосом — жалобный визг пружин кровати под его весом. Спиной Антон поднимается на две ступеньки и заглядывает за дверь. В комнате крепко разит перегаром. — Твою мать! — тяжело перекатившись набок, кряхтит Михалыч. Живой. Голова, как подобает, приделана к телу. С неимоверным для его габаритов и стадии опьянения усилием он вытаскивает из-под себя резную фигурку русалки. — Прекращай разбрасывать эту хуйню повсюду! — и швыряет через всю комнату. — Это не я! — уязвлённо возмущается Антон, едва успев увернуться, чтобы фигурка не прилетела ему в голову. — А кто, бляха? Конь в пальто? — гаркает Михалыч, попутно с отвратительным скрипом кровати пытаясь придать своему грузному телу удобное положение. — Кроме тебя тут никого нет! Проследив траекторию деревянной русалки, срикошетившей о стену за его спиной и со стуком закатившейся под шкаф, Антон невпопад упрямится: — Тут есть вы, — но, обернувшись, вдруг видит, что кровать абсолютно пуста. — Не пори чушь! — орёт Михалыч откуда-то с нижних этажей, обозначив восклицательный знак металлическим грохотом чайника о буржуйку. — Совсем уже крыша у тебя протекла? Ты один здесь. Антон торопливо спускается в кухню, на голос, но Михалыча там нет. Зовёт раз, второй — безответно. Высовывает нос на улицу без особой надежды — порыв ветра махом распахивает дверь, едва не сняв её с петель — и поспешно возвращается обратно. Стрелки часов со сторонами света вместо цифр крутятся истерично с бешеной скоростью. Календарь на стене осыпается жёлтыми листьями. Без дат, без дней недели, сплошные пустые клетки. Антон оглядывается потерянно, бьётся лбом о медный абажур лампы, неуклюже трёт ушиб рассаженными костяшками пальцев. Штормовый ветер завывает сонмом неупокоенных призраков, запуская когтистые лапы страха под рёбра, впиваясь в самую душу, готовый вот-вот всю её наружу и вытрясти. Окна дребезжат, пол раскачивается корабельной палубой. Жёлтое пятно света расплёскивается по стенам, мигает нервными вспышками в глазах и в конце концов гаснет. Вслед за рассыпавшимся календарём падает на пол кривоватая самодельная рамка без содержимого, разламывается от удара о бетон. А за рамкой, хлипко пошатнувшись под неровным вздохом вздрогнувшей стены, с гвоздя срывается икона. В бессознательном незнакомом порыве Антон бросается к ней, но не успевает: с оглушительным грохотом и чудовищной мощью стихии захлестнувшая с моря волна выбивает дрожащие стёкла в окнах и сбивает с ног, заливая кухню ледяным океаном. Он падает куда-то назад, смытый водой, будто крошечный муравей на краю раковины, нелепо взмахнув руками в тщетной попытке за что-нибудь уцепиться. А дальше — удар затылком о твёрдое, сноп искр из глаз, острая боль и тьма.

* * *

Разбушевавшийся ужас выполаскивает его всего насквозь, вымывая дочиста, точно бутылку под струёй воды. Не оставляет ничего взамен, ни крошки, ни крупицы, ни призрачного намёка на реальность. «Реальность» — что это такое вообще? Просто слово, пустое, полое, без сути, без смысла, без означаемого. Антон перекатывает его во рту и сплёвывает вниз, свесившись с перил смотровой площадки на высоте сорока метров над уровнем моря, в ревущее и пенящееся жерло злющего урагана. За спиной — маячная лампа. Широкий конус направленного света режется на куски о его сгорбленный силуэт. Ладонь режется о лезвие перочинного ножа раскрывшегося в кармане. Антон сжимает его крепче, с ненавистью глядя на заплывшую пьяную морду Михалыча. Прижимает к горлу перепуганного Зайца, вжавшегося в стену кухни. Вышвыривает его в море, небрежно отирая окровавленную ладонь о штаны. Вместо реальности у него теперь — лоскутное одеяло из образов, криво сшитое, осыпающееся нитками. — Совсем ты у меня поплыл, да, парень? — спрашивает отрубленная голова Михалыча с того места, где должна быть луна. — Мы все тут принадлежим морю, чувак, — усмехается незримый Заяц и больно пихает локтем в бок. Антон ночует на выстуженной ветрами, неотапливаемой смотровой площадке, под ослепительным светом вращающейся лампы. Антон не уверен, что вообще спит. Антон не знает, сколько сейчас времени, какой сегодня день, месяц, год. Антон даже не уверен, что его зовут Антон. Если и была жизнь когда-то, если существовала некая «реальность», то всё это точно осталось за пределами маяка, там, куда ему больше уже не вернуться. Он застрял здесь, в безмирье, безвременье, в окружении мёртвых-живых напарников, перемолотого в блендере месива снов и воспоминаний, леденящего страха, ноющей боли и бесконечно огромной, неподъёмной, непобедимой тоски. — Мэй-кххш… Мэйдэй. Кх-пшш-ххрр-кхх!..-дэй! — хрипит, надрывая прокуренные связки столетнее радио. — Мэйдэй, Мэйдэ… Кххр-шшш-пкх, — и замолкает. Это посреди убийственного шторма терпит крушение корабль, который должен был прийти за ним. Антон это знает наверняка даже без позывного. Маяк не отпустит, море не позволит уйти. Последние капли дизеля гулко падают в полупустой топливный отсек генератора. Свеженатёртая линза сверкает ослепительным алмазным блеском, рассыпается бесчисленными фракталами ярко-голубых глаз Арсения. Гневное море внизу выбивает окна, вымывает, крушит первые этажи. Антон ложится на матрас, раскинув в стороны руки. Замёрзнув до стука зубов и дрожи во всём теле, сворачивается клубком на боку, накрывшись тремя одеялами и обняв стеклянную банку с радужными чешуйками, будто самую большую ценность на свете. — Арсений, — зовёт. — Арсений. Но за обезумевшим грохотом уже не расслышать успокаивающего шёпота, баюкающего на манер колыбельной. Как он там, думает. Где сейчас хуже, на суше или в воде? Всё-таки надо было забрать его с собой. Вдруг море с ним что-нибудь сделает? От мысли, что и Арсения Антон вот-вот найдёт где-нибудь мёртвым, как Зайца с Михалычем, ему становится так страшно, больно и плохо, что под рёбрами оживают невидимые блендерные ножи и немедленно хочется перегнуться через перила всем телом, пока оно не полетит головой вниз навстречу волнам — лишь бы с этим не сталкиваться.

* * *

Ураган стихает как-то разом, будто по щелчку пальцев. Антон спускается на причал, едва передвигая ноги, поскальзываясь на мокрой гальке. Штиль абсолютный настолько, что поверхность воды превратилась в зеркало. Он и не знал, что на море такое бывает. Потом решает: здесь же всё нереальное. На берегу лежит кто-то, обмотанный в водоросли. Чайки кружатся над ним, отщипывая плоть лохмотьями. Клювы и перья в крови, горланят, дерутся за каждый кусок. Антон замирает, как вкопанный, в нескольких метрах. Боль простреливает виски, тошнота скручивает внутренности, ужас не даёт сдвинуться с места. Нет-нет-нет, лучше не видеть, не знать, не подходить ближе, не вглядываться: потом уже эту картину ничем не выжечь из памяти. Разворачивается на сто восемьдесят, но ноги по-прежнему не желают сделать хоть шаг. А что, если он ещё может ожить, как в ту ночь, когда Антон нашёл его на причале? Он ведь русал, не человек, чёрт знает, на что они вообще способны. Несколько минут невозможного выбора под аккомпанемент чаячьей брани. Антон с силой вцепляется пальцами в волосы, глухо стонет от нарастающей ноющей боли в груди. Потом резко разворачивается и быстрым шагом подходит к телу. — Пошли прочь! — орёт он на чаек. Вообще-то он любит животных, но каждую из них уже готов передушить голыми руками. Они бросаются от него врассыпную, возмущённо что-то крича. Антон опускается на колени, стараясь не смотреть на кровавое месиво в области живота, стараясь не думать, что даже для русалов такое вряд ли может быть совместимо с жизнью. Руки распутывают верёвки водорослей сами собой, пока в голове нарастает гул близящейся агонии. Сейчас он увидит прекрасное лицо Арсения и больше ему не отвертеться. И тогда боль выжжет его изнутри, возвращая к истокам, низвергая до примитивного, потому что вынести её он точно не сможет. Откуда-то он это знает точно, так же, как знал его имя. Может быть, оттуда, где однажды уже не смог. Но вдруг под водорослями, скрывавшими подбородок, обнаруживается борода, а чуть ниже, на шее, проглядывается ворот знакомого свитера. Антон спешит, дёргает, рвёт руками и наконец застывает, глядя на своё собственное лицо, бледное, синеватое, будто слепленное из воска. Остекленевшие глаза безжизненно смотрят в небо, туда, где прокатывается раз в несколько секунд блёклый конус маячного света. — Мне жаль, — раздаётся негромкий голос Арсения откуда-то из-за спины, вырывая Антона из бесконечно долгого оцепенения. Он оборачивается. Арсений в воде, держится за каменистый берег причала, как за бортик бассейна, сложив на него локти и положив на них голову. Смотрит с печальным сочувствием. — Я… Ничего не понимаю. Не знаю, что здесь творится. Убил их всех? Умираю? Хочу, чтобы всё это кончилось. Мысли путаются, сталкиваясь друг с другом, никак не хотят оформляться в слова. Он на коленях подползает к Арсению ближе, из последних сил передвигая деревенеющие конечности. В конце концов получается только: — …так устал. — Знаю, мой хороший, — Арсений нежно гладит его по щеке, и от этой ласки в горле встаёт ком, а на глаза наворачиваются слёзы. — Я до сих пор не знаю, кто ты, — шепчет Антон. — Моя фантазия, ангел, демон. Может быть, Смерть. Или Бог. — О, ты мне льстишь, — ни капли не смутившись, улыбается Арсений. — Ты спрашивал, что мне важно… — Это ты спрашивал. — Пусть так. Теперь я понял: ты. Всё рушится, всё рассыпается, реальность разъезжается по швам. Антон свихнулся, умер или умирает? Остров и правда есть? Или всё это — ловушка подсознания? Чистилище? Лимб? Ад? Неважно. Всё неважно, кроме Арсения. Будучи тут самым сказочным, на деле он всё это время был реальнее всех. Наверное, даже реальнее Антона. — Ты — ключ ко всему. Ладонь Арсения всё ещё нежно поглаживает его по небритой щеке. Антон кладёт свою поверх его ладони. — Мне важно быть там, где ты — вот и всё. — Ты уверен? — мягко спрашивает Арсений, заглядывая в самую душу своими ярко-голубыми светящимися глазами. — Не за что больше бороться, — болезненный излом улыбки. — Не хочу быть один, — что-то скрипично скулит в груди мимо нот. — Хочу быть с тобой. И я буду с тобой. Меркнущий маячный свет медленно прокатывается над головой, точно поисковый фонарик. — Ты должен сказать, — Арсений кладёт на вторую щёку другую свою ладонь, наклоняя Антона ближе к себе, — иначе я не могу. — Забери меня, — выдыхает Антон ему в губы. И Арсений тут же целует его, вплетает в волосы пальцы, клонит ниже и ниже, обвивает руками шею, будто крепкими путами, тянет на себя, плавно, но настойчиво, пока наконец не роняет в воду. Антон обнимает его, прижимая теснее, волны смыкаются над головой, пузыри воздуха рвутся спиралями вверх, Арсений утягивает их обоих глубже и глубже вниз, не разрывая поцелуй ни на мгновение. Взволнованное вмешательством море медленно успокаивается, снова разглаживаясь безмятежностью зеркала. Маяк дважды подмигивает на прощание и окончательно гаснет.