TRIP SWITCH

Холодный пол заставляет пальцы на ступнях сжиматься в надежде спрятаться от озноба. Исян облизывает припухлые горящие от нервных покусываний губы и сжимает в руках отделённый от связки ключей один небольшой, от входной двери, ключ, который старательно пытается спрятать. Меры предосторожности. Хотя, скорее, нужда, пока он не поймёт, что делать, чтобы прекратить свои ночные похождения. В этом он уверен. Он точно ходит во сне. Только вот, насколько далеко он уже зашёл? Ключ находит своё законное место на верхней полке шкафа, спрятанный под давлением мягкого зимнего пуховика. Ван, наконец, может вздохнуть с облегчением. Конечно, если прятать вещи в таких очевидных местах, то это не спасёт его от грабителей и его чудного лунатизма, но он хотя бы пытается что-то предпринять, а не сидит на месте, собираясь мириться с появлением у себя дома дорогих, явно ему не принадлежащих, вещей. Ещё с вечера в голове крутится мысль о том, что ему пора бы на некоторое время обзавестись компанией. Нет, он не станет искать себе девушку, лишь бы та пожила с ним и скрасила его одиночество, заняв его ночью не сном, а чем-то другим, что могло бы отвлечь его от тревожных мыслей и, возможно, оттянуть лунатизм на какое-то время. Он хотел предложить Маки переехать на какой-то срок к нему, чтобы убедиться, что это правда Исян встаёт по ночам, что это правда он берёт вещи и приносит их. Только вот, загвоздка оказалась весьма предсказуемой: Маус не согласился. Понять друга можно. Исян бы и сам относился скептически к предложению пожить с человеком, что ходит по ночам. Это страшно. Жутко. Проснуться посреди ночи и увидеть, как кто-то в полной темноте шастает по квартире с закрытыми глазами, хватаясь за предметы бездумно и даже пытаясь одеваться, чтобы покинуть пределы родной квартиры. Но всё же было чуточку, но всё-таки обидно. И ему просто пришлось лечь спать. Засыпать трудно, как и всегда. Завтра его первый приём у психотерапевта, и он не знает, чего ожидать, но готовится к самому логичному исходу. Его либо отправят домой, со словами, что он лишь напридумывал себе проблему, либо отправят не домой, а в психиатрическую больницу для особо опасных, где такой недуг будут лечить не таблетками, а электрошокером. И оба варианта, если честно, снятся Исяну в кошмарах. С этими мыслями он погружается в сон, как бы ему не хотелось бодрствовать всю ночь.

***

Утром он не чувствует уже привычной ломкости в теле. Он открывает глаза, чтобы заткнуть жужжащий на соседней подушке телефон с будильником. Собрать мысли в кучу не получается совсем, но первое, что он делает, только-только открывая глаза, – это трёт пальцами веки, а потом щурится, пытаясь разглядеть на них хотя бы капельку чёрных теней. Ничего. И кожа ровно такая, какая была после умывания вечером. Значит, пора переходить к следующему шагу. Найдя потрёпанные тапочки с полустёршимися мордочками зайцев, он плетётся, в первую очередь, к шкафу, с трудом залезая на стул, а потом приподнимая мягкий пуховик. Глаза расширяются от удивления. Ключ ровно там, где он оставил его прошлым вечером. Нетронутый, в том же положении, повёрнутый той же стороной, какой помнил Ван. Значит, его никто не трогал, не брал и не перекладывал. А значит, это всё-таки сработало. Он вздыхает с облегчением и забирает ключ с полки. Выйти из дома ему всё-таки нужно. Сегодня он должен постараться принять всё с холодной головой. Если он по-настоящему болен и ему нужна помощь, то этого не изменить. Это просто придётся принять. Исян конечно верит, где-то в глубине души, что это лишь тревожные предрассудки перед сеансом, но и странно было бы не волноваться хотя бы о себе. Больше не о ком. Только о Маки. Благо, ему эта странная новоприобретённая особенность Исяна никак в жизни не мешает. Просто Ван выглядит с каждым днем всё хуже. И синяки под глазами увеличиваются. И глаза в целом болят, а на ресницах остаются какие-то затвердевшие чёрные кусочки, которые приходится стягивать или вырывать вместе с ресницами. Пока что он не выяснил, что это. Интернет услужливо подсказал, что такие чёрные комочки могут отдалённо напоминать засохшую на ресницах тушь, которую вовремя не смогли смыть. Исян никогда не пользовался тушью. И тем более никогда её не покупал. И каждая новая странность пугает его всё сильнее. Кто этот человек? Зачем он делает это с ним? Почему это происходит? А что если виновник всему – сам Исян? — Ладно, — вздыхает он, смотря в зеркало. Чёрные волосы небольшими волнами спадают до ушей. Чёлка едва достаёт до ресниц, щёки порозовели от трения руками, синяки под глазами очерчивают тяжёлый взгляд, щёки чуть впадают от стресса, а губы, измученные и искусанные, хоть уже и не кровоточат, но все равно выглядят ужасно. Он сам выглядит ужасно. Небрежно натянутая футболка ложится по телу резкими мятыми складками. Простые чёрные джинсы, грязные по краю штанин, нерасчёсанные волосы, классические чёрные носки и кроссовки, которые он надевает каждый день на работу. Ничего нового. Ничего выделяющегося. За время взросления он сам не заметил, как сильно изменился в обычного, скучного взрослого. Он с трудом вспоминает своё юношество: ему нравились джинсы фасона "банан", интересные кроссовки с разными шнурками кислотных цветов, много цепей по дырявому ремню, слегка волнистые, завитые маминым утюжком, волосы и серебряные серьги в ушах вперемешку с клипсами на хрящах. Он определённо был подростком… с своеобразным стилем. Но потом всё изменилось. Сначала сошли яркие цвета, потом – цепи, а потом одежда перешла в нейтрально-классический. И цвета из жизни тоже ушли. Только их Ван удержать не смог. И вернуть так и не сумел. Выбежав из квартиры, едва не забыв закрыть дверь, Исян, придерживая небольшую сумочку на бедре, старается убедить себя в том, что ничего не забыл. Обычная спешка рабочего дня, обычные мысли, едва не перешедшие в паранойю, в процессе которых Ван проверяет сумку, перечисляя в своей голове список вещей, которые должен был с собой прихватить. И, убедившись, что он ничего не забыл, он, наконец, может продолжать путь. К счастью или сожалению Исяна, Маки сегодня весь день на учёбе. Не то чтобы это сильно мешало им общаться, но Маус явно не желает вникать в тревогу Вана по поводу предстоящего диагноза. Мысли разъедают мозг изнутри. Ему хочется, чтобы этот поток прекратился, чтобы бьющееся неистово в груди сердце умолкло, успокоилось хотя бы на минуту. С Маки ему легче. Маки слушает его. Маки знает, как Исяну тяжело. Больше никто не осведомлён. И каждый новый камешек в груду проблем только сильнее ухудшает состояние. Он невольно впивается ногтями в кожаное покрытие бедной сумочки. А, постучав в белую дверь с серебристой табличкой "Психотерапевт", и вовсе прикусывает щёку до крови. В нос ударяет ненавязчивый запах благовония. Взгляд бегло проходится по кабинету: белые стены, нейтральная бежевая мебель – стол, едва отличающийся оттенком от стен, полочки, заполненные тонкими книгами с минималистичными обложками, редкие маленькие горшки с цветами и длинные атласные полупрозрачные, белые шторы в пол, закрывающие большое светлое окно. Он на мгновение может почувствовать себя в психушке от количества светлых оттенков и от отсутствия заполненности кабинета. Становится даже страшно, что он заговорит, и по комнате пройдётся эхо. Но Ван лишь тяжело вздыхает. И всплывают давние воспоминания. Исян помнит, как в детстве, ещё совсем в глубоком, он однажды ходил к детскому психологу. Серьёзных проблем у него никогда не было, но он точно запомнил кабинет: стены, украшенные рисунками мультяшных героев, на полках стояли яркие игрушки, кабинет был наполнен светом, а на полу лежал ковёр, разрисованный под целый город с домами, улочками, дорогами для машин с разделёнными полосами и другими интересными рисунками. А здесь всё иначе. Исян сжимает губы в полоску, встретившись взглядом со строгими глазами мужчины в кресле. Белый халат и бейдж, прилизанные чёрные волосы и узкие очки в тёмной оправе. Похоже, это он и есть. Мурата Фума. — Здравствуйте, — бархатный голос мужчины приглашает его пройти. Исян поддаётся, усаживаясь в мягкое кожаное кресло. Их разделяет небольшой белый стол, почти полностью пустой, на нём одиноко стоит кактус с прелестными, белыми цветами, ноутбук и мышка, которой время от времени мужчина передвигал, прежде чем окончательно скрыть её от глаз Вана. Исян невольно ловит сам себя на том, что мышка отвлекает его внимание. Похоже, именно поэтому в кабинете так пусто. Чтобы ничто не могло отвлечь пациента от самого главного – причины, почему он здесь. И Исяну приходится начать говорить первому. — Здравствуйте... Я по записи, Ван Исян, — на губах расцветает неловкая улыбка. Врач утвердительно кивает. — Хорошо, Ван Исян. Так что вас беспокоит? О да, беспокоит Исяна, определённо, всё. Начиная от того, что он лунатит, заканчивая тем, что он, мать вашу, красится во время этого и так нелёгкого синдрома. Он успевает шерстить где-то вне квартиры, приносить какие-то вещи, наносить макияж, красить ресницы, что он с роду не делал и, естественно, где-то зарабатывать многочисленные синяки и даже царапины на пальцах, не говоря о грязи под ногтями, раздражении в глазах от теней, вырванных ресниц и заноз на пальцах. Кажется, будто по ночам он не просто ходит за пределами квартиры, а роется в мусорках, заброшках и земле, собирая абсолютно каждую грязь, которая попадается на глаза. Это на него не похоже. Он никогда не был таким. Не был неряшливым, никогда не красился, никогда не лунатил. Исян точно знает себя наизусть. Но с каждым новым днём начинает всё сильнее сомневаться. А страшнее всего – начинать сомневаться в себе. Из всего роя фактов нужно вытянуть лишь то, что будет полезно врачу. Он ходит во сне – он уверен. Он выходит за пределы квартиры – и в этом он уверен. Грудь наполняется кислородом одним тяжёлым вдохом. Белые стены давят на него. Взгляд психотерапевта не кажется успокаивающим, а, наоборот, измученным, будто тот совсем не хочет возиться с ним слишком долго. Будто Исян и правда очередной дурак, спутавший серьёзную болезнь с этим грёбанным лунатизмом. Он снова кусает щёку, чувствуя металлический привкус на языке. Её саднит, как и измученные пересохшие губы. Он устал. Устал просыпаться с головной болью. И устал жить в неведении, не представляя, что происходит с его телом на самом деле. — Я... Хожу во сне. И это не безобидные похождения по квартире, я, кажется... Даже выхожу за пределы своего дома. И делаю то, что мне не свойственно делать обычно, — наконец выдаёт Ван. Мужчина хмурится. Фума складывает руки в замок прямо на стол. Исян задерживает взгляд на длинных пальцах с изящными, минималистичными золотыми кольцами и снова поднимает взгляд к глазам. — И что же вы такого делаете? — он противно щёлкает ручной, выуживая из под стола небольшой разлинованный письменный блокнот. Вану кажется, что от этого звука ещё сильнее начинают пульсировать виски. — Я крашусь, в плане, я несколько раз просыпался с макияжем на лице, — он показывает пальцем на собственные глаза. — Чёрные тени, прям смоки. И ещё, я недавно в своей куртке нашёл вещь... Которую не покупал. Она даже мне не принадлежит. И ещё в мусорке я находил бутылки того, чего я не пил и то, что не покупал. И вот, такие моменты... Я изначально списывал всё на свою память, понимаете, работа... Утомляет. Но спустя пару месяцев эти случаи участились, и как будто всё стало хуже. Сначала безобидно, предметы оказывались не на своих местах, а потом... Бутылки в мусорке, чьи-то украшения в карманах и этот дурацкий макияж. — И вы думаете, что это какое-то психическое расстройство? — Фума делает глубокий вдох, оставляя бедную ручку в покое. Исян вздыхает. Ему страшно думать. Страшно предполагать, какое из тысячи недугов притянулось к нему. Пугает само знание, что происходит с ним, пока он спит. Тяжело от перспективы увидеть со стороны, какой он, когда не управляет телом, находясь в глубоком сне. Каждая ночь даётся ему только труднее. Он засыпает с неистовым страхом в груди. Ворочается в постели, сжимая пальцами мягкое одеяло и жмурится так сильно, будто это поможет изгнать всё лишнее из головы. Будто страшные картинки из фильмов исчезнут, так и не став явью. До входа в этот кабинет он не осознавал, насколько же сильно он боится. И похоже, начинает бояться самого себя. — Думаю… Да, — он заламывает пальцы, пряча руки под стол. Фума откидывается в кресле, поправляя пальцами очки. — Я думаю, что это просто лунатизм, мистер Ван, — мужчина улыбается, вытягиваясь в кресле. В его взгляде читается снисходительность, будто Исян – глупый ребёнок, до которого не дошли самые очевидные решения проблемы. — Вам стоит обратится к сомнологу или неврологу по такому случаю, но точно не ко мне. — Я не думаю, что я накручиваю себя, но, ведь, это же правда странно. Как часто к вам приходят люди, которые красятся... Во сне? — Не часто, — тем не менее, соглашается мужчина. — Но если вы так уверены, то расскажите что-нибудь ещё. Давайте проведём анализ. — Мурата вновь улыбается. Исян лишь кивает. Минута за минутой. Вопрос за вопросом. Пульс стучит в ушах. Ван не знает, что хуже – то, что он совершенно не понимает, что говорить, или то, что на каждый его аргумент Мурата находит три. А то и десять. И каждый шаг, каждое слово, каждому действию находится логическое, совсем не страшное, объяснение. Может, он придумал всё сам? Может, даже и лунатизма нет? Может, все те вещи, которые он находил у себя, он и правда покупал? Или находил в квартире, разбирая старые завалы, а потом вечно перекладывал, забывая, куда убрал, а те удачно попадались под руку. А покупки? Возможно, он просто забывал о том, что ходил в магазин. Что заказывал доставку и что выпивал это, находясь уже в полусне. И что ел тоже в полусне. Собственный разум играет с ним плохую шутку. Стыд разливается по затылку, и уши краснеют неистово от осознания, что он попросту прокололся. Что потратил своё и время Мураты Фумы, похоже, зря. — Я совсем ничего не понимаю… — он сдается через жалкие тридцать минут. Фума снова одаривает его этой утешительной улыбкой, будто Ван ребёнок, впервые занявший второе место. Ни худший, но и не лучший. Что-то в глубине души неприятно заскребло, сдирая остатки кожи. — Это нормально, мы ведь всего лишь пытались понять проблему глубже. Но мой вердикт остаётся тем же, вам стоит поговорить об этом с неврологом. Я могу лишь дать свой личный совет: попытаться изолировать себя от гаджетов за час до сна. И, желательно, пейте больше воды. Это поможет лучше любого лекарства, — мужчина снова щёлкает ручкой, Исян поджимает губы. — Чем больше вы думаете о том, что с вами что-то не так, то вы просто притягиваете этот недуг к себе. Не нужно приписывать себе психические расстройства, я могу вам с уверенностью сказать – вы здоровы. И всё. Убеждать мужчину в обратном уже не имеет смысла. Фума – врач, а Исян – простой рабочий, знающий лишь толк в электрике и системах видеонаблюдения. Он ничего не знает о жизни, никогда не бывал за границей, никогда не путешествовал, никогда не заводил серьёзных отношений. У него не было домашних животных, за которыми он мог бы следить, и он никогда не делал ремонт. Что он вообще может знать о жизни? Что он может знать о себе? Он только начал свой путь. И сейчас лично пытается его сломать. А Фума просто открыл ему глаза. Показал, что бояться, может, и нечего. А Исяну остаётся лишь окончательно убедиться в том, что все эти совпадения – лишь плод его переработок. Ему нужен отпуск. И тогда всё наладится. Наверное, такие дураки, как Исян, на дню приходят к Фуме пачками, рассказывая о том, как у них три раза за день заболела голова или вдруг один раз в месяц они словили галлюцинацию от недосыпа из-за работы. Исян один из таких дураков, просто более паникующий. И ему пора бы принять, что взрослая жизнь – это серьёзные решения и обдуманные поступки, а не звонить в скорую при каждой боли в животе. Дорога от больницы до дома кажется ещё более долгой и тяжёлой. Дыхание сбивается, руки дрожат, а прохладный ветер проскальзывает под свободную футболку, покрывая кожу дрожью и мурашками. Исян сам не знает, почему паникует. Почему так сильно дрожит. Почему мысли в голове всё равно не унимаются и не дают ему спокойно вдохнуть. И отчего-то стыдно. Стыдно, что занял время человека. Стыдно, что воспринял свою ситуацию чересчур серьёзно. И стыдно, что вообще позволил этому сеансу состояться, не разобравшись, как мужчина, во всём самостоятельно. Пальцы так и порываются отправить Маки сообщение, но Исян не решается. Не решается рассказать о своём позоре, так же, как не решается расплакаться, как только перешагивает порог квартиры. Грудь вздымается от частых панических вздохов. Лишь одна мысль крутится у него в голове: он кретин. Кретин, потому что решил, что его проблема будет стоящей. Что она достойна посещения психотерапевта. И, опустившись с небес на землю, наконец, понял, что он не особенный. И что, возможно, это просто недосып. И от него он уж точно знал, как лечиться.

***

Сбрасывая кроссовки в пороге, он даже не решается включать свет. Вслепую стягивает с себя кофту, кидая её на пол, с трудом снимает с себя джинсы, долго мучаясь с пряжкой на ремне, но в итоге избавляется и от них тоже. А после падает лицом в подушку, выдыхая так, что в лёгких не остаётся никакого места для воздуха. Он слишком устал. Его мутит, перед глазами всё плывёт. Яркий свет экрана щиплет глаза, буквы и цифры расплываются, мешаясь в одну кашу. Исян тяжело вздыхает, едва сумев заползти под одеяло. маки: "привет, ну че ты, живой там? как всё прошло?"

исян:

"я устал как пёс, не вижу буквы даже"

маки: "зато пишешь бодро, пальцы наизусть клавиатуру помнят. ладно, давай тогда завтра поведаешь, что там у тебя с головой"

исян:

"всё норм, к неврологу сходить и всё"

маки: "значит, всё-таки лунатизм? "

исян:

"ага, ладно, спокойной ночи"

Телефон благополучно ложится на тумбочку рядом с кроватью. Наконец, всё погружается в темноту и тишину. Исян закрывает глаза. Всё расплывается цветными пятнами, будто он вновь заглядывает не туда. Не в темные веки, а в грань между космосом и реальностью. И снова бредовые мысли посещают голову. Вдруг Исян уже не Исян? Вдруг всё это время собственный разум обманывал его? Вдруг всё это, на самом деле, – лишь его сон, а то, когда он засыпает – реальная жизнь? Ван бьёт себя кулаком по голове. Виски снова ударяют болью. Он хмурится, зажмурив глаза сильнее. Он здоров. Здоров. Определённо, точно здоров. И это он– Ван Исян. И никто другой. И он должен спать. Закрыть глаза и заставить себя уснуть, даже если страшно. Даже если весь этот бред лезет в голову. Даже если сердце снова пытается выпрыгнуть из груди. Он здоров. И никто не попытается переубедить его в обратном.

***

Открывая глаза, он видит перед собой только темноту. Потолок, что кажется отдалённо серо-синим, а тишина в ушах едва не превращается в надоедающий звон. Он поднимается с кровати, разминая затёкшую шею. Надоело. Надоело это измученное похождениями тело. Надоело, что оно не отдыхает, надоело, что всё снова болит. Он трёт пальцами глаза, почти вслепую следуя по узкому коридору прямиком на кухню, открывая ящик, ведущий к трубе, приставленной к раковине. Парень тянет руку внутрь, отодвигая пакеты и тяжёлые бутылочки с жидкостями. Пальцы сами нащупывают пластиковую длинную плоскую палетку теней и лежащую рядом с ним продолговатую тушь вместе с измученной временем кисточкой. Он беззвучно фыркает, крутя вещи в руках. Поднимает взгляд на часы. Два пятьдесят. Свет в ванной режет глаза, но его это не пугает. Он несколько раз смачивает заспанное лицо водой. Вытирается полотенцем и с щелчком открывает палетку, набирая на распушившуюся от интенсивности трения кисть чёрные тени, ровно нанося их на глаза. Время не ждёт. Луна освещает улицу лучше, чем жёлтые фонари. Просыпается другая сторона города. Просыпается то, что люди не привыкли видеть рядом с собой в обычной жизни. Просыпается то, чего некоторые даже боятся. Юноша прикусывает кожу на пальце, срывая надоедливый заусенец, чувствуя лёгкую, надоедливую боль. Чёрный цвет всегда обозначал непостижимую для обычных людей тьму. То, до чего они не могут дотронуться, потому что стоит протянуть руку, и оно затянет. Как цепи. Как поводок. Притянет и не отпустит. Задушит и сотрёт из истории, будто этого мгновения никогда не существовало. Пальцы тяжелеют от серебряных перстней. Шея покрывается мурашками от холодной цепи, когда та касается кожи, а он лишь снова смотрит на себя в зеркало. Уже не в светлой ванной, а в полном мраке коридора. Силуэт плывёт, смешиваясь с танцующими изящными тенями, прячущимися за углами шкафов и отошедшими краями старых обоев. Он натягивает на плечи ветровку, выуживая из кармана статуэтку, а после прячет её за полку от обуви. Она дождётся своего часа. Как и все остальные вещи. Как и постель. Как и эта квартира. Как и те люди, что призраками передвигаются в ночи. В чьих руках блестит золото, один лишь вид которого выдаёт тысячи, а то и миллионы денежных купюр, которые можно с них получить. Он последний раз смотрит в зеркало. А когда приходит время, отпирает дверь ключом, что остался одиноко покоиться в замочной скважине. И длинный подъезд встречает его, как старого друга. И он переступает порог, позволяя мгле затянуть и себя.