âme de mon âme

Келли почти задремала, растворяясь в его присутствии, в ровном стуке чужого сердца под своей щекой, в ощущении плеча под ладонью, которое казалось таким родным. Именно поэтому оклик снаружи, резкий, неловкий и настойчивый прозвучал как трещина в стекле. — Келли?.. Голос был знакомый, до боли. Девушка вздрогнула и тут же открыла глаза. Беллами тоже напрягся, будто сон мгновенно сгорел в нём дотла, сменяясь реальностью, где опасность никогда не спит. — Это Октавия, — прошептала блондинка. Он тихо выдохнул. — Чёрт… Девушка осторожно высвободилась из его объятий и села, накидывая куртку, волосы всё ещё спутанные, лицо хранило след прикосновений. Она чувствовала себя странно уязвимой и одновременно защищённой, как будто часть их хрупкого укрытия осталась внутри неё. Беллами поднялся следом, рука его скользнула по её спине, коротко, почти неосознанно, но так, что от этого жеста внутри всё сжалось. Она открыла полог. И тут же столкнулась взглядом с Октавией. Та сначала просто застыла. Потом взгляд пробежал по подруге, по волосам, по тому, как слишком близко стоял брат за её спиной. И в этом быстром, цепком взгляде не было ни злости, ни удивления в чистом виде, а было понимание, облечённое в лёгкую, почти озорную улыбку. Октавия приподняла бровь и чуть склонила голову набок, будто замечала не тайну, а нечто естественное и давно ожидаемое. Уголки её губ едва заметно дрогнули, в этом мелькнула радость, скрытая, тёплая, сестринская. Ничего вслух она не сказала, но Келли почему-то вдруг ощутила странное облегчение, как будто кто-то молча дал разрешение. — Прости… — выдохнула она растерянно. — Мы… Брюнетка махнула рукой, как если бы отмахивалась от пустяка. — Да ладно вам, я не за этим пришла. И вот тогда в её голосе появилась та нота, из-за которой внутри будто что-то сжалось. — Они не вернулись. Слова упали тяжело. Спокойствие исчезло мгновенно. — Кто? — одновременно спросили Келли и Беллами. — Кларк. Фин. И тот парень… — она наморщила лоб, — Дэн. Тот Беллами, что был рядом с Кейн минуту назад, тёплый, человеческий — исчез. Теперь перед ней стоял лидер. — Сколько прошло? — жёстко спросил он. — Почти два часа, после того как вернулись остальные. — Собираемся. Через несколько минут у костра уже стояли они в пятером — Монти с напряжёнными пальцами, сжимающими винтовку слишком сильно, чем это было нужно, Рейвен с тяжёлым, усталым взглядом, Октавия с привычной собранностью и хрупкой отвагой, спрятанной под иронией, Беллами, прямой, решительный, чужой и родной одновременно, и Келли, ощущающая, как тревога пульсирует в висках. Лагерь за их спинами продолжал жить, словно ничего не случилось, и от этого становилось ещё страшнее, будто реальность издевалась, давая понять, что беда всегда происходит на фоне обычных разговоров и простых дел. Рейвен подошла к Кейн уже перед самым выходом. — Келл.. Та повернулась, в глазах брюнетки не было резкости. Только усталость и что-то ещё.   — Мне жаль, — сказала она тихо, почти буднично, но именно от этого слова прозвучали тяжелее. — За то, что сказала тебе тогда. Про радио. Про Ковчег. Про твою надежду… Я сорвалась. Я не имела права. Келли почувствовала, как в груди что-то болезненно отзывается, не потому что обидно, а потому что это было слишком правдиво. — Ты была злая не на меня, — мягко сказала она. — Ты была злая на мир. И я понимаю это лучше, чем кажется. Рейвен фыркнула коротко, невесело. — Он всё равно не справедливый. — Никогда и не был, — Келли слабо улыбнулась. Беллами обернулся. — Готовы? Пять взглядов сошлись в одном ответе. Дорога за пределы лагеря начиналась с темноты. Лес принял их без шороха, как будто они вошли в чей-то чужой сон. Воздух был влажный, насыщенный запахом гниющих листьев и сырой коры, и от этого дышать казалось тяжелее, чем обычно, словно внутри лёгких тоже поселилась тень. Они разошлись по парам не оговорив это вслух — каждый и так знал, где должен быть. Беллами быстрым взглядом проверил всех, прежде чем уйти вглубь: Келли коротко кивнула ему, Монти нервно натянул ремень рюкзака, Рейвен убрала рацию повыше на плечо, Октавия упрямо стиснула челюсть. Сам он пошёл один. И именно это заставило Келли сжать пальцы сильнее, чем нужно было. Она смотрела ему вслед на долю секунды дольше остальных, ловя ощущение, будто часть её осталась там, между стволами, где исчезла его фигура. — Келл, — тихо окликнул Грин, когда заметил это. — Ты нормально? Она выдохнула и заставила себя отвернуться. — Да. Просто… не люблю, когда он делает вид, что может в одиночку тащить на себе весь мир. Монти улыбнулся уголком губ, но быстро посерьёзнел. Они двинулись вглубь леса, стараясь ступать мягко, не ломая ветки, не шурша листвой. Каждое движение отдавалось напряжением, как натянутая струна внутри них обоих. Келли чувствовала, как её тело работает на опережение, слух улавливает слишком много лишнего, зрение цепляется за каждую тень, сердце колотится быстрее, чем обычно. Она ненавидела это состояние. Когда кажется, что опасность повсюду, но ты не знаешь, где именно. Рация на поясе негромко потрескивала. И вдруг звук изменился. Он был знакомым настолько, что Келли сначала даже не поняла, почему у неё перехватило дыхание. Это был не просто шум. Это был тот самый ритм. Те самые обрывы сигнала. Та же кривая вибрация, будто кто-то говорил сквозь толщу земли. Она остановилась так резко, что Монти едва не врезался в неё. — Ты что…? Но она уже подносила рацию ближе. Сигнал повторился. И теперь сомнений не было. Келли почувствовала, как немеют пальцы. — Монти… — её голос вышел ниже обычного. — Это он. Тот сигнал. Парень сначала не понял, но быстро побледнел. — Нет… этого не может быть… — выдохнул он, мотая головой. — Он же с чёрного ящика. Он мёртвый. — Он не мёртвый, — тихо, упрямо ответила Келли, несмотря на то, что внутри у неё всё дрожало.  Монти дрожащей рукой включил передачу. — Беллами… у нас здесь странный сигнал. Очень похож на тот, что был в обломках корабля. Несколько секунд ответа не было. Сердце начинало стучать быстрее, чем мысли, Кейн поднесла рацию к себе. — Беллами, слышишь меня? И когда он наконец ответил, его голос донёсся сквозь помехи хриплым и напряжённым. — Слышу. Прекратите отвлекаться и держитесь курса. Это может быть просто совпадение. Келли кивнула, будто он мог это видеть. Она хотела сказать что-то ещё. Что ей страшно. Что у неё внутри всё сжимается. Что она чувствует надвигающуюся беду кожей, костями, чем-то глубже разума. Но не успела. В кустах что-то шевельнулось. Не резко. Не громко. А так, как двигается человек, старающийся не быть замеченным. Монти отшатнулся назад. Келли схватила его за руку, и в этот момент из-под зелени шагнули люди. В радиационных костюмах, плотных, закрывающих всё тело, с кислородными масками на лицах. В их движениях было что-то тревожно точное, слишком выверенное, будто они уже сотни раз проделывали одно и то же. — Назад… — выдохнул Монти. — Келли, назад… Они оба попятились. *** Рейвен и Октавия шли медленно, внимательно, почти бесшумно. Когда Октавия уловила слабое движение в кустах, она подняла руку, останавливая Рейвен. Девушки приблизились. И увидели его. Дэн лежал на боку, словно его просто бросили. Лицо было исцарапано, губы в трещинах, глаза пустые, но живые. Блейк опустилась рядом с ним первой. — Эй… — прошептала она, боясь даже говорить громко. — Ты меня слышишь? Он вздрогнул, медленно моргнул. — Я… думал, вы не придёте… Рейз тут же нажала кнопку рации. — Беллами, у нас Дэн. Он жив. Ответ резанул, как нож. — Где остальные? Паренек закашлялся так, что его скрутило, и только потом выдавил. — Земляне… они… забрали их. Рейвен накрыла рот ладонью. Октавия побледнела. Рация снова ожила. — Я иду, — коротко бросил Блейк. Но не пошёл. Он сорвался с места, как будто лес внезапно стал его врагом, как будто каждая ветка цеплялась, каждая тень мешала, каждый шаг отбрасывал назад. Он бежал так, словно от скорости зависела не просто чужая жизнь, а последняя граница между тем, кем он ещё оставался, и тем, кем мог стать через несколько минут. Под ногами хрустели ветки, влажная земля скользила, воздух рвал лёгкие, но он этого почти не чувствовал. Всё тело работало на одной мысли, накрученной на нервы, как на оголённую проволоку. Он выхватил рацию. — Монти. Келли. Возвращайтесь немедленно. Голос прозвучал слишком громко в пустоте между деревьями, но в ответ лес остался таким же равнодушным, каким был всегда. Ни шороха. Ни помех. Ни живого отклика. Он сжал рацию сильнее. — Повторяю. Возвращайтесь. Сейчас же. Снова ничего. Воздух стал гуще. Беллами резко остановился, будто врезался в невидимую стену, и в первый раз за всё это время понял, что у него немеет лицо, словно страх подкрался изнутри и медленно замораживал его. Он сглотнул, с трудом заставляя голос прозвучать мягче, тише, не командиром — человеком. — Келли… — выдохнул он в рацию, будто говорил не в прибор, а ей прямо в ухо. — Ответь мне. И тогда что-то щёлкнуло. Сначала помехи. Как будто сама рация думала, стоит ли впускать этот голос в их реальность. Затем сквозь треск и искры пробился звук, надломленный, злой, сорвавшийся, до боли знакомый. — Белл… Это газ… я… И тишина ударила так резко, словно кто-то вырвал у него воздух вместе с сердцем. Беллами замер так внезапно, что его тело по инерции сделало ещё шаг вперёд, а потом остановилось, совершенно лишённое сил. Он стоял, не веря в то, что услышал, не принимая это, будто если просто замереть достаточно долго, всё можно будет отмотать назад. — Нет… — прошептал он хрипло, и это слово было не протестом, а мольбой. Он ударил по рации ладонью, будто та была живой, будто так можно было заставить её заговорить. — Келл! — его голос сорвался. — Келли, ответь! В ответ лишь сухой, бездушный шорох. Как дыхание мира, для которого одна жизнь не событие. Где-то впереди раздался крик Октавии. Она бежала к нему сквозь деревья, уже чувствуя, что что-то не так, ещё до того, как услышала слова. — Что с ними?! Беллами резко поднял голову и девушка увидела выражение его лица, не панику, не слёзы, не ярость, а пустоту. Ту страшную тишину внутри человека, в котором что-то только что умерло. — Сигнал оборвался.. — выдохнул он, будто язык отказывался подчиняться, — Келли сказала про какой то газ. Октавия побледнела мгновенно. Как будто кровь ушла из лица, оставив только страх. — Я иду за ними. Шагнула вперёд, не думая, не слушая, не желая ничего понимать, кроме одного простого правила — её Келл где-то там, и если понадобится, она будет грызть землю зубами, лишь бы добраться. Но чья-то рука поймала её за запястье. Рейвен. — Нет, — сказала она жёстко, глядя ей прямо в глаза. — Ты туда сейчас пойдёшь и мы потеряем ещё одного человека. — Пусти меня! — выкрикнула Октавия, вырываясь. — Она моя семья! — Именно поэтому ты туда не полезешь, — Рейз не повысила голос, но в нём была такая сила, что он не нуждался в крике. — Ты нужна живой. Ты понимаешь меня? Живой! Октавия дрожала всей собой, как натянутая струна, готовая лопнуть. Губы её побелели от бессилия, а глаза наполнились чем-то страшнее слёз, осознанием, что она не может просто взять и побежать за ней. Беллами стоял рядом, всё ещё сжимая рацию так, будто хотел раздавить её в ладони, уничтожить как вещь, которая посмела принести это в его мир. В нём поднималась ярость. Глухая. Чёрная. Без слов. Ярость, у которой было имя. Келли. И если кто-то посмел её тронуть, если хоть кто-то позволил себе дотянуться до неё не с заботой, не с любовью, не с правом… Он не договорил мысль. Потому что она бы сделала из него не человека. А оружие. *** Один из людей поднял устройство, похожее на баллон. Монти выкрикнул. — Беги! Она рванулась, не думая, инстинктивно, как зверёк, который понимает, что шансов почти нет. Грохот сердца в ушах заглушал всё. Шипение показалось слишком громким в этой тишине. Газ вырвался густым облаком и застыл между деревьями, молочным, чужим, пугающе спокойным. Келли вдохнула и тут же согнулась от резкой, обжигающей боли в груди. Горло сжалось, лёгкие будто налились свинцом. — Монти!.. — попыталась крикнуть она, но из горла вырвался только сорванный хрип. Рация всё ещё была прижата к её груди. Последним усилием воли она нажала кнопку. — Беллами… — прошептала она, почти не слыша себя, — Это газ… я…не могу двигаться.. Слёзы сами потекли из глаз. Перед мысленным взором всплыло его лицо. Его руки. Его палатка. Его голос, когда он говорил её имя слишком тихо, будто боялся спугнуть. И вдруг, Октавия. Её резкая усмешка. Её взгляд. Её страх, который она всегда прятала под дерзостью. Келли вдруг по-настоящему испугалась не за себя. А за них. За то, что Беллами не выдержит. За то, что Октавия сломается. За то, что если они не вернутся, они не будут просто «пропавшими». Они станут пустотой в чьей-то груди. Она попыталась сделать ещё вдох. Ноги внезапно перестали её держать. Земля встретила её лоб. Холодно. Жёстко. Сквозь мутную пелену она увидела, как Монти падает рядом. Чужие руки подхватили её, и последнее, что она почувствовала, не страх, а безумное, разрывающее чувство незавершённости. Она хотела так много сказать Беллами. Хотела ещё раз увидеть, как Октавия закатывает глаза. Хотела вернуться в лагерь, но потом мир исчез. *** Келли пришла в себя не сразу, сначала проснулось тело, а уже потом сознание догнало его, словно запоздавший пассажир, бежавший за уходящим поездом. Ощущение было странное, вязкое, будто её вытащили из слишком глубокой воды: в голове шумело, язык казался чужим, а веки весили так много, что открыть их стоило усилия воли. Когда ей это удалось, первое, что ударило по глазам, был белый цвет. Он был не просто светлым, он был ослепительным. Стены, потолок, простыня под ней. Даже свет, падающий сверху, казался неестественно стерильным, лишённым тёплого оттенка. Он не грел — он обнажал. Келли моргнула несколько раз, чувствуя, как глаза начинают слезиться, и только тогда осознала, что лежит. На кровати. Слишком аккуратной, слишком мягкой. Под её пальцами ткань была гладкой, не походной, не жёсткой, не пахнущей дымом и потом лагеря, а чистой до пугающего ощущения новизны. Она медленно пошевелила рукой и тут же почувствовала лёгкое натяжение. Катетер. Тонкая прозрачная трубка уходила от её запястья к стойке рядом с кроватью, где в идеально прозрачной капельнице лениво стекала жидкость. Звук был тихий, почти убаюкивающий, редкое, равномерное «кап… кап… кап…», будто кто-то отсчитывал секунды чужой жизни. Келли резко села. Голова тут же закружилась, комната накренилась, как палуба в шторм, и в ушах на мгновение зазвенело. Но болью это не было, скорее, слабостью. Той самой, что приходит, когда тело уже не в опасности, а разум всё ещё цепляется за адреналин. Она опустила взгляд на себя. На ней был больничный халат, белый, слишком тонкий, пахнущий чем-то металлическим и химическим. Кожа под ним была тёплой, чистой до странности. Не было привычного ощущения грязи, пыли, крови под ногтями. Её руки ещё вчера покрытые ссадинами, мелкими ожогами, царапинами от веток, теперь выглядели так, будто их аккуратно отмыли, обработали, словно она была не пленницей, а пациентом. Она медленно провела ладонью по плечу. Гладкая кожа. Обработанные раны. Пластыри. Ни грязи. Ни боли. И от этого стало не легче, стало холоднее. Внутри что-то остро кольнуло. Это неправильно. Чистота здесь была не утешением. Она была угрозой. Осознание пришло рывком, неприятным, как ледяная вода: с ней что-то делали. Не лечили, слишком уж всё вокруг было не по-доброму стерильно. Очищали. Готовили. Как мясо перед разделкой. Келли резко посмотрела на катетер, как на змею, впившуюся под кожу. Мысль о том, что в её вену что-то вливается без её согласия, вызвала животный, горячий страх, такой сильный, что разум на мгновение погрузился в туман. Она не думая выдернула иглу. Резкая боль отдалась в руку, коротко, но ясно, как напоминание, что она всё ещё живая. Алой точкой на коже выступила кровь, и Келли машинально прижала к месту ладонь, чувствуя, как бьётся пульс под пальцами слишком быстро, слишком громко. Девушка спустила ноги с кровати. Пол был холодным. Слишком ровным. Слишком настоящим. Её колени слегка подогнулись, но она упрямо выпрямилась, словно только так могла доказать себе, что это не сон и не иллюзия. Всё внутри кричало, чтобы она не стояла на месте. Не здесь. Не в этом белом аду. Келли медленно начала осматриваться. Комната была почти пустой. Та же стерильная белизна, такие же гладкие стены, ни одного окна. Только дверь без ручки, будто это было не помещение, а контейнер. И именно в этот момент её догнала мысль. Поиски Кларк и Фина. Странный сигнал. Газ. Беллами. Октавия. Всё обрушилось разом, будто кто-то распахнул внутри неё дверь, и оттуда хлынула ледяная вода. Грудь сжало так, что стало трудно дышать. Келли прижала ладонь к груди, словно могла удержать рвущиеся наружу чувства физически. Где она? Что с Монти? Слышал ли Беллами её последнее слово? Тишина комнаты вдруг стала не просто тишиной — угрозой. Она давила со всех сторон, как вакуум, и от этого хотелось кричать, лишь бы убедиться, что у неё всё ещё есть голос. Она сделала шаг к двери. Затем второй. Сердце билось в ушах гулко и тревожно. Нутро подсказывало, это место не собиралось отпускать её добровольно. Кейн осторожно наклонилась к маленькому круглому окошку в двери. Стекло было холодным, неприятно отозвалось в коже. Коридор по ту сторону оказался таким же до блевоты белым, ровные стены, одинаковый свет, ни единой тени, где можно было бы спрятать взгляд. Прямо напротив была такая же дверь. В её окне она различила силуэт, кто-то лежал на кровати. Тёмные волосы расползались по подушке чёрным пятном. Сердце пропустило удар. Монти?.. Её пальцы сжались на краю двери так сильно, что побелели костяшки. В горле першило от сухого, жгучего страха. Она хотела постучать, закричать, ударить дверь ногами, убедиться, что он жив, что это он, что она не одна в этом стерильном аду. И именно в этот момент пространство наполнил звук. Чёткий. Ровный. Посторонний. Цок-цок. Каблуки. Келли дёрнулась и шарахнулась назад как от удара. Ещё раз метнулась взглядом в окно, машинально запоминая коридор, направление. И увидела её. Женщина шла уверенно, не спеша. В руках папка. На ней врачебный халат поверх обычной одежды. Очки сидели ровно, аккуратно, будто мир за стеклом был всего лишь рабочим пространством, а не местом, где чужие жизни лежат на холодных кроватях. У Келли внутри что-то щёлкнуло. Паника отступила. Осталась ярость. Она обернулась в поисках хоть чего-то, чем можно было бы защищаться, и взгляд упал на зеркало. Сначала она просто хотела увидеть, что находится в комнате. Но отражение остановило её сильнее любой опасности. Келли смотрела на себя как на чужую. В лагере не было зеркал. Был грязный металл обломков, мутная вода, иногда собственное отражение в лезвии ножа или в чьих-то тёмных зрачках. Но не так. Не полностью. Не честно. А теперь оно было перед ней, чистое, ровное, без искажений, без права спрятаться. Она шагнула ближе, почти не дыша. Из зеркала смотрела девушка с заострившимися скулами и потускневшими глазами. Кожа была слишком бледной, будто из неё высосали цвет, губы — сухими и треснувшими. Под глазами залегли тени, которых она не помнила у себя раньше. Волосы хоть и были до чиста вымыты, все равно выглядели не так. Она провела пальцами по лицу будто проверяла, настоящее ли оно. Внутри вспыхнуло странное, горькое чувство: стыд вперемешку с неверием. Ей казалось, что она помнит себя другой. Сильной. Быстрой. Живой. А сейчас в отражении стоял кто-то вытянутый болью, кем-то переделанный для чужих нужд, лишённый прежней резкости и наглости. — Это не я… — прошептала она почти беззвучно. Но отражение не спорило. И от этого стало страшнее, чем от любых стен. Тогда пришло другое чувство — злость. Не горячая, не взрывная. Тяжёлая и холодная, как камень в груди. Она сжала челюсти так сильно, что заболели зубы, и, не позволяя больше себе смотреть, ударила по зеркалу кулаком. Стекло взорвалось резким звоном, разлетелось паутиной трещин, осыпалось вниз. Боль полоснула по руке, но она встретила её безразлично, машинально выхватывая самый длинный осколок, пока кровь стекала по пальцам. Плевать. Куда хуже было увидеть себя такой. Она прижалась к стене рядом с дверью, затаившись, как зверёныш в западне. Шум шагов приближался, становился отчётливей, реальней. Её дыхание сбилось, в висках стучали молотки, всё тело дрожало не от страха, от готовности рваться. Щёлкнул замок. Дверь открылась. Женщина вошла быстро, привычным движением, бросив взгляд на кровать… и замерла. Пусто. Она инстинктивно повернулась к выходу, но было слишком поздно. Келли рванулась вперёд всем телом, ударив её в спину, одной рукой схватила за ворот халата, второй приставила осколок к горлу так резко, что женщина ахнула от неожиданности и боли. — Закричишь умрёшь, — прошептала Келли ей в ухо, почти ласково, почти нежно. — И поверь, я сейчас не в том настроении, чтобы промахнуться. Осколок дрожал у её шеи, но не от слабости, от ярости. Брюнетка замерла. Руки её медленно поднялись вверх, папка упала на пол с глухим хлопком. — Послушай… — начала она дрожащим голосом. — Нет. Это ты послушай, — прижалась Келли ближе, чувствуя под пальцами напряжённые мышцы чужой шеи, биение чужой жизни. — Где я? Женщина сглотнула. — Вы в медицинском корпусе… Кейн резко прижала осколок чуть сильнее, тонкая линия крови тут же выступила на коже. — Где. Я. — Прошу успокойся, — прошептала та, задыхаясь. — Ты в безопасности… — Не ври, — прошипела девушка, и её голос сорвался на звериный, тихий рык. — Где мой друг? Тот парень в соседней комнате, это он? Глаза женщины дрогнули. Келли почувствовала это движение быстрее, чем смогла бы объяснить. — Ты знаешь. Говори. — Я… я не могу сказать… — дыхание у той сбилось. — Мне запрещено… — Тогда ты мне не нужна, — прошептала Келли, и осколок неприятно впился в кожу. — Подожди! — женщина задохнулась. — Пожалуйста… ты не понимаешь… — Я прекрасно понимаю одно, — блондинка наклонилась ближе, её губы почти касались уха работницы. — Меня украли. Моего друга украли. И если ты сейчас не начнёшь говорить, я перестану быть вежливой. Тишина давила. Где-то в вентиляции шипел воздух, над их головами гудели лампы, и всё это вдруг стало фоном для одного-единственного выбора. Женщина вздрогнула и закрыла глаза. — Он жив, — выдавила она наконец. И это слово было как удар током по груди Келли. Жив. Она сжала глаза на долю секунды, вдыхая судорожно, глубоко, будто впервые за всё это время позволила лёгким работать по-настоящему. — Что вы делаете с нами? Женщина судорожно втянула воздух. — Вы были заражены… мы должны были провести очистку… необходимые процедуры… — Очистку от чего? — голос Келли стал ниже, опаснее. — Говори по-человечески. — От радиации, — выдавила женщина, и в этом слове звучало нечто большее, чем просто диагноз. — Келли, у тебя идет кровь!  Имя ударило сильнее, чем любое признание. Блондинка рывком свела брови и сильнее вжала стекло в мягкую кожу под челюстью, чувствуя, как дрожь проходит по телу женщины. — Откуда ты знаешь моё имя? — сорвалась она. — Кто вы такие?! Сколько вас здесь?!  Голос дрогнул, но она даже не попыталась это скрыть, злость уже не помещалась внутри, она вырывалась наружу, обжигая, срывая дыхание. — Отвечай! Женщина зажмурилась так крепко, будто пыталась исчезнуть. Губы её дрогнули, но слов не последовало. И именно тогда всё рухнуло. Дверь распахнулась слишком резко и слишком громко для надежды. Кто-то закричал. Чьи-то шаги слишком быстрыми ударами врезались в пол. В палату ввалились люди в униформе, похожей на охранную и реальность рассыпалась окончательно. Келли не успела даже обернуться. Её грубо скрутили, выбивая стекло из пальцев. Щека больно врезалось в холодный пол, воздух выбило из груди так резко, что на секунду мир потонул в тумане.  Она извивалась, брыкалась, кусалась, как дикая кошка, не желающая возвращаться в клетку, но их было слишком много. — Уберите её! — закричала женщина над самым ухом. Келли потащили по коридору, не позволяя даже поднять голову. Её босые ступни скользили по холодному полу, плечи бились о чужие ноги, сердце колотилось так отчаянно, будто пыталось проломить рёбра и вырваться наружу. Она не знала, куда её ведут, но знала, что не позволит оставить это так. Дорога вдруг оборвалась лифтом, металлической клеткой, где воздух был слишком стерильным и слишком тесным. Когда двери закрылись, у неё возникло отчаянное чувство, будто её закатывают в гроб, пока она ещё дышит. Лифт дёрнулся вверх, и это движение скрутило желудок узлом, будто не просто менялся этаж, а от неё отрывали последнее, что связывало с землёй, с лесом, с Беллами. Беллами. Имя ударило в голову, как пульс в виски, и она стиснула зубы, борясь с желанием закричать. После лифта её снова потащили по коридору, такому же бездушному, но уже с другим освещением, желтоватым, усталым, будто лампы знали, что мир тут не спасают, а только имитируют. Наконец, дверь распахнулась, и Келли практически швырнули в помещение, которое напоминало больничную палату, но совсем не ту, где она очнулась. Здесь не резало глаза ослепительной белизной, и воздух был тяжелее, насыщен запахом лекарств, металла и усталости. Вдоль стен стояли ряды коек, слишком аккуратных для реальности, и при этом пугающе пустых. Её пристегнули к кровати наручниками, холодный металл сомкнулся на запястьях, будто ставя точку вместо вопросительного знака. Когда шаги стихли, Келли осталась одна, сидя на слишком ровной постели, с руками, превращёнными в собственные тюрьмы. Мысли обрушились лавиной. Что же это за место. Зачем она им. Что сейчас происходит в лагере. Грудь болезненно сжалась, и Келли зажмурилась, пытаясь удержать слёзы, потому что здесь, в этих стерильных стенах, слабость была роскошью, которую она себе позволить не могла. Через какое-то время дверь снова открылась. На этот раз вошли трое. Сначала она увидела пожилого мужчину с цепким, слишком внимательным взглядом. Его странный пиджак словно из другого мира не подходил к этим стенам так же, как не подходила его нарочито мягкая походка. За ним вошла женщина, та самая, которой она недавно угрожала осколком и от одного только её вида в груди Келли вспыхнула ярость. Следом мелькнула молоденькая девчонка в медицинском халате, которая избегала смотреть ей в глаза и тут же занялась её изрезанной рукой. — Здравствуй, Келли, — чуть охрипшим голосом произнёс мужчина, приближаясь. — Прошу прощения за столь… жёсткое начало. Но твоё поведение оставляет желать лучшего. Должно быть, ты переняла многое у дикарей. Келли подняла взгляд и медленно, с холодной яростью посмотрела прямо на него. — Кто вы черт возьми такие? — выдохнула она сквозь зубы, и в этом голосе не было ни капли покорности. Мужчина улыбнулся, вежливо, отточенно, почти ласково. — Данте Уоллес, — представился он, протягивая ей руку, будто они находились на светском приёме, а не в комнате, где человека пристёгивают к кровати наручниками. Кейн демонстративно не шевельнулась. Тишина между ними натянулась, как струна. — Где мои вещи? — спросила она, намеренно игнорируя его жест. — Мы не можем хранить заражённые предметы, — ответил он так, словно зачитывал инструкцию по эксплуатации. — Наш протокол строг. Здесь, в горе Уэзер, мы не рискуем. Гора Уэзер. Слова вдруг выстроились в логическую цепочку, от которой у неё заледенели пальцы. Бункер в который когда то они должны были попасть.  Сознание накрыло её, как ледяная вода. Пока они гнили на Земле, умирали, сбегали, дрались за глоток воздуха и клочок жизни, кто-то здесь… жил. Чисто. Тепло. За бетонными стенами. Мужчина говорил что-то ещё, но слова проходили мимо, как шум за стеклом. — Вы схватили только нас с Монти? — вырвалось у неё резко. — Пока да, — кивнул Уоллес почти довольным тоном. — Завтра мы отправим ещё одну группу. За остальными. Но Келли, ты все не правильно поняла, мы спасли вас.. Её внутренности сжались так, словно кто-то сомкнул на них кулак. — Тогда вы не будете против, если мы просто уйдём? — негромко, почти спокойно спросила она. Данте нахмурился, но тут же снова натянул свою улыбку. — Куда, дорогая? Там дикари. Опасность. Смерть. Здесь, безопасность. Очень скоро все твои люди будут рядом. Он говорил это как утешение, но для неё это звучало как приговор. Она не верила ни единому слову. Слишком гладко. Слишком чисто. Слишком правильно. — Я хочу увидеть Монти, — потребовала она. — Конечно, — покладисто согласился мужчина и жестом велел кому-то за дверью зайти. Через мгновение в палату вкатили небольшой шкаф на колёсиках. Когда его распахнули, Келли на секунду даже растерялась. Внутри висели платья, несколько пар туфель, аккуратно разложенные украшения. Всё, о чём мечтала бы любая девушка в другом мире. Но не она. Блондинка смотрела на эти вещи, и чувствовала не желание, а отвращение. Как будто ей предлагали надеть чью-то чужую жизнь, забыв свою. Она не заметила, как щёлкнули замки на запястьях. — Переоденься и выходи к нам, — улыбнулся мужчина перед тем, как выйти. Дверь закрылась, оставляя её наедине с медсестрой и целым шкафом лживой заботы. Келли медленно выдохнула. И в этом не было благодарности. Там была только злость. И решимость выжить. Она долго стояла перед открытым шкафом, будто это был не просто ряд аккуратно развешенных вещей, а портал в какую-то чужую, фальшивую версию её самой, туда, где чистые платья важнее людей, а блеск стеклянных украшений заменяет кровь на руках и грязь под ногтями. Пальцы скользили по тканям, мягким и почти невесомым, и от этого прикосновения внутри поднималось раздражение, потому что всё это было слишком неправильным для мира, в котором она жила последний месяц. Отыскала платье не сразу. Оно висело чуть в стороне, скромнее остальных, без вычурных рюшей и дешёвого лоска. Тёмное, глубокого синего цвета, простое по крою, но каким-то странным образом честное, с длинными рукавами, мягкой тканью и линией талии, которая не давила, а подчёркивала. Это платье не пыталось сделать из неё кого-то другого. Оно просто принимало её такой, какой она была. Келли сняла больничный халат быстро и почти резко, будто это была не ткань, а что-то, что жгло кожу. Под ним не оказалось ни бинтов, ни белья, ничего. Только она сама. Только её тело, которое ещё недавно принадлежало лесу, холоду, боли, бегству, а теперь стояло здесь, под ровным белым светом, как чужое. Она выглядела слишком чистой и слишком сломанной одновременно, словно её пытались выстирать от самой жизни.  Девушка подняла взгляд на зеркало и не узнала себя сразу. Ключицы выступали резче, чем раньше. Плечи казались уже, чем она их помнила. Талия тонкой не из-за красоты, а из-за пустоты, из-за того, что тело научилось экономить на самом необходимом.  Провела ладонью по рёбрам, и от этого прикосновения внутри что-то болезненно сжалось. Синяки разбросанные по всему телу не исчезли казалось с первого дня приземления на Землю. Ссадины на бёдрах. Тонкие линии шрамов, которые она даже не помнила, когда получила. Тело выглядело пережившим слишком многое. Здесь, в этом зеркале, на неё смотрел не кто-то слабый. На неё смотрела та, кто выжил, тогда как многие не смогли. Она потянулась к шкафу, взяла тонкое бельё и надела его медленно, почти машинально, не ради приличий, а как последний рубеж между собой и этим пугающе чужим пространством. Бюстгальтера не оказалось. Келли задержала дыхание, усмехнулась себе в отражении, горько, устало и больше не стала искать. Ей было всё равно. Ей больше ни до чего не было дела, кроме правды. Платье она надела уже собраннее. Ткань мягко скользнула по плечам, скрывая синяки, закрывая рёбра, возвращая ей хоть какое-то подобие формы. Оно не делало её другой, но позволяло снова чувствовать границу между телом и миром. Келли выдохнула и только тогда позволила себе отвернуться от зеркала. В этот момент в груди что-то кольнуло. Не нежность. Тоска. Такая, от которой хочется не плакать, а ломать. Когда она наклонилась, чтобы открыть нижнюю часть шкафа, оттуда выпали туфли на тонких шпильках, лакированные, глянцевые, почти издевательски красивые. Она с раздражением откинула их ногой в сторону, словно мусор, и, не задумываясь, начала копаться дальше. И нашла. Пара кед. Потёртых, простых, почти обычных. Она взяла их в руки с тем уважением, с каким берут оружие. Быстро натянула, чувствуя, как знакомая тяжесть шнурков на пальцах возвращает её в реальность. Как будто вместе с этой обувью к ней обратно в тело прошивалась память о лесных тропах, крови, костре и бегстве. — А у вас тут как, — бросила она, не глядя на медсестру, делая вид, что разговор обычный, почти бытовой, — Всех в платья рядите или это только для особо ценных экспонатов? Медсестра не ответила. Только молча подошла ближе и встала за её спиной. Келли почувствовала её присутствие не по шагам, а по тому, как воздух будто стал плотнее. Девушка помогла застегнуть молнию на платье аккуратно, почти нежно, стараясь не зацепить кожу. Прикосновения были осторожные, профессиональные, и в них не было ни агрессии, ни тепла, только работа. Когда дверь за ней закрылась, на Келли почти физически навалился звук. Гул был ровный, тяжёлый, механический, словно где-то под землёй билось огромное металлическое сердце. От этого вибрировали стены, воздух будто дрожал. Она нахмурилась, машинально посмотрела на потолок, словно надеясь увидеть источник шума. Данте подошёл ближе, внимательно наблюдая за её реакцией, как за экспериментом. — Ты же инженер, Келли, — произнёс он с вежливым интересом. — Как думаешь, что это? Она задержала дыхание, прислушалась, позволила гулу пройти сквозь себя, разложиться на ритмы, на частоты, на знакомую логическую схему. — Гидростанция, — ответила девушка без колебаний. — Вы построены над рекой. Турбины ниже уровня жилых отсеков, поэтому звук идёт вверх. У вас автономное питание, гидропоника, фильтрация воды, замкнутый цикл. Всё слишком… продумано, — повернула голову в его сторону. — Но я не понимаю другого. Зачем вы остаетесь здесь, если поверхность уже пригодна для жизни? Мужчина двинулся по коридору, жестом приглашая следовать за собой. Белые стены скользили мимо, равнодушные и отрешенные. — Земля не приспособлена для нас, — спокойно пояснил он. — Забавно, — выдохнула Келли с кривой усмешкой. — «Дикари» с этим как-то справились. Уоллес улыбнулся едва заметно, не обидой, а скорее снисхождением. — Сработал естественный отбор. Те, кто смог адаптироваться к радиации, передали это потомкам. Мы же… — он сделал короткую паузу, — …Все эти годы оставались в стерильной среде. Защищённые и, в этом смысле, обречённые. Блондика нахмурилась, в груди вдруг неприятно кольнуло понимание. — Но мы тоже выживали снаружи, — произнесла она медленно. — Мы… подверглись воздействию. Солнечная радиация… Данте остановился у лифта и повернулся к ней уже с неподдельным интересом. — Именно. Уровень излучения в космосе выше. Ваше ДНК изменилось. Вы оказались даже выносливее землян. Двери лифта разъехались с мягким шипением. — Если честно… — добавил он, заходя внутрь, — Наши учёные были в восторге. Если бы не это, вы всё ещё находились бы под карантином. Столовая оказалась неожиданно тёплой. Не по температуре, по ощущению. Здесь был мягкий, золотистый свет, длинные столы, запах еды, настоящей. Это место тянуло в себя, как иллюзия дома. И потом Келли увидела его. Монти сидел за столом, съёжившись непривычно тихо, с чашкой в руках, словно боялся расплескать не напиток — себя. Когда он поднял голову и увидел её, его лицо изменилось мгновенно. Он вскочил так резко, что стул упал. — Келли?! Она не думала, просто бросилась к нему. Столы, люди, свет, чужие лица, всё отступило, когда Грин сжал её в объятиях, и Келли уткнулась лбом ему в плечо, задыхаясь от того, как внезапно стало можно дышать по-настоящему. Он был тёплый. Живой. Реальный. Её руки вцепились в ткань его рубашки так, будто если отпустить, этот мир снова станет ненастоящим. И где-то глубоко внутри что-то надломилось и одновременно срослось. Запах дыма, металла, чего-то знакомого, запах лагеря, леса, сырости, жизни ударил в память сильнее любого крика. Она поняла с пугающей ясностью: ей не нужен был этот чистый зал, ей нужен был их лес, их грязь, их огонь, их холодные ночи у костра. И плевать что там было страшно, что опасность поджидала на каждом шагу, это было её. Ребята отстранились не сразу. Монти всё ещё держал её за плечи, изучая лицо, будто проверяя, не исчезнет ли она, если моргнуть. — Ты здесь… — выдохнул он ей в волосы, почти срываясь. — Ты настоящая… чёрт, я думал, мне просто снится очередной кошмар. — Если это сон, — глухо ответила она, — То давай спать дальше. Я не против. Парень тихо хмыкнул в ответ, звук вышел неровным, почти болезненным, но это была улыбка, пусть и сквозь страх. Он осторожно отстранился, держа её за плечи. И тут его взгляд скользнул вниз. По платью. По чужой ткани. По тому, как непривычно она в этом выглядела. Бровь у него слегка дёрнулась. — Черт, тебе идёт. Келли не удержалась и усмехнулась, чувствуя, как странное облегчение разливается по телу.  — Значит, я могу быть одновременно дикаркой и выглядеть прилично? — поддразнила она, играя с ним привычной дружеской ноткой. — Ни одно платье не отнимет тебя от нутра — ответил Монти с иронией, чуть усмехнувшись.  Келли сглотнула и вдруг поняла, что именно этого и не хватало, чтобы кто-то видел в ней не «пациента», не «спасенного ребенка», а её саму. — Это мой особый талант. Они наконец сели за стол, не отпуская друг друга слишком далеко взглядами. И именно в этот момент Уоллес, словно тень, возник рядом. — Рад видеть, что вы воссоединились, — сказал он мягко. — Поешьте. Вам это нужно. Он скользнул по ним взглядом, цепким, оценивающим, как будто считал удары сердца. А потом ушёл. И за его спиной осталось не тепло. А пустота. Монти первым нарушил молчание. — Здесь… слишком хорошо, чтобы быть правдой. Келли медленно кивнула. — Я думала, что сойду с ума, если не увижу кого-то своего, — она посмотрела на него и добавила тише, — Ты выглядишь как кусок дома, который зашёл не в ту дверь. Он криво усмехнулся. — А ты выглядишь так, будто тебя выстирали. Девушка слабо улыбнулась, но глаза остались серьёзными. — Они говорят, что это спасение, но разве люди, которые спасают, запирают двери?  Он поднял на неё взгляд. — Ты им не веришь? Она ответила не сразу. — Я верю только тому, что это место не моё. Монти тихо выдохнул, словно с неё сняли тяжёлый груз. — Тогда мы одного мнения. Келли протянул руку через стол, Монти молча сжал ее в ответ.  — Нужно выбираться отсюда, — шепнула она. И в этом жесте было больше силы, чем во всех идеальных стенах вокруг.