пятый этаж: дни до рассвета

Улица. Тихо. 
Слишком тихо, будто город затаил дыхание. Я иду домой с пустыми руками. Сегодняшняя вылазка снова закончилась ничем — ни еды, ни воды, ни хоть какого-то шанса. Только холод в пальцах и гул в голове. Сейчас вечер, примерно пол восьмого. Октябрь. Солнце садится рано, но пока не совсем темно — серый свет тянется между домами, расползаясь по тротуарам, как туман. Воздух влажный, пахнет гнилью и ржавчиной. На улице ни души. Ни живой, ни мёртвой — пока. Иногда мне кажется, что я единственный, кто ещё дышит. Произошло всё зимой. Не знаю, как началось. Никто не знал. Сначала говорили — вирус, потом — массовое безумие. Но всё это не имело значения, когда мы впустили соседей. Я помню только крики, и как мама… уже не мама… вцепилась мне в ногу. Я спасся случайно. Зеркало и складной нож — странное сочетание для спасения, но именно они оставили меня в живых. Когда зеркало рухнуло на пол, осколки ослепили тех, кто ломился ко мне. У меня было всего несколько секунд — и я использовал их. Потом, когда интернет ещё дышал, я узнал: люди умирали и вставали снова. Без сознания, без памяти. Только голод. Голод до всего живого. С тех пор я не верю в утро. Есть только вечер и ночь. И шаги, которые иногда слышны за спиной — но не живых. С момента краха цивилизации я никуда не уходил.
 Мы с семьёй жили на верхнем этаже малоквартирного дома — старого, с облупленными стенами и длинными коридорами, где шаги эхом бьются о двери. 
Когда всё ещё была наша обычная жизнь, здесь жили только мы и ещё несколько соседей. 
Из восьми квартир пять были заняты, остальные давно пустовали. 
Зачистить здание от стариков оказалось не так уж и сложно. Господи… даже сейчас эти слова звучат как грех. На третьем этаже я поставил ловушки — примитивные, но надёжные.
 На четвёртом — соорудил нечто вроде калитки, чтобы задержать тех, кто поднимется слишком высоко. 
Моя дверь толстая, запирается на три замка. Когда она закрыта — я будто в крепости.
 Хотя иногда крепость превращается в клетку. Долгое время я ничего не трогал. Просто не мог.
 Всё осталось так, как было тогда.
 Пыль покрыла мебель, посуда, фотографии на стенах.
 Я ходил между комнатами, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не вспоминать. 
Когда стало тяжело дышать от пыли, я всё-таки убрался. 
Всё, кроме одной комнаты. 
Её дверь я обхожу стороной, как могилу. Возвращаюсь домой. 
Снимаю обувь, куртку. Ткань скрипит от засохшей грязи.
 Рюкзак падает на пол с глухим звуком, за ним — ножны и защита. На кухне тихо. Как и везде.
 Зажигаю керосиновую лампу — пламя дрожит, будто боится темноты. Тусклый свет колышется по стенам, бросает тени, похожие на силуэты — каждый раз сердце замирает. 
Достаю из переносного холодильника одну из последних консерв. Печень.
 Запах металлический, отвратительный. Но выбора нет.
 Ни вкуса, ни удовольствия — просто топливо, чтобы не умереть. После еды иду в ванну. 
Лица почти не видно — зеркало мутное, потрескавшееся. 
Протираю кожу влажными салфетками, смахиваю грязь. Воды осталось немного, берегу её на случай, если придётся бежать. 
Волосы — выцветшие, розовые, тусклые. Надо бы покраситься, постричься. Нашёл краску неделю назад, всё никак не соберусь. Под глазами тени, на лбу пара прыщей — заклеиваю их специальными наклейками. Щетина сбивает образ — не тот человек смотрит на меня из зеркала.
 Когда-то я ухаживал за собой. Сейчас просто смотрю, как человек в зеркале медленно исчезает. Возвращаюсь в комнату. 
Подпираю дверь тумбой, на неё ставлю жестяные банки — мой сигнал тревоги. 
Ветер воет за окном. Старые рамы стонут, как будто здание живое. 
Я открываю форточку, чтобы впустить немного воздуха — спертый запах керосина давит на грудь. 
Снаружи темно. Только где-то вдали мигает огонёк — может, остаток пожара, может, чей-то костёр. Ложусь на кровать.
 Простыни пахнут пылью и временем.
 Глаза закрываются, но сна нет. 
Слушаю, как дом дышит. Каждый скрип, каждый шорох заставляет сердце уходить в пятки. Молюсь, чтобы эта ночь прошла тихо.
 Как бы ни было трудно… стать одним из них я не хочу.