Сказки

      В самых лучших традициях сказок и реплик: «Пока смерть не разлучит нас», практически бессознательное тело, движущееся на одной лишь инерции, вваливается в задрипанный мотель, оказавшийся ближе всего, даже не в собственную квартиру, идентично подходящее под те же требования и внешний вид. Рёбра болят до ужаса, кажется, что они протыкают лёгкие, что вполне возможно, потому что они, блядь, сломаны. Под руку приходится тащить не менее травмированного напарника. Ебанный Сильверхенд, ебанная «Арасака», ебанный Смешер. Этот список, кажись, может продолжаться не менее ебанную вечность, как минимум ту, которая ему осталась.       Он затаскивает Джонни на кровать и падает куда-то на пол, немного не рассчитав свою траекторию, но, в целом, сил вставать уже нет. Тело ноет пиздецки, до этого момента он и не знал, что бывает настолько больно. Как ещё никто из них не сдох от кровопотери — остаётся загадкой, но, вероятно, «спасибо» стоит сказать адреналину. Джонни выглядит поэнергичнее, что удивительно, ведь его пару раз очень хорошо приложили головой, да и падение с вертолёта на спину отзывается.       Сильверхенд выбегает на крышу следом за Ви. Бестия уже тянет им руки, Ви быстро залазит первым, а потом она хватает Джонни и не удерживает, рука соскальзывает, Адам начинает палить по их рукам, и приходится разжать и без того некрепко держащие пальцы. Ви пытается схватить его, но такие сцены, увы, остались в рамках самых заезженных боевиков, которые он смотрел с Керри. Приходится быстро решать, что делать, «Не бросать же его здесь», — и он прыгает с вертолёта, уже поднабравшего высоту. Приземлился он кубарем, хоть голову не отбил, но чуть не сломал позвоночник, к тому же рёбрам досталось неслабо, да и правая нога теперь кажется оголённым нервом. Ему удаётся переключить внимание Смешера на себя, не то, чтобы он был в силах стоять ровно и героически, но Джонни вообще валялся на земле, кое-как пытаясь встать, поэтому он смотрелся более выигрышно. Он палит по нему из винтовки, пытаясь выбить его из сил и молясь, что Джонни успеет встать и хотя бы уйти с видного места, потому что Адам готовит запуск ручной ракетной установки. «Понапихают в себя, сука, железа, что даже задница и та из металла!», — вспоминается чья-то фраза, вспомнить сказавшего не удаётся, всё же они были тогда пьяные, в каком-то клубе, где параллельно с его попытками поговорить с кем-то, Джонни и Керр на скорость пили коктейли один за другим, после, чуть не заблевав всю стойку.       Рокер свешивается с кровати в сторону наёмника, оценивая его, кажись эта привычка осталась ещё с войны — вечно проверять состояние товарищей. Ви в свою очередь крайне тупо пялится на него, пытаясь понять, как так вышло, что в жопу без мыла влез Джонни, дольше всех пиздился со Смешером Джонни, а рёбра сломаны, сука, у него, несправедливо как-то получается, несправедливо и больно. Им не помешал бы риппер, но ближайший чуть ли не в сорока минутах езды от мотеля, да и не то, чтобы у кого-то были хоть малейшие силы вести ебучую машину сорок, если может повезёт, минут.       — Как думаешь, здесь есть аптечка? — Ви не то, что хрипит, он еле выдавливает из себя эти несчастные пару слов.       — Хер его знает, мы в задрипанном мотеле в жопе города, как думаешь, тут есть аптечка? — Джонни отзывается сразу, с большим напором и резвостью. Живучий, сука.       Огрызаться дальше сил попросту нет. По-хорошему нужно хотя бы перевязать раны, чтобы не стать новым украшением этой засранной комнаты, с прогнившими от времени следами чужой крови. Винс кое-как поднимается, пару раз чуть не врезавшись в какую-то ублюдскую тумбу с резными ручками и отпадающими кусками краски, из-под которых виднеется прогрызанное насекомыми дерево. Одним словом — мерзко. Он плетётся как призрак в ванную, так же нерасторопно и с видом, будто его нет. Рука автоматически хватается за край раковины, давая хоть какую-то опору и возможность перенести груз тела. Он начинает открывать все шкафчики, попавшиеся на глаза. Комплект собран не густой: один бутылёк спирта, пара мотков бинта, просроченные ампулы обезболивающие, шприцов найти не удалось, перекиси, к слову, тоже.       — Ну, хоть что-то, — бормочет он, сгребая находку в охапку. — Тут есть спирт. И просроченное обезболивающее.       Возвращается Ви так же медленно, будто тащит на спине труп верблюда через всю пустыню, а не бутылку спирта и два мотка бинтов. Рокер уже сидит на краю кровати, прислонившись к стене, левый глаз заплыл, кровь на брови запеклась, оставляя лишь тёмную, практически чёрную рану, в которой невозможно что-либо разобрать.       — Просроченное обезболивающее? Хочешь меня окончательно добить? — Джонни отвечает с привычной ему язвительностью, которая спадала крайне редко и в крайне малом кругу людей.       Ви мычит что-то неразборчивое, опускаясь перед ним на колени. Пол холодный и липкий, мыли его в последний раз по ощущениям либо никогда, либо вообще, сука, никогда. Винс открывает спирт, и резкий запах бьёт в нос, вытесняя на пару секунд смесь ароматов, состоящую из крови, пота и пыли с плесенью.       — Дай сюда, — Джонни тянется за бутыльком, но Ви отстраняет его руку.       — Сиди спокойно. Не могу же я позволить тебе умереть от сепсиса после всего, через что мы прошли. Хотя антибиотики широкого спектра были бы лучше, — такого рода «благородство» преследовало его всегда, это было то ли дело принципа, то ли привязанность к напарнику и товарищу, хрен разберёшь истинную причину, но, впрочем, он и не спешит разбираться в своих мотивах.       Он начинает с самых страшных ран — рваных, на брюшине, уже начинающих воспаляться. Спирт жжётся, и Сильверхенд резко дёргается, сжимая зубы так, будто ему сжимают голову гидравлическим прессом. Из горла вырывается сдавленный мат, уже столь привычный, что звучит как запятая или того хуже, как какое-нибудь «Спасибо».       — Сука! Полегче, блядь.       — Молчи, — сквозь зубы цедит Ви, прижимая окровавленный бинт к ране дезертира. — Сам виноват. Надо было уворачиваться.       — Ага, а я просто стоял и ждал, пока этот ублюдок превратит мой череп в фарш. Спасибо, кстати.       Ви не отвечает. Концентрация даётся и без того с трудом. Руки дрожат от перенапряжения и потери крови, но, к удивлению, Джонни воздерживается от шуток про алкоголизм и прочего рода вещи. Он чувствует, как его собственные раны пылают огнём, напоминая о себе с каждой сменой положения, будто его ударяют очередной раз. Ви перевязывает осколочное ранение на плече Джонни, и тот резко вдыхает, впиваясь пальцами в край матраса. Казалось, что ещё немного, и он точно разорвёт его, вытаскивая наружу все пружины и клопов, которые обитали там со стопроцентной вероятностью.       — Кажется, я тебя недооценивал, наёмничек, — скрипит Джон, пытаясь улыбнуться. Получается кривая гримаса, больше напоминающая оскал. — Думал, сольёшь при первом же реальном пиздеце.       — Ещё не вечер, — хрипит Ви, откидываясь назад и прислоняясь спиной к той же кровати. Голова запрокидывается самостоятельно, как по команде. Потолок покрыт трещинами и жёлтыми пятнами, бог с ними с трещинами, но от чего там появились пятна? Это останется для него загадкой, хотя он в целом не уверен, хочет ли знать ответ. — Можешь поставить на то, что я… Дай мне только минут так пять…       Веки наливаются свинцом и бесконтрольно падают вниз, закрывая глаза от всего сознательного и несознательного, от единственного взгляда в комнате, от чувства неправильности ситуации, от чувства проёба, от чувства ущербности собственной жизни. Он только и слышит, как Джонни что-то говорит ему, но слова теряют смысл, превращаясь в отдалённый шум, напоминающий абсолютно неразборчивый гул, но отчего-то это не пугает, наоборот — успокаивает, отчего-то это чувство кажется приятным, словно ты просто засыпаешь, проваливаясь в свои мысли, лёжа дома на мягкой кровати, укрывшись громоздким пледом, где-то рядом сидит мама и читает тебе сказку. Ты ещё совсем маленький, ты ещё не знаешь о боли, не понимаешь жестокость этого мира, ты ещё практически ничего не понимаешь. «И жили они долго и счастливо, и умерли в один день», — нарочито громко отзывается в памяти. Так ведь кончаются все сказки и истории о любви? В потоке мыслей о детстве он ловит себя на том, что первым человеком, так ярко ассоциирующимся со словом «Любовь», становится Керри, со всей своей погоней за славой и попытками доказать всем, что он ничуть не хуже Джонни, со своими карими глазками, не иначе, только глазками, потому что в них можно просто утонуть, а от милоты взгляда согласиться на всё. В какой момент жизни он стал применять слово «милый»? Да, всё-таки Керри был чертовски милым, не иначе. В реалиях этого города рассуждать так было до ужаса глупо и приторно, но твою мать, а кто слышит его мысли? Верно, никто, поэтому он может позволить себе всю красу эпитетов по отношению к Евродину. Первое, что он чувствует — это холодная серебряная рука, хватающая его за куртку, и приглушённое: «Эй, Ви, ты как?». Слова остаются где-то на периферии, отдавая в виски призывом открыть глаза, но наравне с этим хочется просто заткнуть Сильверхенда и отрубиться, уйти обратно в свои мысли, обратно в тёплую кровать, обратно в детство, обратно слушать сказки, обратно не знать всей угрюмости этого города и законов жизни. Обратно.       Ви что-то мычит, отмахиваясь от Джонни, и проваливается обратно, уходя глубже в свои воспоминания. Он снова маленький, едва ли ему есть четыре года, мама рядом, в своём любимом платье в цветочек, он снова слушает эти сказки и покорно верит в них, для него нет никого сильнее мамы, она отважнее всех этих рыцарей и героев. А потом он первый раз сталкивается с суровостью реальности: ему около четырнадцати, и это первая серьёзная драка, пару человек его товарищей против новоиспечённой банды, которая посчитала, что они не имеют права идти здесь, он первый раз получает в челюсть, он первый раз ломает руку, первый раз плюётся кровью. Ему исполняется пятнадцать, когда мама умирает от лейкемии. Ни о какой дальнейшей учёбе пока и речи быть не может — нужно искать работу и выживать. Ничего не умея, он подаётся в наёмники, распространённая практика, обычно такие наёмники умирают, если повезёт, то через годик-другой, но обычно еле выдерживают и месяц в ряду живых. К восемнадцати он плотно втягивается в это дело, всякие принципы и мораль остаются за пределами черепной коробки, ему становится плевать, он просто выполняет свою работу, а потом поступает на врача, что слишком сильно контрастирует с его работой. Но если быть откровенными, то времени разбираться в своих принципах как-то не было. Медицинский он так и не закончил.       — Да ёбанный в рот! Ви! — снова надрывается Сильверхенд, уже не на шутку тормоша его за плечо. Ему хватило чужих смертей. Ему хватило того, что кто-то умирал ради него.       Нехотя он всё-таки открывает глаза и замечает, что Джон уже сидит перед ним на полу, даже свои авиаторы снял. Такое зрелище даже льстит. Джонни стягивает с него кожаную куртку и майку, осматривая тело: рёбра и правда сломаны, и видно это невооружённым взглядом, потому что они, сука, торчат наружу.       — Твою же мать… — рокер отшатывается и хватает с кровати спирт, открывая бутылёк и плеская в рану, что вызывает шипение Ви и ряд мата.       — Не знаю… Что меня больше удивляет: то, что ты способен на волнение, или что это волнение направлено на меня? — резкая жгучая боль заставляет полностью открыть глаза и насовсем вырывает из глубины воспоминаний.       — Завали ебало, — резко отзывается Джонни, пытаясь прикинуть что делать.       В памяти резко отзывается тот случай, когда товарищ спас его на войне, закрыв от пули, его — пятнадцатилетнего пацанёнка, поверившего в себя и верящего в какие-то идеалы. И опять всё повторяется, опять кто-то умирает, опять из-за него. Опять чьи-то глаза закрываются, опять приходится принимать решения на адреналине и в гонке со временем.       Сбежать бы, куда угодно. Подальше отсюда. Так далеко — насколько возможно.       — Ты знаешь где ближайший риппер? — он поднимается, пытаясь поставить Ви на ноги и удержать в сознании хоть на какое-то время, кажущиеся блядской иллюзией, убегающей от него со скоростью света.       — Минут сорок отсюда, если повезёт, — Ви, опираясь на него, поднимает куртку с пола и надевает её, хрипя от боли, пальцы путаются в ткани, прижимая вещь к себе как последний кусочек здравого, реального, существующего.       — Значит, к моему поедем, разница минут двадцать, зато гарантий больше, — Джон первым выскакивает на улицу, прижимая перевязанную рану на боку.       За рулём оказывается Ви, потому что не хотел доверять Сильверхенду машину и право вести, да и в случае чего он бы не смог нормально высунуться и стрелять, поэтому не смотря на все возражения за рулём оказался он. Скорость была набрана приличная, больше двухста по ночным трассам, благо они были пустыми и новый выброс адреналина держал в хоть какой-то имитации сознания. Пустые трассы в Найт-Сити? Ночью? Это какой-то бред. Джонни орал матом на каждом повороте, не то от боли, не то от страха влететь в какой-нибудь столб и так бессмысленно и тупо умереть, а Винса это пиздец как забавляло, вот просто до неприличия, в моменте ему хотелось даже специально вилять по дороге, чтобы пугать его. Такой извращённый вид веселья поистине доставлял ему счастье, просто всё настолько абсурдно, что аж страшно, а от страха он привык бежать, пока не накроет окончательно, пока внутри не разольётся горечь, сжимая все мышцы и заставляя глотать воздух как бешеному.       Объездными путями, не сбрасывая скорости, они доехали до дверей клиники. Стоило выйти из машины, как тело пробило такой дрожью, будто он нырял в прорубь в минус двадцать. Он наваливается боком на машину, а потом на Джонни, который любезно решил потащить его под руку. В моменте он даже перестаёт понимать куда его там тащут, или же ведут, в какие двери и зачем, а точно ли в двери?       Дверь открывается с ноги Сильверхенда, потому что руки у него заняты, риппер, спокойно досыпающий свой битый второй час сна за ночь, вскочил от шума, ошарашенно смотря на нежданных пациентов. Джонни чуть ли не насильно опрокидывает Ви на стол, на что тот грозится убить его к чёртовой матери, но Джонни не до этого, он окончательно будит дока и быстро вводит в курс дела этого бедолагу, так отчаянно хотевшего поспать. Джонни сидит, прислонившись к стене, пока риппер ковыряется в Ви. Зрелище не самое приятное, но и в потолок смотреть весьма надоедает — потолок скучный, а вот торчащие рёбра Ви и подёргивания грудной клетки пиздец интересные.       Тело прожигает спиртом, будто в него просто плеснули флакон, хотя жжение такое, будто плеснули яду. Это сделал риппер?       Или Джонни?       — Эй, док, — хрипит он, — ты там его совсем в мясо не преврати, ладно?       — Молчи. Ты следующий, — риппер даже не оборачивается, продолжая работать и вынимать осколки и обломки от сломанных костей.       Он только и слышит, как док что-то бормочет про «идиотов» и «смертников», но уже не слушает. Они выжили. Сука, они выжили! Это даже звучит бредово, ведь план был относительно проигрышным с его изменениями. Им точно пиздец от Керри, крику будет… Ладно ещё Джонни, ему хватило ума попрощаться, ведь он сбежал взрывать «Арасаку» прямо с концерта, но Ви и слова не замолвил об этом.       — Готов, — риппер щёлкает щипцами, отходя от стола. — Кости собрал, раны зашил. Но если ещё раз так вломитесь — припаяю вас друг другу и зашвырну в ближайшую мусорку. Плату возьму с этого, — он кивает на Джонни, снимая перчатки и бросая в мусорку, как мяч в кольцо.       Ви медленно садится, проводя рукой по груди. Рёбра на месте, боль притупилась до терпимого фонового гула. Он смотрит на Джонни — тот сидит, запрокинув голову к стене, глаза закрыты. Кажется, заснул. Но когда Ви пытается встать, металлическая рука резко хватает его за плечо, укладывая обратно. Неожиданно.       Отчего-то на руке чувствуется кровь.       — Ты куда? — он удерживает Ви на месте, не давая тому лишний раз двигаться, а то мало ли.       — Заплатить доктору. Или ты хочешь, чтобы он нам ноги поотрывал? — Ви хрипит, убирая чужую руку и всё же пытаясь отлепить себя от стола.       — Уже заплатил. Пока ты тут корчился, как раненый тюлень на побоище, я успел и за себя отдать, и за тебя. Так что сиди.       Ви замирает. Это весьма… неожиданно. Джонни редко платил за кого-то, кроме себя и Керри. Он медленно опускается обратно на стол, ошарашенный таким поступком. Хотя дело было даже не в деньгах, а в целом что он сделал это ради кого-то ещё. Риппер, тем временем, уже тычет в Джонни шприцем с антибиотиками, усаживая на соседнюю койку.       — Эй, полегче, старина! — дёргается тот, скривив губы от боли. — Я же не кусок мяса на разделке.       — Вёл бы себя прилично — и отношение было бы другим, — бормочет док, вводя препарат.       Джонни шипит от боли, но всё же умолкает. В клинике воцаряется тишина, нарушаемая лишь гулом аппаратуры и отдалённым шумом города за стенами. Ви закрывает глаза, чувствуя, как тело медленно приходит в себя. Он снова вспоминает тот прыжок с вертолёта, падение, свист пуль… И решение — не бросать Джонни. Глупость? Возможно. Но он бы сделал это снова. И ещё раз. И ещё. Да хоть все двести ебучих прыжков если потребуется. Джонни, конечно, мудак, но к нему до чёрта быстро привязываешься, особенно когда он начинает вести себя с тобой нормально, относительно нормально от возможного для него.       Он цепляется за что-то рукой, ища опору и опрокидывает к чёртовой матери пару бутылок спирта, твою мать, их стало больше, и просроченное обезболивающее, где-то они нашли шприц.       — Спасибо, — тихо бормочет рокер, не открывая глаз.       — За что? — понимание у Ви отсутствует напрочь, да и при том, за что он его вообще благодарит? Если бы он улетел с Бестией, то, где бы сейчас был Джонни? В лаборатории «Арасаки»? В земле? Он не мог бросить его там.       — За то, что не сдох и героически пытался убить нас к херам на этой машине. И за то, что прыгнул за мной.       — Да забей. Просто не хотел, чтобы ты слушал нытьё Керри, если бы я помер. Он бы тебе жизнь испортил, — Ви фыркает, но в его голосе проскальзывает нечто, отдалённо напоминающее улыбку, настоящую.       Они оба знают, что это неправда. И оба делают вид, что верят. Этот диалог заходит в никуда.       — Поехали? — Ви спускает ноги со стола и спрыгивает, цокая берцами по плитке. — А то тут пахнет лекарствами и твоим дешёвым одеколоном.       — Это аромат гения, неуч, — вслед за ним встаёт и Джонни, поправляя родимые авиаторы. — И да, поехали. Мне нужно срочно напиться. После такого только водка и поможет.       Они выходят на улицу, уже начинает светать. Ночной кошмар позади, впереди — лишь похмелье и разбор полётов с разъярённым Керри. Но сейчас, глядя на утренний смог Найт-Сити, Ви понимает — он бы ничего не изменил. Даже эти сломанные рёбра того стоили. Хоть все сто сломанных рёбер.       — Эй, наёмничек, — Джонни останавливается у машины, держа дверь открытой. — В следующий раз, когда полезешь бегать перед Смешером — предупреди, я куплю тебе бронежилет.       — Обещаю, — Ви садится за руль, усмехаясь и заводя машину, отчего та начинает рычать похуже злого Керри.       И они едут по пустынным улицам, оставляя позади ещё одну ночь, которую чудом пережили. Это было пиздец как удивительно: в Найт-Сити пустота на улицах, они живые, твою мать, живые, и им ещё не вынесли мозги агенты «Арасаки».       — Если честно, мне уже не терпится посмотреть, как ты будешь объяснять всё Керри. Это будет шедевр, — Сильверхенд растягивается на сиденье, приоткрывая окна, давая ночному воздуху проникнуть в салон и хоть немного перебить аромат прокуренной обивки сидений.       — Это будет пиздец… Думаю, он меня точно добьёт. Скандал будет, ебанешься, — едут они в этот раз медленнее, никуда не спеша, не влетая в столбы и встречных водителей, которых нет.       — О да, ссора века. Он уже наверняка видел запись с камер наблюдения. Знаешь, он с ума сходит в последнее время… То срывается на менеджере, то на команде, то на мне. А ты пропал, как ебанное привидение! Ты вообще хоть кому-нибудь написал? Я уверен, у него уже на всех стенах плакаты твои висят с подписью «ищу».       — Я не люблю прощаться и посвящать кого-то в свою работу, я всегда надеюсь вернуться, знаешь ли, а не пойти и тупо сдохнуть. Какой бы ни был риск — я лучше буду наивным долбоёбом, чем каждый раз буду прощаться будто навсегда и заставлять человека сходить с ума, когда он знает все риски, ничего не зная легче ведь, — сухо выдавливает наёмник, не особо желая раскрывать мотивы своих поступков и объяснять что-то.       — Ви, блядь…ключевое слово здесь — долбаёб. Ты серьёзно? «Не люблю прощаться»? — Джонни резко поворачивается к нему, снимая авиаторы одним движением, голос внезапно становится низким и хриплым, почти как в мотеле, когда Ви обрабатывал ему раны. — Так и запишем: «Ви, тот ещё ублюдок, предпочитает исчезать, как призрак, оставляя всех гадать, не размазали ли его по асфальту».       Ви лишь тяжело вздыхает, не желая комментировать это, а тем более конфликтовать. Ну ведь так хорошо всё было! А теперь ему Сильверхенд читает лекции, Сильверхенд, сука, который никогда не был эталонным партнёром.       — А знаешь, что самое забавное? Керри уже неделю названивает мне каждые два часа с вопросом: «Ты его видел?». И знаешь, что я отвечаю? «Нет, блядь, не видел! Может, он в космос улетел, раз уж так мастерски испаряется».       — Ой, блядь, иди нахер, Джонни. Знаешь сколько раз я выслушивал: «Да где его, сука, носит?! Он может прийти хоть раз вовремя?! Да твою мать, ты бы видел, что он устроил!», так что на тебе грехов не меньше, потерпишь пару звонков, и к слову, мы с ним виделись дня три назад, так что он не мог звонить тебе целую неделю, не утрируй, бога ради.       — Ах да, точно. Ты же заскакивал к нему перед этим пиздецом… — его лицо вдруг осознанно оживляется саркастичным озарением и возможностью выкинуть новые колкости. — О, стоп! Значит, ты специально зашёл к нему, чтобы он запомнил тебя живым и невредимым, а потом сразу влетел в этот ад? Блядь, да ты гений! Теперь он точно подумает, что ты самоубийца! Ох, Ви… Ты сам себе злейший враг. Ты мог бы просто сказать ему: «Я ухожу на задание», но нет — ты решил сыграть в «последний раз тебя вижу, дорогой».       — Джонни, захлопнись, пожалуйста, — он тяжко вздыхает, выкручивая руль на очередном повороте и желая прибавить и развернуть машину пару раз, чтобы ненароком ебнуть Джонни о стекло и наконец закрыть его злоебучий рот. Одно он заметил точно: Сильверхенд вызывает у людей желание навредить кому-нибудь, в нередких случаях даже себе.       — Ладно, признаюсь: да, он звонил не неделю. Всего… эээ… — рокер пошарил руками по карманам и достал телефон, удивительно, что на нём ещё была зарядка и что он вообще работал сквозь разбитый к чёртовой матери экран. — Двадцать семь раз за последние двенадцать часов. И это только мне и только звонки. Хочешь, я прямо сейчас ему позвоню? Скажу: «Твой любимый нашёлся, но он немного потрёпанный». А потом передам трубку тебе — и мы посмотрим, как долго ты продержишься. Ставлю пятьдесят энни, что первое его слово будет: «Блядь!»       — Господи, сука… Давай мы отсрочим похоронную церемонию? Хотя бы пока не доедем до квартиры, — к счастью, ехать осталось недолго, около десяти минут он ещё выдержит, а потом завалится спать и пошлёт всех нахер.       Джонни делает драматичную паузу, закатывает глаза к потолку и вздыхает так, будто ему предложили спонсировать «Арасаку». Дорога снова пустеет, едва ли удаётся заметить пару машин. Кажется, это не сказать, что странным, скорее подозрительным до невозможности.       — Наслаждайся последними минутами тишины, наёмничек. Скотч и попкорн я уже заказал, — он достаёт фляжку из бардачка машины и с наслаждением отхлёбывает, наблюдая, как Ви медленно осознаёт весь ужас грядущего, как показалось ему, и прикидывает варианты того, что, возможно, они в оцеплении псов «Арасаки» на самом деле. — Ты ещё скажи, что боишься Керри.       — Любовь — страшная вещь, Джонни, — Ви пытается отшутиться хоть как-то и надеется, что от него отстанут и дадут спокойно рассмотреть всё вокруг, но чуда не происходит, походу Джонни придётся направлять на сторону разума или, может, паранойи насильно.       — Боже, да ты просто котёнок! «Любовь — страшная штука», блядь… Да Керри тебя на руках носить будет, как только убедится, что ты не сдох! Хотя… если честно… Я бы на его месте тебя придушил. Ну знаешь, для профилактики.       — Джонни, оставь свои уроки жизни, пожалуйста, на потом. Такое ощущение, что нас по отрезанному кругу водят. Тебе не кажется странным, что на улицах пусто? Бог с машинами, людей даже нет.       На улице далеко за полночь. Они смотрят на обшарпанный календарь с изображением Пасифики. Сука… Обезболивающее. Они где-то достали шприц. Почему-то Джонни решил ввести ему препарат, просроченный на пару тройку месяцев. Да его блядь глючит! Какой нахуй риппер? Какой пустой Найт-Сити? О чём вообще речь? Такого даже в самых дебильных сказках не бывает.

***

      Прошёл час, или два, или сутки — никто не знает сколько. Ебанный Сильверхенд, ебанное просроченное обезболивающее, ебанная паника Джонни!       Осознание приходит медленно, как капающий кран, который не могут починить уже какой год подряд, то ли из-за отсутствия мастера, то ли из-за отсутствия денег. Ви медленно поворачивает голову — шея хрустит, словно её набивают битым стеклом. Он лежит на липком полу того самого мотеля. Рядом, прислонившись к ножке кровати, сидит Джонни. Настоящий вроде, не глюк. Его авиаторы съехали на кончик носа, левый рукав куртки пропитан кровью до локтя, сама куртка валяется рядом, но он дышит. Ровно. Хрипло. Похоже, он не спал всё это время, пока Ви путешествовал по лабиринтам своего отравленного сознания. Ублюдок! Ебанул ему просроченного обезбола и сидел издевался над ним, даже диалоги вёл.       — Ну что, герой, — голос Сильверхенда похож на скрип тормозов разбитой машины, ровно той же, что и в глюках. — Вернулся из страны розовых пони и единорогов?       — Воды, — Ви пытается что-то сказать, но из горла вырывается лишь хрип. Он сглатывает. Язык прилипает к нёбу, словно обёрнутый наждачной бумагой.       Джонни с тихим стоном наклоняется, хватает с пола полупустую бутылку и швыряет её в Ви. Пластик ударяется в грудь, и Винсент заходится в немом крике — рёбра всё ещё сломаны, каждая кость напоминает о себе белым огнём. Он тяжело и красноречиво вздыхает.       — Сам доползёшь, или мне тебя поить, как птенца? — он как обычно язвит, но в его глазах читается усталость, непробиваемая усталость, всё же не в манере Джонни сидеть в мотеле и ждать неизвестно чего, он бы предпочёл напиться вдрызг и потрахаться с симпатичной фанаткой, но явно блядь не следить за парнем своего друга.       Ви с трудом приподнимается на локте, мир плывет перед глазами ещё пизже, чем при потере крови и предобморочном состоянии. Он хватает бутылку, делает несколько жадных глотков. Тёплая, затхлая вода кажется нектаром богов, от неё даже исходит этот злоебучий запах затхлости, но выбирать не приходится.       — Сколько… — он снова сглатывает, пытаясь вернуть голосу твёрдость. — Сколько времени?       — Хер его знает. Час. Два. Светает уже, — Джонни кивает в сторону зашторенного окна, в щели которого пробивается грязно-серый свет утра Найт-Сити. — Ты тут корчился, как червяк на сковородке, пару раз чуть не подох. Пришлось тебя колотить, чтобы не захлебнулся блевотиной. Не благодари.       Ви опускает голову, разглядывая свои руки. Следы от шин, синяки, засохшая кровь. Вспоминаются обрывки: падение, Смешер, прыжок с вертолёта… Потом — риппер, которого не было. Поездка, которой не было. И Керри… О, чёрт. Керри. Он шарит по карманам, находит разбитый, но рабочий телефон. Экран треснут, к удивлению, горит. Десятки пропущенных. В основном от Керри. И одно новое сообщение, пришедшее пятнадцать минут назад.

Керри, 05:17: где ты, ёбаный ублюдок? Если не появишься в течение часа, я начну звонить во все морги. И заказажу баннер с твоей рожей на всех билбордах города. Со словами «Нашедшему приз».

      — Он уже в курсе? — хрипит Ви, показывая телефон Джонни.       — Думаешь, я с ним в постели лежал и сплетничал? — он показушно фыркает и стягивает авиаторы. — Хотя… Он звонил. Раз шесть. Я не брал. Решил, что пусть лучше думает, будто мы оба сдохли, чем узнает, что ты тут упоролся в наркоманский бред и чуть не сдох.       — Я не «упоролся», это, во-первых, и, во-вторых, сука, это ты меня им шнырнул! — Винсент даже оживляется, срываясь на резкую агрессию, будто он не предупреждал о сроке годности, всё-таки молча радоваться этому он не может.       — Ну извини, я подумал, что ты сейчас от болевого шока отъедешь! — Джонни возмущённо взмахивает руками, бросая на Ви испепеляющий взгляд.       — И чуть не отъехал от обезбола, ну спасибо. Удивительно что оно вообще хоть как-то подействовало.       Тишина повисает тяжёлым, липким грузом, разорванным лишь хриплым дыханием Джонни. Он смотрит на Ви уставшим, почти пустым взглядом, в котором читается всё то же едкое раздражение, но уже без привычной энергии. Удивительно, это неубиваемое и до ужаса живучее существо устало.       — Ну и что теперь, наёмничек? — Сильверхенд медленно, с стоном, проводит рукой по лицу, смахивая несуществующую грязь. — Будем сидеть тут, как два ебанных наивных идиота, ждать, пока Керри поднимет на уши весь город? Или пока «Арасака» по запаху крови нас вычислит?       Ви пытается вдохнуть полной грудью, но сломанные рёбра тут же впиваются в лёгкие острыми осколками. Он сдавленно кашляет, и по телу проносится новая волна липкого, холодного пота. Всё из-за этого пола казалось липким, как будто он муха и попал на клейкую ленту, хотя такое ощущение возникало не только из-за липкости.       — Машину… нужно проверить, — выдавливает он. — Если её вычислили, мы уже в дерьме.       — О, отлично! План просто гениальный! — Джонни с силой отталкивается от кровати и, шатаясь, подходит к зашторенному окну. Резким движением он отодвигает занавеску на сантиметр. Улица всё так же пустынна, в сером предрассветном мареве не видно ни души. Его машина стоит там же, где они её и бросили, вся в вмятинах и следах копоти. — Стоит на месте. Пока что. Но если тут есть хоть одна камера, мы уже на подсосе у корпоратов.       Он отпускает занавеску и поворачивается к Ви, облокачиваясь о подоконник, лицо искажено гримасой боли и отвращения — к ситуации, к мотелю, к собственной беспомощности.       — Значит, так. У нас есть, — он делает театральную паузу, оценивая их «активы», — полбутылки спирта, два метра грязного бинта, просроченное обезболивающее, от которого, блядь, глючит хуже, чем от чистой дури, и разбитый телефон с одним сумасшедшим рокером на линии. Поздравляю, Ви, мы в жопе. И это даже не ахуенный хоррор, это какая-то дешёвая, убогая пародия на ситком о тупейших приключениях.       Винс игнорирует его тираду, упираясь взглядом в потолок. Мысли путаются, цепляясь за обрывки того наркоманского бреда, что он только что пережил. Поездка к рипперу, Джонни, платящий за него… Всё это было так ярко, так реалистично. И до жути обидно: он уже пережил эту дорогу, а теперь оказывается, что это чушь собачья! Ви с трудом поднимает телефон. Пальцы плохо слушаются, экран заляпан кровью и грязью, забившимися меж трещин. Он пролистывает контакты, находя имя «Керри». Палец замирает над кнопкой вызова. Он снова сглатывает. Сейчас за этим звонком последует не гнев. Будет что-то хуже: ледяное молчание, сброс вызова, тишина. Или, что ещё страшнее, паника, которую Керри всегда маскирует под ярость.       — Может, всё-таки написать? — неуверенно бормочет он.       — Да ёб твою мать! — Джонни с силой отталкивается от стены и, пошатываясь, делает два шага, выхватывая у него телефон. — Два взрослых мужика, один из которых наёмник, блядь, и оба боятся одного щуплого психа с гитарой!       Он тыкает в экран и подносит трубку к уху. Ви замирает, ожидая взрыва. Секунда, вторая, третья… Джонни хмурится. Взрыва не происходит.       — Набрал номер такси, — бросает он через плечо, глядя на Ви с плохо скрываемым торжеством. — Самый надёжный план в нашей ситуации. Нам нужен риппер, а не семейная драма.       — Ты… Ты конченный, — парень бессильно опускает голову на липкий пол. Смеха уже нет. Есть только осознание полного, тотального провала и боль, пронизывающая каждую клетку, и запах крови, не перебиваемый ничем.       — А ты только что это понял? — Джонни фыркает, прислушиваясь к гудкам в трубке. — Такси будет через минут десять. Если, конечно, водитель не испугается нашего внешнего вида и не уедет, оставив нас тут умирать в этой вонючей норе. Что, впрочем, тоже вариант. А пока… — он снова поднимает с пола бутылку спирта. — Давай-ка я всё же продезинфицирую тебя ещё раз. Без галлюцинаций. Обещаю, на этот раз будет больно.       Ви отшатывается, прижимая руку к груди. Новый приступ боли заставляет его выругаться — тихо, с придыханием, будто последний воздух выходит из пробитого баллона. Выглядит это, конечно, пугающе, но он старается лишний раз не двигаться, дабы не проткнуть лёгкие, если бы они повреждены — он бы помер ещё в машине по пути в эту дыру.       — Ты совсем ебанулся? Дай уже просто доехать до риппера, там и…       — Ага, доехать, — Джон перебивает его, откручивая крышку. Резкий запах спирта снова заполняет комнату, перемешиваясь с запахом крови и пыли. — Чтобы ты по дороге скончался от сепсиса? Нет уж, спасибо. Один раз уже насмотрелся на твои предсмертные корчи. Впечатлений хватит до конца жизни. И без того потом кошмары будут.       — Блядь, Джонни, уже обработка раны от сепсиса не спасёт, если он сука есть. Инфекция через кровь по организму разносится и тут уже твой спирт не поможет.       Он смачивает тряпку, оставшуюся от чьего-то бинта, и без лишних церемоний прижимает к самой страшной ране на груди Ви. Тот дёргается, издавая звук, средний между стоном и рычанием, и впивается пальцами в грязный ковёр, оставляя в нём борозды.       — Сука, Сильверхенд! Хватит!       — Молчи, — сквозь зубы цедит рокер, лицо сосредоточено и бледно от кровопотери, как мёртвяк какой-то. Но вот руки, вопреки ожиданиям, не дрожат, движения резкие и даже точные.       Он быстро, почти грубо обрабатывает края раны, смывая запёкшуюся кровь и грязь. Ви стискивает зубы, пытаясь не кричать. В глазах темнеет, в висках стучит. Он снова проваливается куда-то, но теперь не в сладкие грёзы, а в волну тошноты и головокружения, подкреплённую одеколоном Джонни, кровью и спиртом.       — Всё, — наконец объявляет Сильверхенд, отшвыривая окровавленную тряпку. Он тяжело дышит, прислонившись к стене. Его собственная рана на плече снова сочится, пропитывая повязку. — Теперь можешь сдохнуть с чистой совестью. И телом.       Снаружи раздаётся короткий, нетерпеливый гудок. Такси. Джонни с усилием поднимается, подходит к двери и выглядывает в глазок, проверяя, точно ли это такси, вдруг «Арасака» решила их порадовать персональным визитом?       — Ну что, похоже на засаду? — хрипит Ви, не открывая глаз.       — Похоже на старого деда на колёсах, который явно не в восторге от вызова в эту дыру, — отвечает Джонни, отшатываясь от окна. Это выглядело даже забавно — он толкал себя и предавал себе тем самым пару дополнительных шагов на инерции. — Идём. Если сможешь.       Самым ненавистным было перетаскивание тела из одного конца комнаты в другой, из точки в А в точку Б, где не ждут, не просят, где просто приходится существовать от одного акта боли до другого; самым главным триггером было то, что там не было его, как бы не хотелось, и никто никуда его не проводит, только тихо будут шуметь вагоны или вдаль проезжающее мимо авто и никогда не будет слышен крик, вопль, содрогание голоса в молитве прийти, только боль, только бред. Каждый шаг, каждый перенос веса — это удар по сломанным рёбрам, это огонь в мышцах, это чёрные пятна перед глазами. Ви опирается на Джонни, и они, как два пьяных инвалида, ковыляют к выходу, оставляя за собой на полу грязные размазанные следы, напоминающие какой-то убогий танец. Джонни пинает дверь, и они вываливаются в серый, промозглый рассвет. Воздух Найт-Сити, пропитанный смогом и выхлопами, кажется после мотеля глотком свежести.       — Вы… это вы вызывали? — голос таксиста подрагивает, пока он оценивает их вид и пытается прикинуть, что с ними могло произойти, а если ещё проще — лезет куда не нужно.       — Нет, блядь, мы тут на курорте отдыхаем, — рявкает Джон, открывая дверь и почти вталкивая Ви на заднее сиденье. — Вези к ближайшему рипперу. К любому. Только быстрее.       Он плюхается рядом, дверь захлопывается с сухим стуком. Салон пахнет дешёвым освежителем и старым табаком. В целом — намного приятнее, чем смрад мотеля. Водитель, не говоря ни слова, резко вжимает газ, отчего машину бросает вперёд. Ви стонет, вжимаясь в спинку сиденья лбом.       — Эй, дед, полегче на поворотах! — рычит Сильверхенд, в своей любимой манере, хватаясь за поручень. — Мы тут не на гонках!       — А вы… а вы не из «Арасаки»? — несмело спрашивает водитель, нервно поглядывая на них в зеркало заднего вида.       — Нет, дед, мы Санта-Клаус и его верный олень. Просто у нас неудачный день. Вези, куда сказал.       Они едут. Винсент закрывает глаза, пытаясь отстраниться от боли, сосредоточившись на чём-то другом. На звуке мотора. На голосе Джонни. На мысли, что Керри… Чёрт, Керри. Он снова достаёт телефон. Сообщение всё там же. «Я нашёлся. Можно приз?». Он стирает его. Потом открывает новый черновик. «Жив. Всё сложно. На связи». Он не отправляет. Просто смотрит на эти слова, пока они не начинают расплываться. Сила воли заканчивается, и он проваливается в короткое, тревожное забытьё, где нет ни боли, ни страха, только пустота.       Это не похоже на сон, он осознаёт, что они едут, он чувствует боль, но сил нет, паранойя окутывает тело, заставляя тошноту накатывать неприятным раздражением в горле. Так хотелось домой, хотелось завалиться на мягкую кровать, включить хер знает что, уткнуться в руку Керри и отключиться. Хотелось к Керри. Как бы ни было страшно видеть чужое волнение — хотелось выслушать даже все эти крики, абсолютно всё.       Его будит резкая остановка. Они перед каким-то неприметным зданием с вывеской «Клиника» — буквы «ли» почти отвалились. Всё в лучших традициях Найт-Сити.       — Приехали, — хрипит Джонни, вытаскивая его из машины. Он суёт водителю смятые банкноты, на одной из них накалякан чей-то номер, вероятно, какого-нибудь барыги. — И забудь, куда возил.       Тот молча кивает, с жадностью хватает деньги и с визгом шин уезжает, будто за ним настоящая погоня из лучших спец отрядов полиции. Джон же тащит Ви к двери, нажимает на звонок. Долго ждать не приходится — дверь открывает сонный, небритый мужчина в заляпанном халате.       — Чё надо? — бурчит он, протирая глаза.       — Почини нас, док, — Джонни вваливается внутрь, почти падая вместе с Ви, как с куклой. — А то, блядь, кончаемся.       Риппер окидывает их опытным взглядом, мгновенно оценивая масштаб работы, и не в силах отказать соглашается, быстро надевает перчатки, достаёт антисептик.       — Складывайтесь в углу, — указывает он на проржавевшую койку. — С вас тысяча. Авансом.       Джонни, кряхтя, шарит по карманам, выуживает очередные купюры. Да как, сука, он их не потерял? В трусах что ли носит. Отдаёт. И ведь заплатил, и за Ви тоже. Он отступает к стене, сползает на пол и закрывает глаза, пока риппер возится с наёмником. Его работа сделана. Остальное — не его проблема. Его душа теперь чиста и невинна, как у самого главного праведника. По крайней мере, до тех пор, пока не придётся объясняться с Керри, но он надеется просто посмотреть на разбор полётов со стороны, как несуществующий, хотя вряд ли так получится.       Глаза закрываются автоматически, и становится плевать — есть анестезия или нет. Он вспоминает детство, опять. Его первый поход к рипперу, сука, это как первый укус свежего, горячего, настоящего хлеба, не из всей этой синтетики, а из пшеницы, блядь, пшеницы, вот именно той, что растёт на закрытых полях; это как в детстве уезжать к бабушке, подальше от Найт-Сити, в деревню, и прыгать в холодную воду на речке с другими пацанами, солнце слепит, вода постепенно нагревается, а у вас свои беды, выдуманные, свои войны, свои правила; это как первый поцелуй от девушки, которая тебе нравилась ещё со средней школы, и она даже улыбается, хотя проспорила тебе — таким был его первый поход к рипперу не к этому, конечно же, к своему родному и дорогому, который собирал его по кускам несчитанное количество раз, и всегда восхитительно, всегда так, как надо. Его нередко пробивало на воспоминания, но сегодня исключительно часто из-за чувства приближающейся смерти, который всё время где-то рядом, всё время заставляет вспоминать о прожитом.       Сознание Ви снова уплывает, ещё дальше, отрываясь от липкой реальности и растворяясь в странной смеси боли, химии и воспоминаний. Из всего этого воспоминания были приятнее чем что-либо. Он где-то между холодным столом риппера и тёплой рекой из своего детства.       — Эй, ты там, не отключайся окончательно, — до него доходит приглушённый голос Сильверхенда. Он не открывает глаз, говорит, кажется, в стену.       Ви чувствует, как по его жилам разливается волна анестетика — грязная, дешёвая, но невероятно благословенная. Острая боль в рёбрах сменяется тупым, давящим гулом. Мир плывёт ещё сильнее. Он снова в той речке. Солнце палит ему макушку, пацаны кричат что-то, брызги воды летят в лицо. Он ныряет, и под водой тихо, только пульсация в ушах. А потом всплывает и видит на берегу не бабушку с полотенцем, а Джонни. Сука, он и до воспоминаний добрался! Тот стоит по колено в воде, в своих чёрных авиаторах и потрёпанной кожанке, с сигаретой в зубах, прям как на последнем концерте, когда фанатка во время секса порвала его любимую майку и он надел чью-то куртку.

      «Ну что, наёмничек, — слышится тихий бас, сопровождающийся издевающейся улыбкой, — наплавался? А то нам ещё Арасаку штурмовать».

      Вода вокруг Джонни начинает темнеть, превращаясь в чёрную, маслянистую жижу. Солнце гаснет. Детство кончилось.       Ви резко дёргается, и его возвращает в клинику резкая боль — риппер вправляет ему ребро. Хруст кости отдаётся в черепе оглушительным грохотом.       — Рёбра собрал. Спину починил. Селезёнку, блядь, зашил. Ты в неё, похоже, всем телом приземлился. Дальше — твои проблемы. Рекомендую неделю не бегать, не прыгать и не ввязываться в перестрелки. Хотя, — он на секунду поднял взгляд на Ви, — судя по твоей роже, это бесполезный совет.       С другой стороны комнаты донёсся храп. Джонни, прислонившись к стене, отключился. Его лицо, обычно искажённое сарказмом и издёвкой, сейчас казалось удивительно спокойным, почти безмятежным. Следы крови на брови и заплывший не портили картину, а лишь дополняли её. Удивительно что так вообще бывает: человек смотрится органично во всём, словно так и должно было быть. Риппер щёлкнул выключателем аппарата, вырывая его из цепочки рассуждений о внешнем виде друга.       — Всё. Можешь вставать. Медленно.       Ви с трудом приподнялся. Тело отзывалось глухой, знакомой болью — болью заживающих ран, а не разрываемой плоти. Он спустил ноги с койки, попробовал встать. Ноги подчинились, хоть и дрожали. Он сделал шаг, потом другой. Джонни с тихим стоном открыл глаза и устало поднялся, шатаясь, но подойдя к столу и протягивая ему руку. Не металлическую, а живую.       Утро было в самом разгаре. Город жил своей обычной жизнью, абсолютно не заметив, что двое его обитателей чудом избежали встречи с праотцами. Где-то там, в небоскрёбах центра корпораций, менеджеры «Арасаки» уже строчили отчёты о ликвидации угрозы. Где-то Керри, наверное, уже разнёс вдребезги студию в ожидании. А они стояли на потрёпанном тротуаре, два покалеченных еблана, и пытались сообразить, что делать дальше.       — Ну что, наёмничек, — Джонни надел свои авиаторы, скрывая усталость и заплывший глаз. — Поехали получать по заслугам?       — Сначала — домой. Потом — к Керри. Мне нужно переодеться, — Ви посмотрел на свою потрёпанную куртку, на засохшую кровь на рукавах. Потом на Джонни.       — Прям так? «Прости, дорогой, я опоздал, потому что меня чуть не убили, но я сначала в душ сходил»?       — Именно так, — твёрдо сказал Винс, ловя взгляд прохожего, который тут же отвёл глаза. — Я не хочу, чтобы он видел меня таким.       В этих словах было что-то большее, чем просто желание привести себя в порядок. Это была попытка вернуть хоть крупицу контроля. Контроля над своим телом, над ситуацией, над тем, как его видят другие. Особенно — один конкретный другой. Джонни молча кивнул, впервые за долгое время без сарказма. Он, как никто другой, понимал эту потребность — спрятать раны, прикинуться целым, даже когда тебя разорвали в клочья. Сегодня Джонни его в целом удивлял не на шутку, вот блядь как в сказку попали какую-то! Хуёвую и явно не в детскую, но в сказку. Они снова ловят такси. На этот раз водитель — женщина лет пятидесяти с усталыми глазами и намёком на пистолет под сиденьем. Она молча кивает на адрес, который мычит Ви, и включает передачу. Салон пахнет лавандой и оружейной смазкой. Неожиданное, но приятное сочетание. Дорога до квартиры Ви проходит в молчании. Даже Джонни, кажется, исчерпал свой запас язвительности. Он сидит, уставившись в окно, постукивая металлическими пальцами по колену. Винс закрывает глаза, но уже не проваливается в воспоминания, он просто пытается не чувствовать. Не чувствовать боль, не чувствовать страх, не чувствовать вину. Это почти получается.       Его квартира встречает их пылью и тишиной. Он редко бывает здесь, это скорее склад оружия, мусора и одежды, чем дом. Но сейчас эти стены кажутся ему единственным безопасным местом во всём городе. Никогда до этого они не казались ему таковыми.       — Ну и пиздец, — фыркает Джон, оглядывая голые стены и заваленный стволами стол. — Ты тут вообще живёшь или просто приходишь почистить пушки?       — Заткнись, — наёмник плетётся в душ, с трудом стягивая с себя окровавленную одежду. Она отдирается от ран с противным чвакающим звуком. — И не трогай мои вещи.       Вода, даже холодная, кажется благословением. Она смывает с него кровь, пот и копоть, на секунду заглушая огонь в ранах. Он стоит под ледяными струями, упёршись ладонями в кафель, и просто дышит. Глубоко, преодолевая боль в рёбрах. Когда он выходит, закутанный в чистое, хоть и потрёпанное полотенце, Сильверхенд развалился на его единственном стуле и доедает какие-то чипсы, найденные в шкафу.       — Голодный, — объясняет он, с трудом прожёвывая. — Потерял много крови. Нужны калории.       Ви молча проходит в спальню, натягивает чёрную футболку и свежие джинсы. Боль отзывается тупым эхом, но чистая одежда и мытая кожа творят чудеса. Он уже почти похож на человека, а не на кусок мяса.       — Ну что, — рокер швыряет пустую пачку в мусорное ведро. — Готов к казни?       — Давай уже, — вздыхает он, проверяя, на месте ли ключи.       Они снова в такси. Адрес Керри Ви знает наизусть. Та же помпезная, пафосная берлога, заваленная гитарами, пластинками и пустыми бутылками. Самая тихая поездка. Самая долгая. Они молчат, глядя в окна. Город живёт своей жизнью, не обращая на них внимания. Машина останавливается у знакомого подъезда. Висит та же табличка. Пахнет тем же дорогим парфюмом и старой пылью.       — Ну, — Джонни выдыхает струйку дыма, тушит окурок о подошву ботинка. — Удачи, наёмничек. Я… пожалуй, подожду тут.       Ви смотрит на него с удивлением. Джонни Сильверхенд, трусливо отсиживающийся в сторонке? Этого он не ожидал.       — Боишься? — не удерживается он.       — Нет, — резко отвечает Джон, отворачиваясь. — Просто не хочу мешать вашей… семейной сцене. Да и Керри, наверное, не обрадуется, увидев мою рожу. После того, как я утащил тебя на это дело.       В его голосе звучит нечто, отдалённо напоминающее раскаяние. Или усталость. Возможно, и то, и другое. Ви кивает. Он понимает. Слишком хорошо понимает. Он один за всё в ответе. Перед Керри. Перед Джонни. Перед самим собой. Он выходит из машины. Каждый шаг по направлению к подъезду даётся с трудом. Сердце колотится где-то в горле. Он поднимается на лифте. Стучит в дверь. Закрывает глаза, пытаясь собраться с мыслями. Что он скажет? «Привет, я жив»? «Извини, был немного мёртв»? «Джонни виноват»?       Тишина.       Потом — шаги. Быстрые, нервные. Дверь распахивается.       Керри стоит на пороге: бледен, глаза огромные, с красными прожилками, в руке сжимает стакан с чем-то золотистым, пальцы белые от напряжения. Они молча смотрят друг на друга. Секунда. Две. Вечность.       — Блядь, — тихо, почти беззвучно, выдыхает Керри. Стакан падает на пол, разбрызгивая виски по паркету.       И всё. Больше ни слова. Он просто делает шаг вперёд, хватает Ви за лицо холодными руками и прижимает к себе, к своей грудной клетке, слышно, как учащённо бьётся сердце, и Ви чувствует, как всё его тело дрожит — мелкой, прерывистой дрожью. И он понимает — это хуже, чем любой крик. Хуже, чем любая ярость. Эта тишина, это дрожание. Это облегчение, смешанное с таким бешенством, что ему не находится слов. Он закрывает глаза и просто стоит. Стоит, пока Керри не отстраняется, держа его на расстоянии вытянутой руки, и смотрит на него — изучающе, яростно, испуганно.       — Твои рёбра? Я чувствую неровность, — его голос хриплый, сорванный, будто после лучшего концерта в их истории, а не после суток ожидания ответа.       — Сломаны, — коротко отвечает Ви.       — А Сильверхенд?       — Внизу. В такси. Жив.       Керри кивает. Его лицо снова становится каменным. Он отпускает Ви, поворачивается и уходит вглубь квартиры, оставляя дверь открытой.       — Заходи, — доносится его голос, уже твёрдый, собранный, привычный ему. — И позови этого кретина. Вы мне всё расскажете. Каждую, блядь, деталь.              Ви оборачивается, смотрит вниз, на улицу. Джонни, стоящий у такси, поднимает голову. Их взгляды встречаются. Ви коротко кивает. Путь на эшафот открыт. Но они прошли через слишком многое, чтобы бояться простого разговора. Даже если этот разговор будет стоить им последних сил. Он всё равно предпочёл бы явиться с зажившими ранами через неделю, рассказывая чушь, чем так — побитым, вымученным и с шансом того, что за ним придёт «Арасака». Джонни поднимается медленно, как приговорённый, правда, что идёт на эшафот. Когда он входит в квартиру, воздух становится густым, как смог над городом. Керри стоит у бара, наливает себе новую порцию виски. Он не смотрит на них и от этого ещё страшнее.       — Ну, — наконец начинает Керри, не оборачиваясь, боясь взглянуть на них. — Начнём с самого начала. Кто из вас двух гениев решил, что штурмовать башню «Арасаки» с парой стволов и хуёвым настроением — это хорошая идея?       — Идея была неплохая, — Джонни плюхается на диван, разваливаясь с видом мученика, которому предстоит выслушать проповедь, но Керри резко оборачивается, будто голос Сильверхенда вызвал у него какую-то рефлекторную реакцию.       — Я не с тобой разговариваю! — он переводит вымученные бессонными ночами и паникой глаза на Ви, заставляя его замереть. — Ты. Ты мне всё расскажешь. С чего начался этот пиздец?       — Это был… заказ, — Винсент стоит посреди комнаты, чувствуя себя школяром на ковре у директора. Каждый вздох отдаётся болью в рёбрах, напоминая о причине этого допроса. Лучше бы Керри орал, метал, истерил, проклинал, искал его с ментами или тупо бухал в пиздостраданиях, чем допрашивал его, по-настоящему, с болью, с тревогой.       — Заказ? Какой, нахуй, заказ? Устроить салют из своих внутренностей?       — Я думал, мы справимся. Точнее справились бы, если не изменение плана, — Ви отводит взгляд. Смотреть в эти глаза невыносимо. Осознавать — ещё хуже. Оттого удивительнее становится работа его совести: убивать ему не совестно, не кается, но вот заставлять волноваться так сразу, хотя для него всегда главную роль играло внутреннее, а не наружное, не тело и его составляющая, а душа, если она конечно сука есть.       — Ты думал? — он делает шаг вперёд. — Ты, блядь, думал? Пока ты тут «думал», мне звонили из трёх разных моргов! Я обзвонил все ебучьи клиники от Хейвуда до Пасифики! Я уже собирался звонить в «Арасаку» и спрашивать, не принесли ли им на опыты очередной труп!       — А мы, между прочим, Смешера чуть не уделали. Это тебе не в баре с фанатками тусоваться, — Джонни мрачно бубнит с дивана, то ли пытаясь смягчить всё тем, что не смотря на отход от плана всё было «ахуенно», то ли выёбывается, хер его знает.       — А ты… — он говорит тихо, почти шёпотом. — Ты, старый ублюдок… Ты его на это дело подсадил. Ты своим ебаным героизмом и ненавистью к корпорациям ему мозги промыл. Опять.       — Я ему ничего не промывал! Он взрослый пацан, сам решает, за какие дела браться! — Джонни вскакивает, его лицо искажается привычной яростью.       — Ой, да иди ты нахуй, Сильверхенд! — Евродин кричит, срываясь на визг. — Ты всегда так! Ты вечно втягиваешь людей в свои ебаные крестовые походы, а потом смотришь, как они горят, и слагаешь об этом песни! У тебя хоть раз совесть проснулась? Хоть раз?       — Хватит. Керр, я сам согласился. Он завалился в «Атлантиду» к Бестии, я же как раз сидел с ней. Слово за слово, и мы уже летели к башне, — Ви растягивается на том диване, что был ближе к выходу.       — Какого хуя? Ладно блядь он решил, что мессия, ты блядь почему оказался там?! — голос возвращается в привычное русло, не уходит в фальцет и излишние хрипы, стабильно твёрдый и громкий.       — Не знаю. У Джонни своя романтика была: свидание с Бестией во время штурма башни корпорации, при этом всё это из-за бывшей, погибшей здесь. А я… Я не знаю. Похуй куда лезть? Я думал, что хоть тогда испугаюсь, направлю жизнь в правильное русло, брошу эту работу, но… но нихуя. Ни-ху-я. Как был консервой с перебитым позвоночником, так и остался.       Тишина после этих слов заполнила всё пространство, забирая в себя даже воздух, нет, правда, даже воздух стал тяжелее или это ему дышать стало тяжело. Даже Керр замирает с открытым ртом, его гневная тирада обрывается на полуслове. Он смотрит на Ви, растянувшегося на диване, как на кусок мокрого тряпья, и в его глазах мелькает нечто кромешное, за гранью простого понимания. Не гнев, не жалость — животный ужас перед тем бездонным колодцем, в который смотрит его человек.       — Драматизируешь, наёмничек. Позвоночник цел. Чё-то там потянул, не более, — Джонни фыркает, но звук получается фальшивым, вымученным. Перевести всё в шутку не удалось.       — Ага, — наёмник не поворачивает голову, глядя в потолок, где призрачные трещины складываются в карту его ебаного жизненного пути. Эти трещины из мотеля мерещатся ему везде. — Потом к рипперу сходишь, он тебя починит, и снова в строй. Как всегда. Вечный блядь солдатик на полке. Только полка — весь этот город, а дерут с нас, блядь, по полной.       — То есть… то есть вы, два ебаных терминатора, пошли на самоубийство потому, что… вам скучно? Потому что жизнь — говно, а смерть — хоть какая-то перемена декораций? Это, блядь, новый уровень депрессии. Поздравляю.       Ви закрывает глаза. Боль в рёбрах сливается с болью в висках, превращаясь в один сплошной огненный шар. Керри и Джонни продолжают грызться как собаки, выясняя отношения, кто виноват, чья идеология хуже, а ему самую малость похуй. Хочется просто поспать, хотя бы минут двадцать. Он проваливается. Не в детство. Не в грёзы. В нечто иное. В ту самую «Атлантиду».       Пахнет дешёвым парфюмом, перегаром и надеждой. Где-то бьют стекло. Бестия — высокая, худая, с глазами пустыми, как выгоревшие прожектора, тычет пальцем в его грудь. «Боишься, наёмник? Слышала, ты крутой». А Джонни рядом, уже на взводе, уже с сияющими глазами маньяка, подливает масла в огонь: «Чё, Ви, корпораты зажрались. Надо проучить. По-быстрому». И он, ебучий идиот, смотрит на них и думает: «А почему, собственно, нет?». Это был не героизм. Это была самая дешёвая, самая отчаянная форма самоубийства. Поставить на кон всё, чтобы просто что-то почувствовать. Даже если это чувство — боль от сломанных при падении рёбер. Или нужно залезть глубже? В самую истину своих страхов? В то, что он считает, что Джонни намного важнее для Керри, чем он? Что он полез туда, чтобы наверняка спасти его? Чтобы Керри не убивался по другу? Почему блядь? Что, если он не потому полез, что ему похуй, а как раз, потому что не похуй? Что, возможно, он пошёл туда не умирать? Насколько же извращённое чувство ревности. И ведь не признается в этом, ни за что, будет ведь хуйню придумывать, но не признается, что так тупо блядь по-детски ревнует. Что за ебанная красная точка на стене, в миллиметре от лица Джонни?       — Пойду покурю, — сухо выпаливает Ви, на секунду прерывая срач.       Возражений не последовало — спор настолько яркий и увлекательный, что никого и в помине не интересует почему он не может покурить в квартире. Дверь хлопает с такой тяжестью, будто её притянуло магнитом. Он стоит на этой недо лестнице и ищет снайпера, не могло же ему так показаться. В руках оказывается пакетик с дурью, всяко лучше, чем драться, кряхтя от боли. Лестничная клетка пахнет старым ковром, плесенью и тоской. Он прислоняется к холодной стене, пальцы дрожат, доставая косяк из пакетика. Не надо сейчас думать. Не надо вспоминать этот ебаный взгляд Керри, в котором было всё: и ярость, и страх, и какое-то ёбнутое понимание, от которого сжимается всё нутро. Зажигалка выскальзывает из холодных пальцев, падает на пол, откатывается под проржавевшую решётку. «Нахуй», — бормочет он, нащупывая в кармане запасную. Пламя вырывается оранжевым языком, освещая грязный кафель, граффити с предсмертной арифметикой какого-то наркомана. Он затягивается. Дым, едкий и густой, заполняет лёгкие, вытесняя боль, выжигая память. Хотя бы на секунду. «Боишься, наёмник?» — голос Бестии, как скрип ржавой двери в тишине. Не в ушах — в самой башке. Он зажмуривается, но видит её — эти пустые, выгоревшие глаза, смотрящие сквозь него, на что-то далёкое, мёртвое. А рядом — Джонни. Его ухмылка, кривая, как трещина в стекле броневика. «По-быстрому, Ви. Просто заскочим, устроим им адский день». «Просто». Это ебаное «просто» всегда было его проклятием. «Просто» выполнить заказ. «Просто» выжить. «Просто» не сойти с ума от этой бесконечной беготни по кругу. Он открывает глаза. В полумраке ему мерещится движение. Тень? Отблеск? Эта чёртова красная точка. Снова. Прямо на его груди, чуть левее сердца. Не на стене. На нём.

      «Привет, Арасака. Не прошло и дня.»

      Он не шевелится. Просто затягивается глубже, дым выдыхает ровной струёй. Сердце колотится где-то в горле, но руки не дрожат. Уже нет. Странное спокойствие накатывает, холодное и липкое, как пот после кошмара. Ну что ж. Ждали. Ждали, что они вылезут из своей норы, истерзанные, лёгкая добыча. И вот — дождались.       — Джонни, — его голос звучит хрипло, но тихо, почти ласково. Он не поворачивается к двери, знает, что тот стоит за ней, прислушивается, как последний штрейкбрехер. — Вылезай. Без звука.       — Чё там? — дверь приоткрывается на сантиметр. В щели — бледное, напряжённое лицо Сильверхенда. Без авиаторов глаза узкие, острые, даже глубокие до неприличия.       — У нас гости. Напротив. Крыша соседнего здания. Один. Снайпер.       Джонни молча кивает. Его взгляд становится чужим, пустым, каким он бывает только перед тем, как всё начинается. Он исчезает в квартире, оставляя дверь приоткрытой. Ви остаётся один. Стоит, курит, смотрит в грязное окно напротив, где угадывается тёмный силуэт. Красная точка всё так же лежит на его груди, пульсируя в такт сердцебиению. Он поднимает руку с косяком, делает небрежную затяжку.

«Лови, ублюдок. Лови последний привет.»

      Из квартиры доносится приглушённый, яростный шёпот Керри: «…куда? Что за хуйня?». Потом — резкий, отрывистый ответ Джонни: «Молчи. Сиди на хуй на полу». Хлопает внутренняя дверь. Скорее всего, в спальню. Куда подальше от окон. Ви бросает окурок, раздавливает его каблуком. Боль в рёбрах теперь — просто фон, далёкий гул, практически не ощутимый. Всё внимание сужено до одной точки. До одного выстрела, который пока не прозвучал. Почему? Ждёт приказа? Или просто играется, как кот с мышкой? Тишина. Давление. Воздух густеет, становится нечем дышать. Красная точка дрогнула, поползла в сторону, к его голове. Игра заканчивается.       Он чувствует это кожей — тот самый миг, когда прицел ложится на висок. Время растягивается, становится густым и липким, как слизь. Он видит каждую трещинку на кафеле, каждую пылинку в луче уличного света. Слышит, как где-то далеко кричит чайка. Или это Керри? Нет, Керри за дверью, на полу, как велел Джонни.

«Мама, мне страшно.»

      Детский лепет в голове. Смешно. До жути. Уже не страшно.       Он медленно, очень медленно поворачивает голову. Прямо в ту точку, откуда ждёт выстрела. Смотрит в прицел невидимого снайпера. Улыбается. Кривую, оскаленную улыбку.       — Стреляй же, ублюдок, — шепчет он.       Дверь в квартиру снова приоткрылась. Не Джонни. Керри, бледный как смерть, с диким блеском в глазах. Присел на корточки, крадется, змеей, по полу прихожей.       — Ви… — хриплый шепот, поломанный и злой, напоминающий какой-то шум, раздаётся из родных губ, которые хочется поцеловать и заткнуть. — Говори, сука, что за пиздец?       Красная точка, будто учуяв новую цель, дрогнула, поползла от Ви в сторону двери, выхватывая из полумрака край чужого плеча. Тот замер, почувствовав прикосновение невидимого луча. Ви не двигался. Стоял, как мишень в тире. Как тот самый оловянный солдатик из старого, затёртого до дыр воспоминания. Мама плачет на кухне, пахнет пережаренным луком и дешёвым самогоном, а он, мелкий, сидит на полу и пытается починить солдатика, у которого отвалилась нога. Глупость. Почему это сейчас полезло в голову?       — Назад, — бросил наёмник сквозь зубы, не глядя на Керри. — Или хочешь, чтобы твои мозги украсили эту хуёвую стену?       Керри не спорил. Отполз, исчез в темноте коридора. Давление достигло пика. Воздух звенел, как натянутая струна. В горле пересохло. Эта точка. Этот ебучий луч. Он ждал. Всегда ждал. Ждал, когда система его пережуёт и выплюнет. Ждал, когда Джонни доведёт их до очередной бойни. Ждал, когда Керри окончательно сорвётся с катушек. А в итоге просто стоял и ждал, когда какой-то арасаковский киллер нажмёт на курок. Ирония, блядь, она всегда была его верной спутницей. Прямо как Джонни со своими идеями.       В этот момент красная точка погасла.       Не уплыла, не сместилась — исчезла. Ровно, будто её и не было. Тишина оглушила. Даже ветер стих. Он стоял, вглядываясь в темноту на противоположной крыше. Ничего. Чёрная пустота. Из квартиры донёсся звук передёргиваемого затвора. Джонни. Он не стал бы ждать.       — Готовься, — скрипнула дверь, и на площадку вышел Сильверхенд. В одной руке — «Малориан», в другой — чёрный тактический пистолет, который он протянул Ви. — Он не ушёл. Ждёт.       — Откуда знаешь? — автоматически спросил Винс, пальцами сжимая рукоятку пистолета. Холодный металл, знакомая тяжесть.       — Потому что на его месте я бы ждал. Самый сладкий выстрел — тот, что держит в напряжении. Когда мишень уже простилась с жизнью. Когда думает, что пронесло, — Джонни лишь усмехнулся, оскаливаясь в темноте, шагая к пролёту лестницы, ведущей наверх.       Ви почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не страх. Нет. Предвкушение. Та самая адреналиновая горечь, ради которой, казалось, он и жил все эти годы. Боль в боку ушла, растворилась в мобилизующем яде нервов. Ради этого, кажись, он и работает наёмником, чтобы чувствовать блядский адреналин в крови, когда кто-то грозится убить. Джонни уже растворялся в чёрной пасти лестничного пролёта, ведущего наверх. Его силуэт слился с гнилым мраком, будто его и не было. Только призрачное эхо шагов, да запах оружейной смазки и дорогого вискаря, застрявший в воздухе — шикарный шлейф, всё в любимых традициях Сильверхенда. Ви посмотрел на пистолет в руке — старая, добрая железяка. Знакомая тяжесть, почти родная. Его пистолет тяжелее, а так он предпочитает винтовки. В горле пересохло. Та самая горечь на корне языка. Ради этого дерьмового чувства он и лез в каждую мясорубку, чтобы снова ощутить этот кайф, животный трепет перед смертью, которая дышит в затылок, чтобы доказать себе, что он ещё дышит, что он живой.

«Признайся, — ядовито прошипел в голове собственный голос, — тебе это нравится. Чувствовать себя живым только на краю пропасти.»

      Он тряхнул головой, отгоняя назойливую муху, которой ощущался собственный голос, собственные мысли. Не сейчас. Сейчас надо думать. Снайпер не ушёл. Снайпер играет. А раз играет — значит, где-то близко. Не на крыше. Уже в этом здании. Джонни прав. Ощущение, будто по коже ползают мурашки. Кто-то смотрит. Откуда-то сверху. Он прижался спиной к холодной, шершавой стене, рядом с дверью в квартиру. Ухо уловило сдавленный вздох за створкой. Керри. Сидит на полу, прижавшись спиной к косяку. Слышно, как стучит его сердце. Или это его собственное? Тишина снова стала осязаемой. Густой. Давящей. Липкой. Блядь, это чувство просто преследовало его. Прерывалась она только отдалённым гулом города — этим вечным, похоронным гимном улиц. Где-то далеко просигналила машина. Или это был крик?       И вдруг. Сверху. Со стороны лестницы. Едва уловимый скрип. Не шаг. Скорее, смещение воздуха. Приглушённый вдох. Ви замер. Пальцы сжали рукоятку пистолета так, что костяшки белели. Он поднял пистолет, ствол смотрел в потолок, в сторону звука. Дыхание замерло в лёгких.       Ещё один скрип. Ближе.

«Сейчас, — мысленно прошептал он сам себе. — Сейчас будет…»

      — Винсент. Сдаёшься? У тебя три секунды, — из темноты лестничного марша, прямо над Ви, донёсся спокойный, почти вежливый голос. Без единой эмоции. Металлический. Лишённый жизни.       — Иди на хуй, уёбок, — выдохнул он.       Тут же из темноты сверху, с лестничного пролёта, сорвалась тень. Тяжёлые ботинки грохнули по ступеням. Ви поймал движение краем глаза, ствол уже вёл по траектории. Но тень была быстрее. Острая, жгучая боль в плече. Нож. Блядь, он даже не увидел броска. Только короткую вспышку света на лезвии. Он ахнул, отшатнулся, спина ударилась о стену. Из раны хлынула тёплая струя. Рука с пистолетом на мгновение онемела. Тень перед ним выпрямилась. Высокий, под два метра, хромовой каркас просвечивал сквозь разорванную кожу на лице.       — Время вышло, — механически произнёс киллер.       — Моё? Думаешь? — в голосе слышалась только насмешка и какая-то излишняя самоуверенность, но да бог с ним.       Бросок тела вперёд, на сокращение расстояния, на попытку достать, доказать, забыть, забить. Он вогнал нож ещё глубже, с хрустом кости и хряща, чувствуя, как лезвие скребёт по лопатке. Агония стала белым шумом, пробивалась даже через пелену чистой дури. Правая рука, всё ещё держащая пистолет поднялась вверх, в основание челюсти киллера, ствол вонзился в мягкие ткани под подбородком.       — На, сука, проглоти! — Ви нажал на спуск.       Глухой, приглушённый хлопок. Запах палёного мяса и озона. Затылок киллера разорвало, выплеснув на стену комки биотеха и мозгов. Но тело, управляемое инерцией и остаточными импульсами, не рухнуло. Металлическая рука с хрустом сжала его горло. Кашель, хрип. Тёмные пятна поплыли перед глазами. Но он не отпускал курок, вжимая пистолет всё глубже в уже мёртвую плоть, пока палец не свело судорогой. Сцепление ослабло. Он вывернулся, отпрыгнул, отрывая горло из стальной хватки. Прижался к стене, хватая ртом липкий, спёртый воздух. Нож торчал в плече, как гвоздь в доске.       — Второй… на крыше… — Ви кашлянул, плюнул кровью на пол, сообща это Сильверхенду, который уже был там и явно знал ситуацию без него. — Или уже здесь.       Ви упёрся спиной в стену, глядя на торчащий из своего тела нож. Выглядело это сюрреалистично. Как кадр из какого-то трэшового боевика, который он смотрел в детстве, валяясь на потрёпанном диване. Тогда это казалось таким крутым. Сейчас же было просто больно и чертовски неудобно. Сдавленно рыча, он схватился за рукоятку ножа. Мышцы на руках вздулись от напряжения. Кость скрипела. Медленно, с противным, мокрым звуком рвущихся волокон, он стал вытаскивать клинок. Боль была такой, что мир на секунду пропал, оставив только белый, ревущий вихрь. Стиснутые зубы скрипели, из уголков рта текла слюна с кровью. Сука, ничто не отгоняло боль на нужном уровне. Клинок вышел. Он швырнул его на пол с лязгом. Рана зияла, из неё хлестало чуть ли не фонтаном. Он сорвал с себя окровавленную футболку, смял её в комок и с силой вдавил в отверстие. Временная пробка. Всё равно скоро истечёт.       Лестница была тёмной, пахла мочой и смертью. Сверху доносились шаги. Не один. Не два. Смешно то как, сука! Он проверил пистолет и направляя его, пошёл вверх, к Джонни и удивительной тишине. Ни звуков стрельбы, вообще ничего. Может это просто он не слышит? Может ему всё же вынесли мозги? Или может он отключился?       — Засада, — коротко бросил Джонни, прижимаясь к стене и резко останавливая наёмника, да и имея наглость схватить его за руку и потянуть к своему импровизированному укрытию. — Ждут.       — План, — он хрипло усмехнулся, посмотрев на свою окровавленную руку, на пистолет, потом на огнетушитель в нише на площадке. Старый, ржавый. — Есть план. Сделаю свет. Ты — музыку.       Он рванул огнетушитель с кронштейна, сорвав ржавчину, которая сыпалась на лицо, на раны, в глаза. Да, стоило бы потом сделать прививку от столбняка что-ли. Не дожидаясь ответа, он выскочил на лестничный марш. Сверху, с двух пролётов выше, замерли три силуэта. Стволы поднялись.       — Эй, ублюдки! — проорал Ви и швырнул огнетушитель вверх, в металлические перила.       Огнетушитель не полетел к ним, ударился о прутья с оглушительным лязгом и сработал. Белая, удушающая пена хлынула из сорванного клапана, заполняя пространство, слепя, превращая всё в хаос. Крики, мат, беспорядочные выстрелы. Слепые выстрелы в пене. И тут началась «музыка». Ровный, методичный грохот «Малориана». Джонни не целился. Он стрелял в площадь. Всплески крови проступали сквозь пену, как акварель по мокрой бумаге. Тела, спотыкаясь, падали вниз, с глухими стуками ударяясь о ступени. Через пару минут всё стихло. Пена медленно оседала, открывая картину бойни. Трое. Разорваны в клочья. Блядь, Джонни бы их и палкой забил до такого состояния.       — Грязно. Но эффективно, — признал Джон, вытирая лицо от остатков кровавой пены.       — Теперь… крыша, — Ви, тяжело дыша, прислонился к стене. Из-под импровизированной повязки сочилась кровь. Голова кружилась. А ведь у него были надежды на эту дурь. — Добить снайпера.       Оттолкнувшись от стены и, не глядя на Джонни, наёмник поплёлся вверх по лестнице, держась за перила. Каждая ступенька давалась пыткой. Но он шёл. Потому что это был единственный выход. Убить всех, кто видел. Всех, кто мог связать это место с Керри. Они сюда приехали, они привели за собой этот хвост, идиоты блядь, и им это расхлёбывать. Дверь на крышу была заблокирована. Винсент приложил к замку пистолет и выстрелил. Замок разлетелся. Он пнул дверь ногой. Крыша. Ночной ветер, запах смога и свободы. И в двадцати метрах, у парапета, — силуэт с длинноствольной винтовкой. Тот самый снайпер. Точка отражалась от поверхности другой крыши. Хотел убить рикошетом. Он обернулся. Увидел Ви. Не стал стрелять. Быстро, почти небрежно, швырнул на бетон дымовую шашку.       Ви не побежал, он пошёл. Бежать было не в его стиле. Сквозь едкую, режущую глаза пелену он увидел смутный силуэт, отступающий к краю крыши — снайпер собирался спуститься по верёвке. Пришлось ускориться. Боль ушла. Он врезался в дым, в фигуру у парапета. Обхватил её сзади, мёртвой хваткой, не давая уйти.       — Полетели, сука, — прохрипел он ему в ухо, абсолютно безучастно и безразличноЮ будто делает такое каждый ёбанный день.       И шагнул вперёд. С края крыши.       Удар о бетон балкона выбил из него всё воздух. Он услышал, как у снайпера с хрустом ломаются рёбра, почувствовал, как тело обмякло под ним. Он знал, что здесь есть балкон. Он откатился, едва удерживая сознание. Снайпер лежал рядом, хрипел, пытался ползти. Ви встал на колени, подполз и посмотрел на него. Ни страха, ни ненависти. Просто работа. Поднялся и наступил ногой на шею снайпера. Надавил. Хруст. Хрип оборвался. Тишина. Только ветер и отдалённый гул города.       Ви сидел на корточках над трупом, тяжело дыша, потом поднял голову: на крыше, откуда он только что прыгнул, стоял Джонни. Он смотрел на него через провал. Молча. Без авиаторов. В его глазах было что-то новое. Не уважение. Не шок. Почти… страх. Ви медленно поднялся, выбираться с этого балкона оказалось в разы сложнее.       — Всё, — хрипло сказал он. — Чисто.       — Ты… ты ебанутый, — наконец выдавил Джонни. — Совсем.       — Да. Иди нахуй, — Ви вытер рот рукавом, наконец избавившись от засохшей слюны и крови. Адреналин приятно щекотал тело, пробивая лёгкой дрожью и заставляя посмотреть на онемевшую руку. — Да, сука.       Картина была та же: три трупа, размазанные по ступеням, стены в кровавых брызгах, запах пороха, говна и смерти. Родной аромат. Он толкнул дверь. Она была не заперта. В прихожей, на полу, сидел Керри. Он поднял на него глаза — огромные, тёмные, полные такого немого ужаса и вопроса, что у Ви сжалось всё внутри. Он стоял на пороге, весь в крови, грязи, с дырой в плече, и не знал, что сказать. «Всё нормально»? «Я жив»? Какая, нахуй, нормальность?       — Чисто, — выдавил он наконец, и это прозвучало до идиотизма глупо, но больше ничего сказать он и не мог.       Евродин медленно поднялся. Он подошёл вплотную, встал так близко, что Ви почувствовал исходящий от него жар. Дрожь. Он дрожал мелкой, частой дрожью. Его пальцы, холодные и цепкие, впились в окровавленную ткань футболки.       — Ты… — голос сорвался на хриплый шёпот, как в самых банальных сценах из мелодрам, которых он видел бесчисленное множество, но, а как реагировать иначе? — Ты весь в крови… Это твоя?       — Не вся, — честно ответил Ви, глядя куда-то мимо него, в тёмный коридор квартиры. Куда угодно, лишь бы не в глаза.       И тут Керри ударил его. Резко, со всего размаху, кулаком в челюсть. Голова отшатнулась, в ушах зазвенело. А потом он схватил его за лицо, притянул к себе и прижал лбом к своему плечу. Дышал неровно, прерывисто, будто только что пробежал марафон. Дрожал и кажись, сдерживал слёзы.       Ви переставал разбирать что происходит, удар был отрезвляющим, но кровопотеря отрезветь полностью не давала. Его опять откидывало в воспоминания, не в одно конкретное, а во все сразу, странно пиздец.