Жвачка

      Со двора доносился запах скошенной травы и утренней прохлады. Слуги поместья всю неделю перешёптывались об одном эксклюзивном шоу именитой труппы. Настоящее событие для местечка, где из всех достопримечательностей был только особняк, в котором они работали. Неудивительно, что эта новость дошла даже до самых неуёмных из Золдиков.       — Мама, ну ма-а-ама! — Миллуки тянул слова, как резину. — Там будет факир и мужчина, глотающий шпаги, женщину располовинят прямо на сцене! А ещё я слышал, что кто-то из труппы подозревается в убийстве, после каждого шоу остаются мертвецы. Хи-хи… Это же так весело!       Он теребил край своей рубашки, бил каблуком по ступеньке, складывая пухлые руки в умоляющем жесте. Иллуми стоял рядом ровно и тихо. Руки по швам, подбородок чуть поднят. Голос если и появлялся, то срывался на скрипящий шёпот — возраст выдавал себя сам. Иллуми думал: «Какую чушь он несёт. Клоуны-убийцы? Миллуки явно пора завязывать с телевизором».       Кикё не сразу взглянула на сыновей. Она любовалась отражением в окне, как в зеркале, манерно поправляя чёлку под шляпкой. Потом нарочито вздохнула, так, чтобы услышали.              — Что ж… Идите оба, — сказала она, не меняясь в лице. — Миллуки — по желанию. Иллуми — по необходимости. Дети должны приобщаться к искусству.       Иллуми поднял взгляд на мать и сразу его опустил, проверяя, симметрично ли на плитке стоят стопы.       «По необходимости» означало «без вопросов». Он не хотел. Никогда не хотел того, что включало в себя скопления людей, но желание здесь не учитывалось.       — Он всё испортит, — прошипел Миллуки, выпячивая нижнюю губу. — Он всегда всё портит своим лицом!       — Лицо — нейтрально, — ответил Иллуми. Он не спорил, только констатировал факт.       Всю дорогу сон Иллуми бесцеремонно прерывали. Сначала ухабистый горный серпантин, затем младший брат. Когда он прикрывал глаза, его то дёргали за волосы, то напевали под ухом глупые песенки. Чтобы отвлечься, он смотрел в окно, но быстро меняющиеся виды природы снова нагоняли дремоту.       Машина уже подъезжала к ярмарочной площади, когда воздух стал гуще от запаха карамели и пыли. Афиши у цирка выглядели так, будто кто-то разлил и растёр краску по стенам. Люди смеялись слишком громко и метались туда-сюда. Миллуки весело подпрыгивал на каждой ямке, цеплялся за рукав брата и тянул того вперёд — «Скорее-скорее, опоздаем!».       — Шагай быстрее, — бросил через плечо сопровождающий их дворецкий.       Иллуми прибавил шаг. Тело слушалось, как всегда, а вот мысли — нет. Он считал дыхание, чтобы заглушить толпу: вдох на четыре, выдох на четыре. Получалось неважно. Хохот то и дело сбивал счёт, музыка с площади давила на виски.       Миллуки уже протискивался внутрь в компании дворецкого, размахивая билетом, как флагом. Иллуми задержался в дверях, чтобы вздохнуть, но кто-то толкнул его локтем, окончательно нарушив хрупкую концентрацию. Помешкав, он всё же шагнул вперёд, в темноту прохода, и понял, что света сегодня будет слишком много.       Ему было двенадцать. Идеальный возраст, чтобы впервые увидеть, как чужая свобода посмеётся прямо тебе в лицо.       Толпа являла собой подобие живого существа: двигалась, дышала, трепетала.       Иллуми стоял рядом с братом, неподвижный среди сотен тел. Из всех эмоций на его лице угадывалась лишь тень раздражения.       Миллуки сиял, щёки пылали, пальцы судорожно теребили билет. Он рвался вперёд так, будто от этого что-то зависело. Иллуми же не понимал, зачем он тут.       Когда в зале погас свет, мир вдруг наполнился шумом и цветом: барабанная дробь, огни, конфетти. Все ахнули. Иллуми — нет. Он просто моргал, не успевая следить за тем, что происходит на арене: по ушам били оркестр и залпы хлопушек, в глазах рябило от яркости.       И тогда он его увидел. Парень примерно его возраста или старше с безумной улыбкой выходил на сцену. Янтарные глаза светились в софитах. Он принимал овации так, будто был рождён для них, двигался иначе, чем все остальные. Тело принадлежало не ему, а самой сцене; даже гравитация, казалось, не смела вмешаться.       Смешок, щелчок пальцев — и воздух наполнился красным дымом. Парень исчез.       Зрители рукоплескали. Миллуки визжал как свинья, дёргая брата и тыча пальцем на арену. А Иллуми почувствовал… тошноту. Слишком много цвета, слишком много жизни, звука, людей. Он не выдержал и поднялся, вышел из зала с намерением никогда больше туда не возвращаться.       На улице всё стихло, только в воздухе всё ещё витал запах пороха и жжёного сахара.       Он закрыл глаза, пытаясь стереть картинку, но та не стиралась. Тогда за его спиной раздался голос:       — Неужели я был так хорош, что ты не выдержал и сбежал?       Иллуми обернулся. Перед ним стоял тот самый мальчишка со сцены. С потёкшим гримом, но с тем же дьявольским самодовольным блеском в глазах, который тот даже не пытался спрятать.       — Ты… — Слова застряли в горле.       — Что, немой? Или слабоумный? — Парень, улыбаясь, склонил голову набок, без стеснения разглядывая Иллуми.       Иллуми промолчал. Он просто смотрел. Не мог объяснить почему, но эта вспышка кислотной яркости и дерзости лишила его дара речи.       — Хочешь жвачку? — спросил незнакомец, убирая рыжие пряди с лица.       Не дожидаясь ответа, он достал её изо рта. Иллуми даже не успел среагировать: рука скользнула прямо к его лицу, оставив на языке приторный вкус клубники.       — Это моя любимая. До встречи, красавчик.       Щёлк — и он растворился. Остался только заливистый смех, рассеявшийся где-то в воздухе, и мерзкая резина во рту.       Иллуми сразу же выплюнул её, на сладкий розовый ком сбежались муравьи. А он стоял и не шевелился. Что это было? Унижение, обида, шок? Или всё сразу?       Это был первый раз, когда кто-то коснулся его просто потому, что захотел.       Стоя там, он долго пытался понять, что именно раздражало. Не само прикосновение — оно было почти невесомым. И даже не гадкий вкус пожёванной жвачки. Наверное, само желание. Кто-то захотел — и сделал. Без разрешения, цели, приказа. Так просто.       Мир всегда казался Иллуми чётким и логичным: у любого действия была причина, а за ними неизбежно наступало следствие. Но в этот раз всё вышло иначе, и он не мог это поправить.       С тех пор он ненавидел цирки и всё, что напоминало о цвете, смехе и липкой сладости…       У этой жвачки было имя…       Барабаны стихли, дым рассеялся, свет разлился по арене. Аплодисменты лупили в уши, но он их не слышал — триумф был привычен. И только взгляд устремился в зал. В правый сектор, на второй ряд, место рядом с толстяком в оранжевом.       Люди хлопали, визжали, вставали на цыпочки. А он… даже не сидел — стоял, как могильная статуя.       «Что ты такое?» — пронеслось в голове.       Глаза — чёрные, ни единого отблеска. Никакого возбуждения. Никакой жизни. И что-то ещё, что-то, от чего у Хисоки дёрнулся глаз.       Нэн.       Мальчишка усердно скрывал, но тот явно ощущался. Сжатый, холодный, тихий — как капля ртути. Идеально ровная аура сочилась как по лезвию: без всплесков, без дыр, как будто её высекли из пустоты.       Обычно дети разбрызгивают ауру по сторонам, как резвящиеся щенки, не имея достаточного опыта в её контроле. А этот… этот был как ледяная игла, вонзившаяся в гниющее тело толпы.       Хисока прикусил щёку изнутри. Он почувствовал… подспудный интерес.       Прыжок, рёв зрителей, трюк — всё остальное было технично выполнено уже на автопилоте. Он следил взглядом только за ним. Пока малышки внизу пищали и бросали плюшевых мишек, его неблагодарный зритель уже поднялся, чтобы покинуть это место.       Интересно! Интересно! Интересно!       Хисока вылетел с арены с последним ударом барабана. Вышел с другой стороны, за сценой, минуя ширму и афиши. Нашёл его мгновенно.       Мальчишка стоял спиной к выходу. Тонкий и бледный, ветер поднимал пряди его длинных чёрных волос, они путались и цеплялись за ворот. Он выглядел… слишком правильно. До дрожи. Но в этом была странная, почти гнетущая прелесть, будто смерть захотела быть красивой.       Хисока уверенно шагнул ближе, как в бою, когда ты подбираешься к противнику, который ещё не знает, что уже проиграл.       Мальчишка медленно повернулся к нему. Тот же взгляд: ни страха, ни возмущения, ни даже любопытства. Пусто!       — Ты… — начал тот, но голос затих.       Хисока не любил бездействия, но это был не тот случай. Он не ждал ответа. Просто достал изо рта жвачку и, удерживая взгляд, сунул ему в рот. Оголтело, без предупреждения, не встретив никакого сопротивления. Прямо в чужое пространство.       После своего любимого трюка с исчезновением он прислонился к стене за занавесом и закрыл глаза. Не знал ни имени, ни возраста. Но это не имело значения.       Когда-нибудь ты вырастешь. Когда-нибудь я встречу тебя снова.       И если повезёт… я захочу убить тебя. А если очень повезёт — ты захочешь того же.

***

      Хисока появился в тёмном коридоре из ниоткуда. Щёлкая пальцами и лениво посмеиваясь, он предвкушал веселье. А увидел — трупы. Те, с кем он должен был сегодня забавляться, лежали на полу ещё тёплые. Он прищурился.       — Что за… Кто посмел тронуть мои игрушки?!       Челюсть сомкнулась в зверином оскале. Из глубины коридора, за поворотом, он почувствовал вибрации нэн. Его прятали искусной комбинацией ин и зецу, но от инстинктов Хисоки было не ускользнуть.       — Хи-хи! — вырвалось само. — Кто это тут у нас такой осторожный?              Хисока медленно прошёл дальше, проваливаясь в гул тишины. Чем ближе он подходил — тем сильнее оглушал звук, напоминающий череду нескончаемых ударов хлыста. По спине поползли озорные мурашки, предвещая, что зрелище придётся ему по вкусу.       — …Нет, — прошептал он сам себе, — этого не может быть… Новая игрушка интереснее всех старых. — Голодная улыбка расплылась на его лице.       Пыль за стеной ещё не осела, но запах свежей крови уже просачивался в воздух.       Иллуми знал, как убивать тихо и быстро. Тело двигалось точно: ни одного лишнего движения, ни единого вдоха, который не был бы заранее рассчитан.       Миг назад в помещении было трое. Двое — бесполезные, слишком медленные. Сейчас он остался один.       Иллуми взмахнул лезвием, и свист рассечённого воздуха отлетел от стен эхом. Пятна крови легли идеально симметрично, словно бетонный пол сам молил быть окроплённым кровью. Он убрал волосы с лица. И тут… пространство дрогнуло от чужого присутствия.       — Кто ты? — ровно спросил Иллуми.       — Тебя не учили, что трогать чужие игрушки — нехорошо? Как некрасиво с твоей стороны.       У стены показался молодой мужчина, лет двадцати пяти. Высокий. Крепкий. Волосы цвета меди свободно спадали на его плечи. Зловещую ухмылку, приклеенную к лицу, дополнял хищный взгляд, поблёскивающий золотом.       Он не скрывался. Наблюдал с ненасытным интересом. И явно хотел быть замеченным.       — Это были мои, — сказал он, указывая пальцем на мертвецов. — Хотел поиграть. А ты всё испортил. Даже без прелюдии. Как ты мог?       Голос незнакомца выдавал наигранную обиду.       — Ты опоздал, — отозвался Иллуми.       — Ох, не спорю. Но разве ты не должен был… подождать? Хотя бы немного? Или спросить разрешения?       Хисока сделал шаг вперёд. Аура его была тягучей, обволакивающей, а затем испустила пульсацию, ту, что готова сожрать живьём.       Иллуми мгновенно её уловил. Он понемногу узнавал. Не человека и не лицо, а нечто из глубины. Старое, глупое и… розовое.       Они встали лицом к лицу. Как вдруг…       — Жвачка, — выдохнул Иллуми почти беззвучно, как диагноз.       Хисока моргнул, улыбнулся слишком широко и фальшиво.       — О, — отозвался он. — Уже знакомы?       Он склонил голову, будто вглядываясь в мутную воду прожитых лет.       — Хм-м, что-то припоминаю… Точно! Ты тот мальчишка, который сбежал с моего выступления. — Хисока восторженно захлопал в ладоши. — Тело другое, волосы длиннее, лицо взрослее, движения точнее. Но глаза… Глаза всё те же. Ни злобы, ни удовольствия, только безмолвное присутствие…       Сделав круг и осмотрев юношу со всех сторон, Хисока вернулся на место. Неоднозначно облизываясь и поглаживая подбородок, он продолжил говорить.       — Я знал, что ты вырастешь, — выдохнул он, прикусив губу, — но не думал, что… вот так.       Он сделал ещё шаг вперёд. Аура парня напротив встретила его ударом в грудь, как волна вакуума, в который хотелось провалиться, даже зная, что кричать бесполезно.       Хисока резко выдохнул и счастливо засмеялся.       — О, ты само совершенство. Я… Я хочу тебя съесть!       Он подался ближе, почти прижавшись.       Иллуми мог уйти в любой момент или убить. Однако не ушёл. И не убил. Молча наблюдая за калейдоскопом эмоций человека напротив и анализируя угрозу. «Жвачка» не представлял для него никакой опасности, но отчего-то Иллуми задержался.       — Не подходи.       Ни интонации, ни гнева, ни страха. Слова, как клинок, вонзились в слух и отпечатались там приказом. Хисока не шелохнулся, жадно впитывая каждый звук.       — Почему?.. — спросил он скорее ради провокации, ведь ответ был не столь важен.       — Я не убиваю бесплатно.       Он сказал это так буднично и между тем окончательно.       Хисока усмехнулся.       — Ты изменился, малыш.       Не успел он выдохнуть после признания, как прозвучал приговор:       — Боя не будет.       Иллуми даже не удостоил его взглядом. Он скользил мимо, будто перед ним был не человек, а скучный пейзаж.       — Боишься проиграть? — Хисока склонил голову.       — Нет. Бессмысленные схватки не входят в зону моих интересов.       Он подошёл к стене. Осмотрел узоры, оставленные багряными каплями, и продолжил:       — Я живу, потому что должен. А ты — потому что хочешь. — Он повернулся к Хисоке и заглянул ему в глаза. — Поэтому ты проиграешь.       Слова легли аккуратно, почти вежливо, за ними не было ни бахвальства, ни блефа — только констатация.       — Если ты так интересуешься моей смертью, дождись, когда я сам решу, что она уместна.       Хисока молчал. Улыбка исчезла, на её месте появилась уязвлённая гримаса, полная разочарования.       — Ты обломал меня, малыш. Как можно быть таким скучным? — ласково протянул он.       — Нет, — ответил Иллуми. — Я просто не дал тебе то, чего ты хотел.       Юноша развернулся и степенно пошёл прочь. Только на выходе, не оборачиваясь, отбросил пряди назад и проговорил:       — Если ещё раз попытаешься что-то сунуть в мой рот — я вырву твои руки.       Хисока прыснул, и ответ не заставил себя ждать:       — Не дуйся, красавчик. Ты должен мне новые игрушки. Если их не будет, в твой рот угодит точно не жвачка.       Иллуми пошёл дальше, не ускоряя шаг. Всё было правильно. Миссия успешно закончена. Внутри было… спокойно. Этот тип говорил слишком много, бессмысленно, вызывающе. Иллуми пропустил большую часть. Быстро принял решение: убийство — нецелесообразно. Но… что-то было не так.       Последние слова. Он не до конца уловил их смысл.       Раньше Иллуми не сталкивался с чужими желаниями, обращёнными к нему. Теперь столкнулся. И это ему не понравилось. Или понравилось? Он не понял. И это раздражало больше всего.       А Хисока остался стоять среди остывающих трупов. Скулы сводило, возбуждение и азарт схлестнулись в его сознании.       Ему не дали вкусить пьянящей победы, но и поражением это было не назвать. Он хотел, чтобы опасный юноша оглянулся. Чтобы сказал что-то ещё, ударил и хрипло прошептал: «Я вырву твои руки…»       Но нет. Он ушёл, оставив после себя лишь фантазии о смертельном сражении, или смертельном… Впрочем, Хисоке хотелось сделать с ним слишком многое. Картинки беспорядочно сновали в воображении, он и сам не знал, за какую из них ухватиться.       Никогда прежде желание быть замеченным и выбранным не охватывало его так страстно. Потому что если не выберут — он точно умрёт от скуки.