Глава 4. Башня
22 октября 2025 г., 09:34
Холодно. Антон уже несколько часов сидит на причале, высматривая корабль. Может быть, дней. Может быть, лет.
Чайки таскают сардины из рыболовного ведра, которое Заяц даже не удосужился занести внутрь — зачем он вообще ловит эту чёртову рыбу, если она ему не нужна? — дерутся за них, вырывая куски друг у друга из клювов, разбрасывают рыбьи ошмётки по всему причалу.
Море злое, тёмное, неспокойное, дыбится высокими волнами, яростно шипит пеной, набрасываясь на скалы. Дождь льёт который день не переставая. Антон вымок насквозь, промёрз до самый костей, мышцы его сковал крупный, непрекращающийся тремор, то и дело переходящий в судороги. Ещё немного — и обеспечит себе не только простуду, но и ангину, и пневмонию, и все существующие болячки на свете. Но всё равно продолжает сидеть, с самоубийственным упрямством выискивая силуэт корабля на едва проглядываемом горизонте.
Корабль — единственное, что его спасёт. Он в этом точно уверен. Корабль его сюда привёз — значит, корабль должен увезти обратно. Туманное, сумрачное «обратно», о котором он не помнит уже практически ничего. Только какие-то ощущения, смутные чувства, понимание, что дом — где-то там, но точно не здесь.
Где это самое «там» и «обратно», он не уверен. Санкт-Петербург? Воронеж? Казань? Нет, всё не то. Буквы разбегаются от него в разные стороны, как тараканы на кухне, когда включаешь свет. Там была «о», была «к». Вроде бы была «с». И ещё «м». Да-да, точно была «м». Может быть, Омск? Ну уж точно не Москва. Он откуда-то знает, что в Москве ему было бы очень плохо. Наверное, даже хуже, чем здесь. Вряд ли его дом там. А может быть, у него вовсе нет дома? Такое бывает?
Незаметно подкравшаяся чайка исподтишка хватает его клювом за складку на рукаве и тянет на себя. Он дёргает рукой, но она не отцепляется, так что приходится побороться, помахать руками и покричать:
— А ну, отвали от меня! Я ещё жив, мать твою! Пошла нахрен, дура!
Не особенно испугавшись, чайка выплёвывает выдранный из свитера клочок ниток, смотрит на Антона выразительно и, дождавшись, когда он прочитает в её взгляде «Сам дурак!», возвращается к неоконченной баталии за рыбу.
Антон оборачивается через плечо на маяк. Широкая полоса света всё так же очерчивает высоко в небе круги, будто огромный невидимый циркуль.
— Корабль не придёт, да? — стуча зубами, спрашивает его Антон без особой надежды, что он ответит. Хотя, кто знает, в последнее время и такого можно ожидать. — Походу, я застрял в этой сраной дыре до самой своей смерти, — усмехается горько, невесело, но куда больше — зло. Будто имеет в виду: так тебе и надо. Такой вот дерьмовый конец ты и заслужил. На него и нажил, на него накосячил и нагрешил. Сам знаешь, даже если не можешь вспомнить.
Обида в груди ответом на эту мысль шевелится вяло и неубедительно. Разве ж невиновные тащат на себе такой груз необъятной вины, что конца-края ему не видно, точь-в-точь как этому блядскому морю? А эта боль глубиной явно больше ста метров по берегу? Скорость ветра — 33 м/с, волны выше пятиэтажки. Может, с самого начала всё это было уловкой? Идиотским самообманом. И он приехал сюда не за спасением, не за успокоением, а всего лишь затем, чтобы наказать, замучить и в конечном итоге добить себя.
Что же надо было такого вытворить, чтобы так себя не любить?
Он с трудом поднимается на ноги, покачиваясь и всё так же трясясь всем телом. Всполошившиеся этим движением чайки, хлопают крыльями и принимаются верещать.
— Да пошли вы нахуй! — злится на них Антон, машет руками, но это их мало пугает, больше будоражит, заставляя сильнее возмущаться, будто бы даже чуть-чуть веселит.
Обозлённый, он оборачивается вокруг себя в поисках камня потяжелее, чтобы бросить в их сторону — напомнить чёртовым птицам, что не такой уж он и безобидный, каким кажется на первый взгляд, — но вдруг видит резную фигурку русалки на пирамиде из гальки.
Это становится последней каплей. В ярости он швыряет её в море, распинывает пирамиду и вопит, срывая голос, до хрипоты, не понимая, чего в нём больше, злости или отчаяния от мысли, что он здесь застрял. На этом острове, грёбаном куске скалы посреди моря, на этом маяке, в компании алконавта и шизика, так что и сам уже только и делает что пьёт и шизеет.
Замолкает он только тогда, когда под одним из пинком отброшенных камней, вдруг показываются чьи-то пальцы. Посиневшие, даже немного почерневшие, окоченевшие, определённо мёртвые пальцы.
Испугавшись его криков, чайки в панике разлетелись, так что теперь из звуков только вой ветра, шум моря и бешеный стук сердца.
Антон думает несколько секунд, с удивлением замечая, что дрожь прекратилась — видимо, клин клином. Потом опускается на колени и камень за камнем разгребает галечный холмик, вслед за пальцами открывая омертвевшую кисть, затем локоть, плечо, грудь, залитую тёмно-багровой, практически чёрной кровью, исколотую множеством ножевых, а добравшись наконец до головы, в ужасе отшатывается.
Из-под груды камней на него невидяще смотрят остекленевшие, затянутые мутными бельмами, мёртвые глаза Зайца. Тёмные, ввалившиеся глазницы, синюшная кожа и распахнутый в немом крике рот.
* * *
Последнее, что он помнит перед отключкой — как вливал в себя неразбавленный спирт, выжигающий слизистую напалмом. — Да очнись же ты, мать твою! — врезается болью в череп оглушительный рёв Михалыча. Чьи-то руки — скорее всего, тоже Михалыча — тормошат за плечи. С неимоверным трудом Антон разлепляет один глаз. Пространство плывёт, взгляд не фокусируется. Наверху ослепительно светит солнце. По обе стороны его прижимает что-то тяжёлое, вроде огромных, плотно набитых подушек. — Какого хрена ты творишь? Я что тебе сказал? — М-м… — мычит Антон, не в силах разлепить губы, пошевелить языком, сложить буквы в слова, да сложить хотя бы мысли в слова, которые нужно сказать. — Ты пропустил чёртов корабль! Я велел тебе ждать корабль, а ты его пропустил! — М! — снова пробует Антон, по-прежнему безуспешно. — Да приди же ты в себя! — Михалыч резко встряхивает его, и он садится на полу, тут же хватаясь за голову от чудовищного ощущения, будто мозг взболтался и прокатился по стенкам черепа, точно металлический шарик в баллончике краски. Вместе с болью пространство вырисовывается чётче. Склад, стеллажи с продуктами, мешки с мукой, между которыми он, завалившись, спал вусмерть пьяный. На потолке никакое не солнце — обыкновенная лампочка Ильича. — Н-не было… корабля, — бормочет Антон, с нечеловеческим усилием склеивая слоги. — Я ждал. — Я вижу, бляха-муха, как ты ждал, — распаляется Михалыч и в сердцах пинает ногу Антона, оказавшуюся к нему поблизости. — Что нам теперь делать без корабля?! Прибил бы тебя нахрен, да неохота грех на душу брать. Антон подтягивает ногу к себе, сочувственно обнимает своё колено, как обнимал бы обиженного щеночка, ложится на него щекой. — Заяц, — вдруг вспоминает, и неожиданно даже для него самого глаза наполняются слезами. — Чего? — непонимающе спрашивает Михалыч, растерянно хмурясь. Слёзы капают с ресниц, сбегают по переносице и срываются с кончика носа, теряясь в ткани штанов. — Тьфу ты, ёпт, совсем допился уже, — резюмирует Михалыч, видимо, справедливо решив даже не пытаться вникать в причины похмельной ранимости. — Проспись! — командует напоследок и выходит за дверь, щёлкнув выключателем то ли по привычке, то ли всё-таки из толики сострадания. Антон опирается обратно на мешки с мукой, сползает в положение полусидя и тут же засыпает.* * *
Беспокойная сутолока слепленных комом дней. Базарное громкоголосье измученных мыслей, спутанных в мотки чёрных проводов аппаратной, разбросанных рыбьими ошмётками по причалу. Явь, неотделяемая от сна. — Пан-пан, пан-пан… Кшх-кххпш… Санрайз, Оствинд, кшш-кх… мы в трёх милях от вас, пшш, аварийная ситуаци-пшш-кхх… требуется помощщ-ххш… «Шепчутся волны и вздыхают, и зовут…» Календари каждый день разные: сентябрь 2011-го, декабрь 1987-го, апрель 1912-го. Антон срывает их со стены один за другим, заталкивает в горячее жерло печи голыми руками. Сидя на корточках, гипнотизирует пожирающее бумагу пламя, дожидаясь, когда листы почернеют, изогнутся и в конечном итоге прогорят до пепла. Размешивает его кочергой в однородную массу серой золы, чтобы убедиться, знать наверняка, что от них ничего не осталось. Но обернувшись, обнаруживает очередной календарь, болтающийся на стенном гвозде как ни в чём не бывало, издевательски раскачиваясь маятником из стороны в сторону. Вчера, сегодня или, может, неделю назад, окончательно протрезвевший, он спускается к причалу, но Зайца на прежнем месте, под завалами гальки, там уже нет. Дело дрянь. — Я рассказывал тебе про тех шотландских маячников с островов Фланнан, которые пропали без вести в декабре 1900-го? — голос звучит отчётливо, как наяву. Антон усердно притворяется глухим. Кто-то избавился от его тела. Припрятал в этот раз понадёжнее или попросту вышвырнул в море. Тот же, кто и убил, беспощадно истыкав ножиком — не нужно быть Шерлоком, чтобы это понять. — …есть теория, что один из них просто свихнулся, убил двух других, а потом и себя. Не нужно быть Вангой, чтобы предвидеть будущее: Антон — следующий. Где-то справа скрипуче покачивается фонарь, не попадая в поле зрения. Металлический скрежет ввинчивается в мозг, раздражающе раскачиваясь мимо такта, разрастаясь, подавляет собой остальные шумы. Ни единого фонаря в радиусе нескольких метров. Дело дрянь. — Уж если тут подохнешь, то навеки принадлежишь морю, чувак, — не унимается призрачный Заяц откуда-то, куда ни в коем случае нельзя оборачиваться и смотреть. Чтобы в равной степени не обнаружить там его ожидаемое отсутствие, иррациональное, метафизическое присутствие или что-нибудь ещё хуже между ними. Нескончаемая рекурсия. Туго скрученный водоворот галлюцинаторного бреда. — Жалко его, несчастного, — тяжело выдыхает Антон куда-то в живот Арсению, бездумно поглаживая мелкорельефное чешуйчатое бедро, поблёскивающее в лунном свете. С исследовательским интересом расправляет веером полупрозрачные плавники, смотрит сквозь них на море. — Чушь, — бросает Арсений со скепсисом, пропуская между своих пальцев с длинными, острыми когтями сильно отросшие, спутанные кудри Антона. — Ты считал его конченым психом и ни во что не ставил, а тут вдруг, стоило ему помереть, как тебе сразу стало его жаль? Мало того, что лжец, так ещё и лицемер. — А где же твоё любимое «ну тише-тише, мой хороший мальчик»? — мгновенно помрачнев, ворчит Антон и пробирается рукой чуть выше, чтобы в отместку больно ущипнуть Арсения за бок. — Ты-то? Хороший? — живот заходится волной язвительного смеха. Антон недовольно отлепляет от него своё ухо, обиженно хмурится. Глаза у Арсения ледяные, презрительные. Бровь гнётся сардонической дугой, недобрая улыбка обнажает острые рыбьи зубы. — С такими, как ты, хорошими и плохих не надо. Или ты что же думаешь, бедняжка, жестокий мир к тебе несправедлив? — его зловещая насмешка стрекочет роем разъярённых насекомых. Прекрасное лицо становится пугающим, белая кожа расчерчивается витиеватым плетением чёрных капилляров. — Он — всего-навсего зеркало твоей внутренней злобы. — Что ты несёшь? — Антон кривит в отвращении губы, отодвигаясь подальше под натиском стремительно нарастающей тревоги. — Кто, по-твоему, убил Зайца? — Арсений хватает его за запястье с нечеловеческой силой. Антон шипит от боли: ещё немного, и кости под когтистыми пальцами захрустят. — Единственная причина его смерти в том, что ты этого хотел! — рокочет хтонический бас, звучащий будто и не снаружи, не изо рта Арсения, а изнутри Антоновой головы. — Ты один во всём виноват! Чудом выкрутившись из его захвата — на запястье, будто трупные пятна, чернеют следы от пальцев, — Антон отбегает на пару шагов, поворачивается спиной, зажмуривается и яростно трёт лицо руками. — Тебя нет. Тебя нет. Я придумал тебя. Ты ненастоящий. — Идиот! Вот же я, прямо перед тобой, из плоти и крови. — Тебя нет. — Лжец! Слабак! Лицемер! — Заткнись! Замолчи! — Антон зажимает уши руками, жмурится до сверкающих мушек перед глазами. Где-то вдали утробным рокотом раздаются раскаты грома. — Неудивительно, что я бросил тебя, — не унимается Арсений. — Никто в здравом уме не выдержал бы такое ничтожество! Позорище. Меня от тебя тошнит. — Нет! — не выдержав, Антон резко разворачивается. — Не смей! — Изломанный высверк молнии прошивает насквозь густоту чёрного неба. — Не смей выдавать себя за него! Ты — не он! — трясущиеся руки достают сигарету из пачки, чиркают зажигалкой. — Я, может быть, вконец ёбнулся, но это я знаю точно. Ты — его жалкая копия! И не больше, — едва начавшийся дождь, в считанные секунды перерастает в ливень. — Он всю свою жизнь терпеть не мог рыбу, а ты — сам наполовину рыба. Это просто смешно! Бред больного сознания. Издевательский прикол моего воспалённого мозга. — И что же, по-твоему, там случилось? — щерится Арсений акульей улыбкой. Ветер крепчает, волны растут на глазах, надевают короны гребней из пены. — Я не… — Ты не знаешь! — победно вскидывается Арсений и злорадно хохочет. — И кто же из нас теперь жалкая копия? Сердце грохочет в горле. Раскаты грома теряются за оглушительным током крови в ушах. — Внимание, всем судам. Кхш-ворит Сахалин-радио. Передаём прогноз погоды по Охотскому морю в районе Татарского пролива на… Кххр-пшш! Ветер северный, двадцать тире двадцать пять метров в секунду. Проливной дождь. Высота волн семь тире десять метров. Водка льётся всклянь, дрожит мгновение над кромкой, удерживаемая натяжением, потом сбегает водопадом по гранёным стенкам, плывёт озёрами по столу. — Я знаю, что вы сделали, — негромко говорит Антон, сжимая перочинный нож в кармане. Ярость хрустит морской солью на зубах, трескается оконным стеклом под натиском чаячьего клюва. — А? — встрепенувшись, Михалыч отставляет бутылку и запоздало чертыхается на перевод продукта. — С Максимом. Я знаю, что вы сделали. — Че… го? — сквозь мучительный приступ икоты, ему едва удаётся поймать в фокус Антона, не говоря уже о том, чтобы уловить суть претензии. — Я следующий на очереди, да? — холодно уточняет Антон. — Но хера с два вам это обойдётся так же легко, — вразрез со спокойствием в голосе вдруг яростно вскидывается, уронив под собой табурет. Лезвие по нажатию кнопки выскакивает из рукоятки. — Я так просто не сдамся! — Да о чём ты, мать твою? — подслеповато щурится Михалыч, окидывая Антона мутным взглядом с ног до головы. — Прекращал бы ты пить, парень. Порядком затрахала твоя белка. И нож спрячь, не дури. Совсем уже… На стене, в тесном соседстве с иконой кривоватая самодельная рамка. Пустая. Короткая стрелка часов указывает на западный юго-запад, длинная — на север. «Кххш… там, за туманами… кхх-чными, пьяными…» — Ты совсем уже?! Отпусти меня! Антон тащит рыболовную сеть из воды. Подошвы ботинок проскальзывают на мокрой гальке. В сети бьётся и возмущается пойманный Арсений. — Сейчас же верни меня обратно, псих ненормальный! — извивается всем телом, сопротивляясь, пытается разорвать сеть, но укреплённое плетение, рассчитанное на промысловую ловлю, не поддаётся. — Нет, — тяжело выдыхает Антон, протащив его несколько метров по берегу и остановившись, чтобы перевести дух. — Я спас тебя. Я поймал тебя. Я тебя забираю. — Ещё чего! Обойдёшься! — Всё по канону. Ты сам говорил. Поздно валенком прикидываться, — Антон подходит ближе, опускается на корточки. — Смотри-ка, прямо под цвет твоих глаз, — говорит, подцепляя пальцами голубую сеть у лица Арсения. — Очень смешно. — На вуаль похоже. Свадебную. — Ух ты, ё-моё, какой романтик, вы только поглядите! — фыркает Арсений, закатив глаза. — Значит, так, женишок ты мой ненаглядный, немедленно выпусти, пока я всерьёз не разозлился, а то сам понимаешь, мало не покажется. — Ладно-ладно, всё, — смеётся Антон и демонстрирует ладони в международном жесте капитуляции. — Согласен, побаловались и баста. Сейчас сниму… Да тихо ты! Не дёргайся так, а то сильнее запутаешься. Руку подними. Ага. Вторую дай сюда. Видишь, там борода уже из петель? Соединив вместе запястья Арсения, Антон аккуратно стягивает с него сеточное полотно и одновременно с этим обматывает освободившимся краем руки, завязывая на пару узлов. — Охренел? — ошарашенно уточняет Арсений, глядя на свои пленённые запястья. Но тут же не может сдержать улыбку, кажется, искренне восхищённый нахальством, хитростью и что там ещё у зловеще прекрасных русалов в цене. — Я так просто не сдамся, — упрямствует Антон и подхватывает его на руки, направляясь в сторону маяка. — Больше я тебя не потеряю, — через несколько шагов притормаживает, чтобы перехватить поудобнее. Арсений, растеряв где-то по пути все свои возмущения и протесты, вдруг смотрит очень сочувственно и в ответ надевает обруч из своих связанных рук на голову Антона, обнимая за шею, чтобы ему хотя бы немного удобнее было удерживать его вес. Голубая сеть тянется за ними бесконечно длинным шлейфом. — Больше ты меня не бросишь. Больше ты вообще от меня никуда не денешься, ясно тебе? — нарочитая бескомпромиссность и преувеличенная жёсткость в голосе, видимо, призваны уравновесить нарастающее перенапряжение в руках, готовых вот-вот задрожать от усталости. — И куда же ты тащишь меня, несчастный ты мой дурачок? — с щемящей нежностью спрашивает Арсений. — В ванну меня посадишь? Или в аквариум? Так далеко Антон не продумывал. Даже самого обыкновенного вместительного жестяного корыта на маяке нет. Про аквариум и вовсе говорить нечего. — Мне нужна вода, — продолжает Арсений негромко и очень мягко. — Большая вода. Не ванна, не аквариум, не бассейн. Ты ведь и сам понимаешь. Мне же там будет плохо. Антон останавливается, не дойдя несколько метров до крыльца маяка. Руки ноют уже нещадно, и он опускается на ближайший более-менее ровный камень, усадив Арсения себе на колени. — Я не хочу тебя отпускать, — шепчет чуть слышно, потерянно глядя перед собой. — Не могу тебя отпустить. В груди нарастает стеклянный звон бьющейся посуды, жалостливое нытьё расстроенных скрипок, глухое дрожание перетянутой тетивы. — Тш-тш-тшш, — шелестит на ухо Арсений. — Я здес-сь. Я с тобо-ой, — сладостно убаюкивает нараспев, заливая горячей патокой всю эту нестерпимую какофонию. — Держи-и. И Антон обнимает крепче, прижимая его к себе — мокрой тяжестью русалочий хвост обвивается вокруг ног — вкладывается носом в холодную впадинку между плечом и шеей. От Арсения совсем не пахнет рыбой. Только солью, йодом и чем-то неуловимо родным. Пока всё тело чувствует его вес, боль не страшнее осы в янтаре.* * *
Вздрогнув, Антон просыпается под протяжный гул наутофона. Тут же слепнет от яркости лампы, прячет лицо в сгибе локтя. Мягкий стук поворотного механизма перебивается раздражающим воплем сигнальной сирены. С превеликим трудом разлепив глаза, он безуспешно пытается вспомнить, зачем уснул на смотровой площадке и когда умудрился притащить сюда матрас. Что важнее: почему укрывается рыболовной сетью вместо одеяла? Мелкое голубое плетение усыпано серебристыми чешуйками в радужных переливах. В бесчисленных концентрических кругах линзы Френеля дробится и множится мерцающий калейдоскоп ласково улыбающихся Арсениев.
