Я есть.

Темнота закончилась резко, слишком резко, с той неестественной внезапностью, с какой обрывается кинопленка на самом интересном месте. Не плавный переход, а щелчок. Будто ты моргнул, и картинка перед глазами изменилась, не спросив разрешения. И первым вернулось не осязание и не обоняние, а зрение - доверчивый и легко обманываемый предатель. Оно нарисовало передо мной мир, который ощущался как сон наяву: плотный, яркий, но лишенный фундаментальной тяжести реальности. Тело было легким, почти невесомым, и это контрастировало с ясным, ровным стуком в груди. Сердце, которое я сама видела прошитым осколками разбившегося вертолета, стучало упрямо и ритмично, будто отбивая такт моим замешательством. - Хм... сердце стучит? - мой собственный голос прозвучал непривычно чистым, без призвука ветра и шума крови в ушах. Я положила ладонь на грудь и почувствовала под тканью (откуда здесь платье?) знакомые, живучие толчки. - Странно, осязание, значит, тоже работает...Это была не та грубая физиологическая данность, к которой я привыкла. Это было точное, почти стерильное ощущение - бархат под пальцами, прохлада воздуха на коже. Я нахмурилась и медленно оглянулась, и меня охватило чувство, будто я - посторонний наблюдатель в собственном восприятии. И тогда я увидела розы. Не те кроваво-красные, театральные, что населяют готические романы, служа предвестниками страсти или гибели. Эти были цвета угасающего заката, с рыжими, почти медными подпалинами на бархатных лепестках, закрученных в идеальную, математически выверенную воронку. Они пахли не удушающе-сладко, а тонко, едва уловимо, словно сама атмосфера выделяла этот аромат - запах вечности, лишенной тления. Влажная прохлада воздуха делала его хрустальным, добавляя картине недосказанности и шарма. Но красота эта была тотальной, а потому - подозрительной. Розы были повсюду, они покрывали землю сплошным ковром, цеплялись плющом за основания колонн, свисали с арок пышными гроздьями, глядели из витражных окон слепыми очами. Они не просто росли - они текли, подобно воде, обнимая, поглощая каменные строения. Их стебли и листва были не ядовито-зелеными, а туманно-мятного оттенка, цвета морской волны, увиденной сквозь толщу льда. Картина была идиллической, она расслабляла и пробуждала любопытство, словно ты незваным гостем зашел в частный сад знатного коллекционера. И в этом заключалась главная странность: мой мозг, отточенный годами выживания, кричал, что что-то не так, что такая гармония - обман, мираж. Но сердце и интуиция, эти вечные спутники страха, молчали. Будто кто-то нажал на кнопку «отключить» в самой глубине моей души. - Чертовски подозрительно... - прошептала я, закончив изучать розарий и подняв голову выше. Колонны, которые я с первого взгляда приняла за греческие, на деле оказались романскими - могучими, приземистыми, с мощными арками цвета теплого песка. Они не стремились ввысь, к божественному, как готические шпили, а твердо стояли на земле, утверждая незыблемость своего порядка. Я поняла, что нахожусь в помещении, огромном, как собор, и высоком, как небоскреб. Это было пространство, не лишенное вкуса, но вкуса бесстрастного, геометрического, подчиненного некоему невысказанному закону. Мысль метнулась к истокам. Можно ли считать этот розарий прототипом Райского сада? Эдем, описанный в Писаниях, был местом изобилия: «и произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи». Здесь же не было ни плодоносных деревьев, ни четырех великих рек, омывающих мир. Только розы. Бесплодные, прекрасные и вечные. Это был не сад жизни, а сад созерцания. Сад-музей. Сад-тюрьма. Философы-стоики говорили, что мудрец достигает покоя, отрешаясь от страстей. Что если это и есть итог - не ад и не рай, но абсолютная, безмятежность. Лишенная не только боли, но и радости, любви, ярости - всего, что делает нас людьми, пусть и грешными. Тишину, звенящую, как хрустальный купол, разбавлял лишь ровный стук моего сердца. Оно билось здесь, в этом месте, где, казалось, время потеряло свою власть, с упрямством, которого у него не должно было быть. И этот звук, знакомый и родной, был теперь самым чуждым и пугающим элементом этого совершенного пейзажа. Напоминанием о том, что я, со своим прошлым, своей памятью и этим навязчивым ритмом жизни, была здесь инородным телом, пятном на безупречном полотне вечности. Не спеша перебирая ногами, я нашла выход. Или же вход? Вопрос границ в этом месте, казалось, утратил всякий смысл. Пространство снова изменилось без предупреждения, без туннелей или переходов. Оно просто сменилось, как слайд в волшебном фонаре. Исчезла бархатная идиллия розария, и наступила тьма. Не та всепоглощающая пустота посмертия, а иная - густая, вещественная, как в погребе, куда не проникает ни луч света, ни звук извне. Я шла по длинному коридору, облицованному черным мрамором. Его полированная поверхность была подобна застывшей ночной воде, а тонкие, причудливо изломанные белые прожилки - молниями, навеки запечатленными в камне. Они-то и были моим единственным источником света, мерцающим проводником в этой подземной бездне. Атмосфера здесь кардинально переменилась. Исчезло чувство любопытного гостя в саду, его сменило стойкое, необъяснимое ощущение, что я здесь - чужая. Незваная. Нарушительница спокойствия некоего установленного порядка. Парадоксально, но страха по-прежнему не было. Была лишь холодная, кристальная цель - идти вперед. И это начинало напрягать куда сильнее любой паники. Мое неестественное спокойствие было зыбким, как тонкий лед над бездной. Это не был душевный анабиоз, нет. Я чувствовала растерянность, любопытство, могла здраво мыслить и анализировать. Но все эмоции были приглушены, будто кто-то убавил громкость моей собственной души. Еще будучи живой, я плохо чувствовала время, а сейчас оно вовсе исчезло. Я не могла сказать, шла ли я по этому черному хрустальному чреву минуту или столетие. Однообразие пейзажа - бесконечная гладь мрамора, уходящая в темноту, - начало действовать гипнотически, навевая мысли о реке Стикс, что течет в царстве Аида, и о безрадостном пути, который совершают все тени. И вот, наконец, свет в конце туннеля. В нашем случае - тупик. Он оказался не дверью, а целой комнатой, создавая впечатление, что я попала в очень пафосную и сюрреалистичную прихожую. Все так же в черном мраморе, но здесь царило иное освещение. Источником света служили необычные канделябры, размещенные по углам. Они были сделаны из стекла оранжево-янтарного оттенка, будто его только что выдул раскаленный воздух самого ада. Свет был живым, пульсирующим, отбрасывая на стены и пол подвижные тени, похожие на языки пламени. Однако, когда я протянула руку, ожидая ощутить жар, стекло оказалось ледяным, прохладным, как гробница. Этот диссонанс - визуальное тепло и физический холод - заставил меня содрогнуться. В центре прихожей, на стене, была выгравирована эмблема-герб. Он изображал человеческое сердце, но не идеализированное, а анатомически точное, с вздутыми, извилистыми сосудами, которые издалека создавали иллюзию структуры мозга. Символизм этой аллегории был пугающе ясен: разум и чувство, сплетенные в единый, мучительный узел. На полу, в кругу, напоминающем магическую печать, была высечена латинская буква «V». В голове тут же пролетела мысль о Воланде, о мастере инфернальных обманов. Я сразу же постаралась выкинуть ее из головы, суеверно опасаясь сглазить и без того шаткое положение вещей. «V» - Виктория? Победа? Или же Vae - горе, гибель на латыни? А может, это римская пятерка, число, связанное с Венерой и человеческим телом? В неглубокой выемке по центру стены стоял небольшой стол на одной изогнутой ножке, больше напоминающий барный стул из кошмарного сна. На нем покоился старинный телефон европейского стиля - тот самый, с длинной трубкой, отдельным динамиком и небольшим колесиком с цифрами. И как последний, окончательный гвоздь в картину этого сюрра, по левой стороне висела стальная вешалка, а на ней одиноко ютилось ярко-красное банное полотенце. Оно висело там с таким видом неприступного достоинства, будто было не куском махровой ткани, а мантией кардинала. Остановившись и как следует осмотрев комнату, я пришла к единственному логичному выводу: нужно звонить. Но кому? По какому номеру? Не захотев гадать, я решила провести дополнительное исследование. Попытка простучать стены в поисках потайных механизмов ни к чему не привела - мрамор отзывался глухим, монолитным звуком. Банное полотенце трогать не хотелось от слова совсем. Возникло стойкое, почти инстинктивное чувство нарушения личных границ незримого хозяина. Трогать его было бы кощунством. Пришлось брать в руки загадочный телефон. Тяжелый, холодный аппарат был немым укором. По какому номеру звонить? Почему-то было четкое ощущение, что хватит и одной-единственной цифры, чтобы решить свою судьбу. Первая мысль: девятку набирать не стоит. Ассоциации с христианским адом, девятым кругом, были слишком очевидны. Чёрный мрамор, оранжевое, но холодное свечение - вся обстановка наталкивала на мысль о Преисподней. По этой же логике отметалась и шестерка, число Зверя. Бог любит троицу? Но это такое клише, а данное место, казалось, презирало банальность. И тогда я вспомнила о восьмерке. Число, лежащее на боку, символ бесконечности, amor infinitus, любовь вечная. Число равновесия и космического порядка, священное в восточных традициях. В нумерологии - число могущества, материального успеха, но и духовного возрождения. Оно всегда мне нравилось своей геометрической гармонией, обещанием, что все замкнется, все вернется на круги своя. Я задержала дыхание, почувствовав, как холодное колесико цифр впивается в подушечку пальца. Один единственный оборот, щелчок, сухой и четкий, прозвучал в звенящей тишине как выстрел. Аппарат на другом конце строки ожил, издав тихий, нарастающий гудок, и я поняла, что только что совершила самый важный звонок в своей жизни, смерти или чем бы то ни было еще.