âme de mon âme

Сначала Келли приснилась вода — тёмная, густая, неподвижная, как космос без звёзд. Она не бурлила и не колыхалась, не отражала свет, просто существовала вокруг неё, плотной, вязкой тишиной, в которой исчезали звуки, мысли и страх. Келли медленно погружалась, будто кто-то осторожно держал её за ноги и тянул, не причиняя боли, не требуя сопротивления. Холод не обжигал, напротив, он был почти ласковым, убаюкивающим. Вода не толкала её, не давила, она принимала, обещала покой, в котором больше не нужно было бороться, держать спину, принимать решения. И в этом покое появился отец. Он стоял где-то по ту сторону темноты, будто за стеклом, за льдом, за временем. Свет вокруг него был мягкий, рассеянный, не слепящий, такой, каким может быть только воспоминание о людях, которых любишь сильнее жизни. Он смотрел на неё спокойно, так же, как смотрел когда-то в детстве, будто всё, что с ней произошло, не имело значения. Будто не было ни боли, ни падения, ни одиночества. — Пап… — выдохнула девушка. Он ничего не сказал. Только едва заметно покачал головой. Не «нет». Не «уходи». Скорее — ещё рано. И тогда вода задрожала, тьма разорвалась, словно плёнка. Келли судорожно вдохнула и проснулась. Резко. Беспощадно. Воздух ворвался в лёгкие грубо, остро, как нож, грудь свело судорогой, в горле засаднило. Сердце колотилось так, словно всё ещё падало куда-то вглубь себя. Пространство долго не собиралось в единое целое, всё плыло, двоилось, шумело в ушах, пока она наконец не поняла, где находится. Челнок. Горький запах крови, металла и влажной одежды висел в воздухе густо, почти осязаемо. Тепло было удушающим. Липким. Келли попыталась пошевелиться, тело отозвалось тяжестью, словно налитое свинцом. Она с трудом открыла глаза. И увидела Беллами. Он сидел напротив, привалившись спиной к стене, и был таким бледным, что на мгновение ей показалось, она всё ещё во сне. Его лицо казалось натянутым, осунувшимся, лоб был мокрым, губы пересохшими, дыхание частым и неглубоким, словно он боялся набрать воздуха больше, чем мог вынести. Нет. Внутри у неё что-то оборвалось. Он тоже заболел. Рядом неловко топтался Мерфи, сжимая кружку с водой, будто не знал, куда деть руки. — Вот… — пробормотал он и шагнул вперёд. Беллами дёрнулся. — Отойди от меня! — резко выбил бокал из его рук, вода разбрызгалась по полу, словно в насмешку над тем, как мало её у них вообще осталось. — Беллами ты болен, ясно? Я пытаюсь помочь.. — Когда я поправлюсь, если ты все еще будешь здесь..  Договорить он не успел, Келли возвысилась над ними, подходя ближе, молча забрала кружку из рук Джона. — Я с ним посижу. Голос звучал тихо, но так, что возражений не предполагал. Мерфи помедлил секунду, потом просто кивнул и отошел к другим. Келли присела рядом с Беллами и поднесла кружку к его губам. Он не спорил. Пил жадно, глотками, захлёбываясь, и она смотрела на него так, будто хотела запомнить каждую деталь, как дрожит его рука, как ходит грудь, как резко он выдыхает между глотками. — Тебе… лучше? — вырвалось у него, когда он наконец остановился. Вопрос был глупым и отчаянным. Как единственная соломинка. — Немного, — честно ответила она. Парень прикрыл глаза, будто от этого стало легче. — Это хорошо… Её ладонь легла ему на щёку. Он был горячим. Слишком. — Ты просто пылаешь… Беллами усмехнулся, коротко, болезненно и тут же закашлялся, согнувшись. Келли поспешно придвинулась ближе, обняла его за плечи, поддерживая. Чувствовала, как он дрожит, не от холода, а от перенапряжения. — Пей. Не делай вид, что ты железный, Блейк. Ты сегодня разваливаешься, как все. Он сделал ещё глоток и, больше не сопротивляясь, позволил себе опереться на неё, уронив голову ей на плечо так, будто не держался из последних сил, а действительно позволял себе быть слабым. — А мне сегодня нельзя… — А мне плевать, — негромко перебила она.  Он замолчал. Так тихо, что она сначала подумала — уснул. Потом выдохнул едва слышно. — Мне страшно… Это признание было не в голосе, в скрежете между словами. В оголённости, которую он никому не позволял. Девушка прижала его к себе крепче. — Мне тоже. — Я всё делаю не так… — прошептал он, уткнувшись ей в шею. — Кричу, ломаю… а потом они падают. А я… я даже не знаю, спасаю ли кого-то вообще. — Ты спасаешь. Просто не так, как в сказках. А так, как умеешь. И этого достаточно. Блейк ровно выдохнул, словно сорвался с высоты и только сейчас понял, что жив. Потом вдруг напрягся, словно вспомнил что-то слишком реальное. — Келл… Она чуть приподняла голову. — Мм? — У нас есть план. Её сердце сжалось. — Беллами… — Нет, послушай, — он перехватил её руку, удержал. — Не такой, как обычно. Не «на авось». Рейвен собрала бомбу. Келли замерла, догадываясь прошептала. — Гидразин.. — Да верно и весь оставшийся порох для патронов. Это наша последняя надежда… Келли закрыла глаза на секунду, и на губах появилась кривая, усталая улыбка. — Жизнь на Ковчеге теперь не кажется такой дерьмовой, правда?  — Согласен. Никогда бы не подумал, что буду по нему скучать. Они сидели рядом, больные, уставшие, живые. Пока где-то за тонкими стенами челнока мир собирался умереть. Беллами ещё какое-то время молчал, прижимаясь к ней лбом, словно в этом простом контакте было больше лекарства, чем во всех чужих настойках и надеждах разом. Его дыхание постепенно выравнивалось, но оставалось тяжёлым, неровным, с редкими, болезненными всхлипами, которые он не осознавал, но она чувствовала каждым своим вдохом. Келли осторожно перебрала пальцами его волосы, влажные от пота, горячие под ладонью. Провела по затылку, не так, как гладят влюблённые в мирное время, а как гладят тех, кого боишься потерять прямо сейчас. — Ты не обязан быть сильным всё время, — прошептала она, так тихо, будто это было что-то постыдное и хрупкое. — Ты имеешь право быть живым… и сломанным… и злым… и напуганным. Всё сразу. Беллами выдохнул неровно, и в этом звуке было столько усталости, что у неё внутри что-то сжалось. — А если я перестану держаться… — пробормотал он. — Если просто лягу и больше не встану? Девушка не ответила сразу. Смотрела на его лицо так близко, что видела каждую тень под глазами, каждую небрежную морщинку у губ, такую несовершенную и такую родную. — Тогда я лягу рядом, — наконец сказала она. — Но ты всё равно встанешь. Потому что ты не умеешь сдаваться. Даже когда хочешь. Он едва заметно улыбнулся, не губами, а чем-то внутри, тем, что у него ещё не отобрали. — Ты всегда знаешь, что сказать… — Я просто… не хочу, чтобы ты переживал это один. Беллами глубоко вдохнул её запах — земля, дым, металл и что-то тёплое, неуловимо человеческое, словно пытался в этом вдохе сохранить её внутри себя. — Если завтра всё кончится… — начал он глухо. Она тут же накрыла его губы пальцами. — Хватит думать об этом, тебе нужно поспать. И он уснул. Не резко, не внезапно, сон накатил, как тёплая волна, медленно утащив его из боли в тишину. Голова тяжело, доверчиво осела у неё на груди. Тело наконец отпустило хватку, мышцы расслабились, дыхание стало ровнее, глубже. Келли не шевелилась. Боялась дышать слишком громко, боялась хоть одним движением вырвать его из этого хрупкого покоя. И впервые за всё это время она тоже позволила себе подумать не о войне. А о том, как страшно было бы проснуться без него. *** Прошло два дня с тех пор, как прогремел взрыв на мосту.  Земляне не появлялись. Ни днём, ни ночью. Ни в утреннем тумане, ни в вечерней синеве, когда лес вокруг лагеря начинал казаться слишком живым и слишком внимательным. Эта тишина не успокаивала, она настораживала, висела в воздухе, как пауза перед выстрелом, как вдох перед тем, как мир снова рухнет. Но время не останавливалось. Лагерь жил дальше, будто делал вид, что умеет быть обычным. Кто-то с рассвета чинил забор, меняя криво вбитые доски на новые. Кто-то тащил из леса свежие брёвна для укреплений. На верёвках колыхалась мокрая одежда, тяжёлая, ещё чужая телу. Из котелков тянуло гарью, жиром, отвратительным и спасительным запахом жизни. Болезнь отступила. Жар ушёл. Дыхание стало ровным. Перестала кружиться голова. Но в теле всё ещё жила слабость — тягучая, неприятная, как напоминание о том, насколько близко она подошла к границе. Келли проснулась одна. В своей палатке, под тонким одеялом, которое больше не пропитывалось потом и лихорадкой. Утренний свет пробивался сквозь полог, тусклый, серый, такой же настороженный, как и всё вокруг. Некоторое время она просто лежала, прислушиваясь к лагерю: отдалённые голоса, треск костра, скрип дерева, чьи-то шаги. Жизнь происходила без неё. И это было странно. Она медленно села, ощущая, как тянет мышцы, как тело нехотя возвращается в реальность, натянула куртку, поправила волосы и вышла наружу. Холодное утро ударило в лицо и одновременно отрезвило. Воздух был острым, влажным, пах дымом и землёй. На краю лагеря ещё догорали ночные костры, над вёдрами с горячей водой поднимался пар, кто-то уже ругался у ящика с инструментами, а кто-то сидел, уткнувшись в кружку, будто пытаясь найти в ней ответы. Келли шла медленно. Тело всё ещё не слушалось до конца, шаги были осторожными, чуть неуверенными, будто она заново училась ходить.  Никто больше не падал на землю, не кашлял кровью, не задыхался у неё на глазах. Но лица стали другими. Кто-то притих. Кто-то, наоборот, стал раздражительно громким. У многих появился взгляд, который не нужно было объяснять. Она это видела, хотя и не искала. Девушка свернула за угол между палатками и увидела коптильню. Темное, закопчённое сооружение, собранное из подручных досок, плёнки и металлолома, сейчас выглядело почти надёжным. Дым поднимался густыми, ленивыми струями, расстилаясь в утреннем воздухе. Внутри уже работала Октавия. Руки у неё были уверенные, быстрые, нож скользил по волокнам мяса, как по воде, без суеты, без лишних движений. Она развешивала тяжёлые куски на верёвках, проверяла огонь, отворачивалась и снова возвращалась к столу, словно находилась на автопилоте, тело работало, пока голова молчала. Какой-то парнишка подкинул в огонь ещё дров, сухих, звонких и сразу внутри стало жарче, воздух тяжело осел на коже. — Не перестарайся с костром, — бросила Октавия, не поднимая головы, — Лучше кинуть туда влажных листьев. Парень, худой и вечно ухмыляющийся, откинулся к стене и прищурился. — Этому тебя твой землянский женишок научил? Блейк медленно выпрямилась. Не резко. Не демонстративно. Просто подняла голову и в её взгляде стало холодно, как перед ударом. Келли, до этого стоявшая у входа, почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось, шагнула вперёд ещё до того, как успела подумать. — Нет, — спокойно сказала она, подходя ближе, вставая рядом с Октавией. — Этому её научил здравый смысл. Редкая вещь для некоторых. Парень хмыкнул. — А ты, значит, эксперт? С койки в профессора? Келли выдержала паузу. Посмотрела на него так внимательно, будто раскладывала по частям. А потом наклонилась чуть ближе. — Ты правда считаешь, что у тебя есть право говорить что-то о ней? — она склонила голову набок. — Забавно. Обычно люди хотя бы что-то из себя представляют, прежде чем открывать рот. Сделала шаг ближе. — А ты пока что… просто шум. Тишина упала резко, как нож. Парень покраснел. — Ты… — Иди отсюда, — произнесла Октавия коротко. — Дров уже хватает. Парень выругался вполголоса и вылетел из коптильни, отодвигая полог так, будто хотел порвать его вместе со злостью. Дым снова медленно разлил тишину. Блейк закрыла глаза и коротко рассмеялась. — Боже, — выдохнула она. — Я тебя обожаю. Келли прижалась плечом к стене. — Я серьёзно собиралась дать ему подзатыльник. — Я серьёзно рассматривала вариант с ножом, — призналась Октавия. Девушки переглянулись и рассмеялись уже нормально, громче, свободнее. Брюнетка протянула Келли кусок вяленого мяса.  — Держи, победителю. Кейн откусила. — На вкус как месть. — С дымком. Они устроились на перевёрнутом ящике, плечо к плечу. — Знаешь, — сказала блондинка, ковыряя ногтем заусенец, — Я вдруг поймала себя на мысли, что хочу… нормальную зиму. Без бега, без смертей. Просто чтобы было холодно, еда и ты где-то рядом, ворчишь. — Я идеально ворчу, — возмутилась Октавия. — Ты орёшь. — Краси-и-иво. И они снова рассмеялись, уже тише, уже теплее, под треск коптильни и запах будущей еды. Хоть что-то в этом мире теперь было нормальным. — Так ты пришла помочь мне? — Октавия повернулась к ней, всё ещё улыбаясь. Келли замялась, сдвинула плечом лямку ремня. — Ну… вообще я собиралась проверить радио. Знаешь, всё это, — оглядела помещение, — Не моя стихия. — Келл, расслабься, — усмехнулась брюнетка, — Я пошутила. Тут и одной тесно. Беги, спасай мир. Долго уговаривать её не пришлось. Келли вышла из коптильни и с наслаждением вдохнула холодный утренний воздух. Он обжёг лёгкие и тут же прояснил голову. Лучше часами ловить мёртвые сигналы из ниоткуда или ковыряется в патронах вместе с Рейвен, чем возиться с мясом и дымом, который въедается под кожу. Когда она вошла в палатку, которую теперь делила с Рейз, то почти сразу заметила: та резко отвернулась от неё и торопливо смахнула со щеки влагу. Слишком поздно. Келли уже увидела. Говорить не хотелось. Утешать ещё меньше. Иногда чужая боль как рыхлая земля: одно неверное слово, и сам провалишься. Но сделать вид, что она ничего не заметила, было ещё хуже. — Рейвен… — Келли подошла к столу с радио и аккуратно оперлась ладонью о край. — Всё нормально? — Да. А что должно быть не так? — брюнетка не подняла головы, продолжая собирать патрон с упрямым, слишком резким усилием, будто хотела сломать его пальцами. — У нас завтра война, если ты не в курсе. И нет времени на… это всё. — Ладно, — Кейн медленно взяла наушники начала крутить ими в руках, выдерживая паузу. — Но ты плакала. Я не слепая. Просто подумала… вдруг могу помочь. Ответ пришёл резко, как выстрел. — Я рассталась с Фином! — выпалила Рейвен, не останавливаясь ни на секунду. — И мне не нужна твоя помощь, ясно? Ты просто не вовремя зашла. Лучше бы перестала слушать эти мертвые помехи и занялась полезным делом! В палатку будто залетела тишина, гулкая, неприятная. Келли не ответила сразу. Только медленно подняла взгляд. — А говоришь, что не нужна помощь… — тихо произнесла она. — Ты аж гремишь изнутри, Рейз. Расскажи. Что случилось на самом деле? Механик долго молчала. Пальцы всё так же скручивали металл, словно это был единственный якорь, удерживающий её от того, чтобы не рассыпаться здесь же, на месте. Глаза смотрели в никуда. А потом она выдохнула. — Я просто… — голос сорвался, и она раздражённо сглотнула. — Я вижу, как он на неё смотрит. На Кларк. И он думает, что я не вижу, но я вижу. — Рейвен наконец прекратила работу и с силой положила патрон на стол. — Он больше не любит меня. Не так, как раньше. Не так, как… нужно. Келли молчала. Не потому что нечего было сказать, а потому что иногда важно дать боли договорить самой. — Знаешь, что самое паршивое? — продолжила девушка хрипло. — Я даже не злюсь на неё. Вот что страшно. Я не могу её ненавидеть. Она хорошая. Она… она настоящая. И это только делает всё ещё хуже. — Рейз криво усмехнулась. — Я проиграла честному сопернику. Прямо как в гребаной драме. Келли медленно присела на край стола рядом, совсем близко, но не касаясь. — Ты ничего не проиграла. Любовь не бой. Тут не бывает победителей. — Ага, — Рейвен фыркнула сквозь слёзы. — Только почему тогда так больно, будто именно меня вышвырнули с поля? — Потому что ты не бумажная. И потому что любила по-настоящему. Это не проходит без синяков. Рейвен закрыла лицо ладонями. — Я не знаю, как теперь с ними говорить.. — Не говори. Пока. Ты не обязана быть сильной каждую минуту этого грёбаного апокалипсиса, — тихо сказала Кейн. — Иногда можно быть просто… живой. — Я ненавижу это слово. — «Живой»? — Да. Келли чуть улыбнулась. — Тогда ненавидь его вместе со мной. Но не делай вид, что тебе не больно. Это хуже, чем любые одичавшие землянe. Рейвен усмехнулась сквозь слёзы. — Ты ужасный утешитель. — Зато честный. Тепло в палатке ещё не успело стать настоящим, а уже сломалось. Крик снаружи не просто прорвал тишину, он вырвал её с корнем. Не один голос, сразу несколько, непохожих друг на друга, но одинаково отчаянных. Они резали утро, которое только-только начинало притворяться нормальным. Девушки переглянулись и одновременно выскочили наружу. Коптильня горела. Не просто подгорала, не тлела, не дымила. Она пылала. Огонь жрал её неторопливо и жадно, как существо, которому наконец-то позволили есть. Доски трещали и разрывались по швам, тонкие металлические скобы краснели, как раскалённые кости под кожей. Плёнка стекала вниз чёрными вязкими каплями и оседала на земле. Дым поднимался тяжёлой шапкой и тут же оседал на людях: в глазах, в горле, в тревоге. Келли на секунду просто застыла, не в силах перевести дыхание. Октавия. Мысль ударила резким током. Паника накрыла ее. Она дёрнулась вперёд. Толпа была плотной, вязкой. Люди кричали, тащили вёдра, спотыкались, роняли, ругались, но для Келли их больше не существовало. Был только этот огонь. И где-то внутри него — Октавия. — Нет. Кто-то схватил её за руку. Нет не кто-то. Беллами. Он буквально выдрал её из движения, удержал, как будто если отпустить хотя бы на секунду, её уже не станет. — Келл! Стой! Голос был не приказом. Страхом. Он держал крепко, до боли, но эта боль была самой правильной на свете. Девушка дёрнулась ещё раз и тут увидела Октавию. Беллами держа ее второй рукой уже усаживал сестру на землю. Ее лицо было перепачкано сажей, в волосах пепел.  — Ты цела? — он склонился к ней, голос сорвался на тревожную хрипоту. Октавия не ответила, только коротко кивнула и уставилась в огонь, как будто он был живым, и она боялась, что он сейчас шагнёт дальше. Келли опустилась рядом, положила руку ей на спину и почувствовала, как всё тело под пальцами ходит ходуном. Живая. Мысль была короткая. Как молитва. В стороне сидел Мерфи. Он тоже был чёрный от копоти, глаза слезились, грудь ходила рвано, будто в ней застрял кусок дыма. Но потом он поднял взгляд. И увидел того парня. — Это все ты виноват! — голос у него сорвался. — Тебе же сказали, что было слишком много дров! — вскочил с места кидаясь на него с кулаками.  Люди встрепенулись. Кто-то рванулся удержать, кто-то наоборот подался вперёд, как будто запах гари окончательно сорвал с людей последние предохранители. Беллами оказался впереди первым. Он не разнимал, он встал стеной. Оттолкнул Мерфи назад резко, почти грубо. — Угомонись! Прибереги силы для землян!  Повисла пауза. Огонь продолжал рушить коптильню, но люди замолчали. Это была тяжёлая тишина, как после удара. Октавия неловко, опираясь на Келли, поднялась. — Там… — прошептала она. — Там была вся еда… Голос не сломался, он просто стал пустым. Беллами медленно оглядел лагерь. Людей. Руки, в копоти. Лица, в страхе. Глаза, в вопросе: «А теперь что?» И вдруг — ничего. Ни плана. Ни слов. Ни спасительной злости. Только осознание, что он снова не знает, как удержать это всё. — Мы не сдохнем из-за мяса, — сказал он наконец тихо, но так, что его услышали все. — Мы пережили ад. Переживём и это. Келли подняла на него взгляд. Он встретился с её глазами, усталыми, живыми, слишком настоящими. Она поняла: ему сейчас не нужен план. Только чтобы кто-то стоял рядом и не падал. Блондинка сделала шаг вперёд. Её слова не были громкими. Но они цепляли. — Мы начнём сначала, — она оглядела людей. — Как всегда. Часть отправится на охоту, остальные продолжат работу здесь. Беллами медленно выпрямился рядом с ней. — Оружие в челноке!  Люди начали шевелиться. Жизнь, странная упрямая штука снова заползала в лагерь. Беллами повернулся к Келли. — Спасибо.. Она ответила улыбкой, маленькой, осторожной, будто проверяла, не сломается ли она под тяжестью дня. И вдруг поймала себя на том, что мир и правда снова крутится. Не обязательно хорошо. Не обязательно справедливо. Но он всё ещё двигался, а значит, они ещё были внутри него, а не под обломками. На охоту она не пошла. Осталась разгребать пепел, обугленные доски, остатки того будущего, которое так легко сгорело сегодня утром. Работали молча, Келли и Октавия почти не говорили. Им и не нужно было. Иногда просто передавали друг другу кружку с водой, иногда смахивали с плеч осадки пепла.  Когда Беллами, Кларк и Финн уходили с остальными из лагеря, Келли не провожала их взглядом специально. Она просто вдруг заметила их уход. И странный холодок прошёлся в груди, как тонкая трещина под кожей. Она не думала: «Если он не вернётся». Она думала: «Когда увижу снова?» И от этого стало только страшнее. К вечеру лагерь будто устал быть краем света. Люди разбрелись по своим местам. Келли занялась тем, что всегда спасало её от мыслей — разбирала то, что ещё можно разобрать. С Монти. Он светился этой редкой, почти неловкой радостью человека, которому дали задачу, а значит, дали повод чувствовать себя нужным. Они вдвоём ковырялись в деталях из упавшего корабля, выкладывали на стол провода, платы, осколки устройств, о назначении которых могли только догадываться. Иногда переговаривались о чем то, посмеиваясь с шуток которые понимают только они. И в эту идиллии вдруг ворвалась Рейвен. Не вошла — влетела, как порыв сухого ветра, что сразу приносит перемены. — Я нашла отличные провода, — выпалила она не отдышавшись. — Они подвешивали ими гамаки, представляете? Как вообще можно было… Брюнетка осеклась, заметив разложенное железо, и уже через секунду была рядом, перебирая детали, как хирург инструменты. — А вы? — быстрый, цепкий взгляд. — Записи, — воодушевлённо отозвался Монти и, не дожидаясь разрешения, наклонился к панели, начал подкручивать регуляторы. — Вот, слушай… Он включил аппаратуру. В палатке повисло шипение. Глухое, липкое, как ненастроенное дыхание. Рейвен слушала сначала с интересом, потом её рот сжался в напряжённую линию. Она скривилась, едва уловимо, когда поняла, что там не слышно ничего кроме помехов, Келли наблюдая за ней усмехнулась.  — Он пытается разобраться в этом уже несколько часов. — Вы что не понимаете? — парень упрямо покачал головой. — В момент аварии их навигация вышла из строя, они пытались её загрузить вручную, а потом… Бум. Как будто что то глушило их сигнал..  — Странно, — наконец выдала Рейз, — А также абсолютно бессмысленно. Отсоедини колонки.  Монти встрепенулся. — Хочешь их разобрать? Но так мы не узнаем почему они раз.. — Нам сейчас нужны не вопросы, а детали, — перебила она мягко, но твёрдо. — Провода. Радио. Всё, что можно разобрать и использовать. Келли даже не сразу поняла, что уже встала. Её рука легла поверх руки Рейвен на корпусе радио, крепко, слишком резко. — Нет. Брюнетка медленно подняла взгляд. — Нет? — Это последнее… — у Кейн пересохло во рту. — Это последнее, что у меня есть. Она не уточнила — последняя надежда. Слова застряли где-то в горле. Рейвен выпрямилась и, не сказав ни слова, включила радио. Тишина. Она была не пустой, она была глухой. Тяжёлой. Келли смотрела в одну точку и чувствовала, как где-то внутри медленно, мучительно оседает что-то большое. Как если бы воздух вышел из груди, но лёгкие забыли, как снова вдохнуть. Рейвен потянулась в карман. Достала нож. Щёлк. Тонкий, сухой звук, как ломающееся ребро. Провода были перерезаны быстро, почти профессионально. Радио замолкло окончательно. На этот раз навсегда. Рейз посмотрела на Келли. В её глазах не было жестокости. Только смертельная усталость. — Там давно никого нет. Ты слушала пустоту. — и еще тише добавила, — Мне жаль. Келли вышла из челнока почти на ощупь, не потому что не видела, а потому что внутри всё было будто в тумане. Воздух лагеря ударил в лицо смесью дыма, сырой земли и это почему-то стало легче, чем дышать в металлической тишине, где только что умерла её последняя ниточка к небу. Ноги понесли сами. Она почти испугалась этого, того, как уверенно и быстро тело знало, куда идти, даже если разум всё ещё мотался где-то между Ковчегом, отцом и разрезанными проводами. Она ничего себе не объясняла, не формулировала вслух, просто шла, лавируя между палатками, мимо людей, которых раньше замечала, а сейчас будто не видела вовсе. Ей нужен был Беллами. Его палатка оказалась на месте, брезент всё так же шуршал от ветра, вход немного перекосился, внутри лежали его вещи в том самом беспорядке, который всегда почему-то казался Келли удивительно живым. Она остановилась на пороге, на секунду позволив себе нелепую, детскую надежду, что он вдруг окажется внутри — усталый, злой, с запахом леса и крови на руках, но живой, здесь, настоящий. Палатка была пуста. В груди неприятно кольнуло, как от разочарования, на которое она не имела права, но всё равно ощущала. Она зашла внутрь, присела на край его кровати и замерла, будто не решаясь двигаться дальше, будто боялась, что это будет выглядеть слишком откровенно даже для пустоты вокруг. Ткань под ладонями была прохладной. Его постель, его запах, слабый, почти выветрившийся, ранящий тем, что он есть. Келли смотрела в землю, на затоптанный пол, на собственные ботинки, покрытые грязью и пеплом, и позволила мыслям наконец догнать себя. Не аккуратно. Не по порядку. А так, как это бывает, навалом, больно, без церемоний. Если Ковчага больше нет… Если она уговаривала мёртвое железо не молчать.. Если отец так и остался только во сне, тёплым призраком, улыбающимся по ту сторону льда… Это не звучало в голове как приговор, скорее как кривое, неуклюжее осознание, которое ещё не успело стать мыслью, но уже стало тяжёлым ощущением в теле, где-то под ключицами. Келли провела ладонями по лицу, будто стирая с себя усталость и грязь сразу, и вдруг поймала себя на странной, почти постыдной мысли, не глобальной, не героической, а пугающе мелкой и личной. Ей было не столько больно, сколько стыдно. От этого признания внутри стало ещё тяжелее. Стыдно, что говорили мало. Стыдно, что не пытались понять. Стыдно, что держала обиду там, где можно было просто быть честной. Стыдно, что если его и правда нет, в её памяти он останется с оттенком недосказанности, а не с чем-то светлым и настоящим. И от этого внутри ныло сильнее, чем от самой мысли о смерти. Не из-за любви в чистом виде, а из-за этого мучительного «поздно», которое так любит настигать именно тогда, когда уже нельзя вернуться и сделать иначе. — Прости… — сорвалось с губ не то жалобно, не то зло, и Келли сама не знала, кому именно это было адресовано — отцу, себе, пустому небу или тому образу, который жил у неё в голове всё это время. Её вдруг пробила почти сердитая мысль: если он и правда погиб, то было нечестно оставить её с этим чувством недосказанности, с этим липким стыдом, который не даёт даже поплакать нормально, потому что плакать вроде бы не за что конкретно, за смерть? нет, она ещё не видела доказательств, не держала в руках обломков, не слышала последнего слова. А за невозможность сказать «мне не всё равно» вот за что по-настоящему. Келли откинулась спиной на его постель и закрыла глаза, чувствуя, как по телу медленно растекается усталость, не физическая, а та, что глубже костей, та, что давит не мышцы, а душу. Хотелось свернуться, исчезнуть хотя бы на час, перестать быть той, кто всё понимает, всё тянет, всё решает. Слёзы подступили, но не полились сразу, она скорее моргала чаще обычного, глотая их вместе с воздухом, не желая устраивать себе трагедию там, где всё ещё оставались сомнения. Это было не отчаяние. Это было состояние, в котором вдруг понимаешь, что жизнь сложнее, чем просто выживание, и больнее, чем просто потеря. Если он действительно ушёл навсегда, она переживёт это. Она знала. Сломается, соберёт себя, научится дышать заново, но переживёт, пока у неё есть этот лагерь, этот дым и эти живые люди, она отказывалась умирать внутри. Даже если иногда было больно дышать. Но если он жив… Мысль была острой, как заноза. Тогда пусть, чёрт побери, возвращается. С грязью. С кровью. С дурным характером. Со всеми своими демонами. Келли сидела на его кровати и ждала, будто если будет ждать достаточно долго, мир обязан будет вернуть ей его, не как чудо, а как должное. Беллами вернулся в лагерь под ночь, усталый, пропахший дымом и сырой листвой, с грязью по колено и плечами, тянущими вниз от измотанности. День выжал его досуха: охота прошла тяжело, добыча скудной, разговоры глухими. Всё в лагере будто жило на паузе между выстрелом и эхом, когда ещё есть звук, но уже нет уверенности, что за ним что-то последует. Он остановился у своей палатки не сразу по привычке, а потому что внутри мелькнуло странное ощущение, не тревога, не предчувствие, а как будто тёплая преграда в груди, которая вдруг сказала без слов: ты сейчас увидишь что-то важное. Откинув полог, Беллами почти по инерции сделал шаг и так же резко остановился. На его кровати сидела Келли. Сначала он не сказал ничего. Просто стоял в проходе, сжимая ремень на плече так, будто боялся пошевелиться и спугнуть её, как сон, к которому не успел привыкнуть. Она была слишком настоящей для видения: с поджатыми ногами, рассыпавшимися волосами, в тишине, которая принадлежала его палатке и теперь ей. Она подняла голову, встретилась с ним взглядом. И Беллами вдруг понял: вот почему весь день не сходила с плеч тяжесть — она была не в теле, а в ней. — Ты… — выдохнул он и замолчал, будто мысли не успели за сердцем. Потом тихо, почти осторожно: — Что случилось? Келли не вскочила, не заулыбалась, не попыталась сделать вид, что всё в порядке. Она просто посмотрела на него так, как смотрят на единственное место, где можно выдохнуть, и это выражение ударило сильнее любого крика. — Рейвен перерезала радио, — сказала она спокойно, почти без интонации, но в этой ровности чувствовалось слишком много сдержанного. — Сказала, что я слушаю пустоту. Беллами опустил рюкзак на землю и подошёл ближе, медленно, будто каждое движение должно было быть не резким, не пугающим. Он сел напротив, так же низко, чтобы не возвышаться над ней, чтобы не быть тем, кто знает лучше, а тем, кто рядом. — А ты что думаешь? Девушка пожала плечами, опустила взгляд, на его руки, на шрамы, на грязь под ногтями, на бинт, сползший с запястья, и сама не заметила, как внутри что-то болезненное сжалось, не от горя, а от облегчения. Беллами был здесь. Настоящий. С дурацкой фразой. С привычным выражением упрямства на лице. С этим невозможным умением быть именно тем, что нужно, даже не стараясь. — Я думаю… что устала ждать. Не ответа, а боли от ожидания. Если там никого нет, значит, надо жить так, будто есть кто-то здесь. Он медленно улыбнулся. — И ты решила начать с меня? Келли тоже усмехнулась, устало и чуть смущённо. — Ты оказался рядом. Это считается. Помедлив, парень потянулся к её ладони. — Смелый выбор. — Самонадеянный, — ответила Кейн и вдруг неожиданно для себя самой переплела его пальцы со своими. Беллами будто не дышал первые пару секунд, словно не хотел нарушить это тихое чудо между ними. Потом осторожно сжал её руку, не крепко, но уверенно. — Ты не обязана быть сильной всё время, — сказал он глухо. — Если вдруг захочешь верить, что всё будет хорошо, верь. Но если перестанет получаться… я тут. Келли посмотрела на него долго, внимательно, словно запоминала. — А если не будет лучше? Он чуть усмехнулся, грустно, но живо. — Тогда хотя бы будет не в одиночку. Это оказалось сильнее любых обещаний. — Договорились.. Беллами первым отвёл взгляд. Поднялся, медленно, словно его тело только сейчас вспомнило, сколько в нём усталости. Потянулся, коротко вдохнул сквозь сжатые зубы и начал расстёгивать куртку. Грубая ткань тихо зашуршала в полумраке палатки. Келли посмотрела на него вопросительно, чуть наклонив голову. — Ты куда? Он бросил на неё быстрый взгляд и уголком губ усмехнулся, не той бравадной усмешкой, к которой все привыкли, а усталой, живой. — Куда… — он повесил куртку на крюк. — Я разве сказал, что куда-то? Подошёл к кровати, сел на край, на секунду опустив голову в ладони. — Я просто… вымотался. Сегодня слишком до черта всего было. Келли встала почти сразу. — Тогда я пойду, — мягко сказала она. — Ты отдохни. Сделала шаг к выходу, аккуратно, будто не хотела разбудить саму тишину в палатке… И вдруг Беллами перехватил её за запястье. Не резко. Не требовательно. Просто не позволил уйти. — Келл. Она обернулась. Его рука всё ещё держала ее, тёплая, живая, настоящая. Он смотрел снизу вверх, и в этом взгляде не было приказа. Только просьба. Та, которую даже не обязательно озвучивать. Но он озвучил. — Останься. Она замерла. Сердце ударило где-то в горле нелепым, глупым, счастливо-болезненным толчком. — Беллами… Он встал, так и не отпуская её руки, и аккуратно снял с неё куртку, как будто это было чем-то важным, почти интимным. Повесил рядом со своей. Потом, чуть поколебавшись, провёл ладонями по её плечам, будто стирая с неё весь день — дым, страх, лишние слова. — Просто полежать, — тихо добавил он. — Обещаю. Ничего страшного не случится, если мы хоть немного… побудем в безопасности. Она искала в себе возражение. Хоть формальное. Хоть слабое. Не нашла. Не хотела.  Кивнула. Блейк первым лёг, отодвинулся, оставляя место рядом. Келли устроилась рядом с ним, неловко, осторожно, всё ещё будто не веря, что можно. Он повернулся к ней и, почти не дыша, притянул ближе. Не жадно, но поспешно. Так, как обнимают то, что боятся потерять. Келли положила голову ему на грудь и услышала, как бьётся его сердце, сильное, неровное, живое. Точно такое же, как её собственное. Беллами провёл рукой по её волосам, медленно, бережно. — Если завтра снова будет ад, — прошептал он, — Пусть сегодня будет… тишина. Она закрыла глаза. — Пусть сегодня будем мы. И он прижал её крепче. За тонкой стенкой палатки жил лагерь, тревожный, уставший, задыхающийся от неизвестности завтрашнего дня. А здесь, под этим старым одеялом, в тепле двух тел, было что-то почти невозможное. Спокойствие. И если бы мир решил рухнуть именно сейчас, он сделал бы это тихо.