Приоритет

Глинтвейн ароматный, пряный и теплый. Женщина бросает в небольшую кастрюлю пару цветков сушеной гвоздики, тертую корицу, немного убавляет огонь на плите и перемешивает. Она не питала особой любви к алкоголю — после него всегда клонило в сон, и лезли в голову самые неприличные мысли, а с утра не было сил даже на то, чтобы приготовить нормальный завтрак, — но вот за глинтвейн готова была душу продать — и продала бы, наверное, если бы было кому. — Я сейчас это одеяло съем, — слышит, как болезненно скрипит диван позади, и смеется. — Сколько можно ждать? Рио Видаль вообще за всю свою вечную жизнь любила не так много вещей: свежие цветы — преимущественно, впрочем, белую сирень и ирисы, — классический глинтвейн с добавлением апельсиновой цедры, сына и несносную Агату Харкнесс. Еще Швейцарию, в которой они поженились и провели лучший медовый месяц в тысяча шестьсот четвертом; и Португалию, в которую перебрались и в которой решили остаться после окончания чертовых «салемских процессов» в девяносто третьем. Рио Видаль, кажется, вовсе не любила ничего до Агаты — Смерть ведь создана не любить, а забирать то, что любят, — но вот с ней умудрилась понять, принять и полюбить — прежде всего, конечно, себя. Она медленно поворачивает голову, устремляет взгляд на небольшой кожаный диванчик, улыбается: — Я же ждала два столетия, Агата, — напоминает как бы «невзначай», пожимает плечами. — Вполне можешь потерпеть еще десять минут. Агата все еще полуобнаженная, разгоряченная после секса; завитые плавными кудрями каштановые волосы беспорядочно разбросаны по белой подушке, на лбу выступили мелкие капли пота, а тонкие губы растянуты в привычной полуухмылке. Она неохотно открывает один глаз, приподнимается на локтях и смотрит на жену самым настоящим волком: — Это ты меня сейчас филигранно простебала? — спрашивает осторожно, наконец открывая оба глаза, нарочито удивленно вскидывает брови. Рио все-таки разворачивается всем корпусом, скрещивает руки на животе: — Может быть, — тянет и по-свойски прикусывает внутреннюю сторону щеки, когда она окончательно сбрасывает флисовый плед и встает. У Агаты невероятная для трех веков гибкость в красивом теле, крайне своеобразное чувство юмора и, вопреки почтенному возрасту, абсолютное отсутствие терпения. Еще у Агаты несколько старых шрамов на спине после тяжелых сражений, один — недавний — у шеи от острого лезвия, а вдобавок множество противно ноющих, кровоточащих ран на сердце — и Рио искренне надеется, что сегодня хотя бы одна из них наконец начала затягиваться. Харкнесс накидывает на плечи плед и подходит ближе, по-кошачьи бесшумно ступая босыми ногами по голому паркету, невесомо опускает руки на чужие плечи: — Рио, — цепляется, впивается длинными ногтями в махровый халат — ей до сих пор иногда странно думать о том, что Смерть физически может мерзнуть, и этот факт почему-то влюбляет еще больше. У Рио огромные темно-карие глаза, изящная татуировка черной розы на внешней стороне правого бедра и ни единой морщинки на совершенно идеальном лице. Еще у Рио неподъемный груз вселенской ответственности на плечах, высеченное из черного агата сердце в груди и неискупимая вина перед единственным любимым человеком в своей жизни. Она аккуратно касается острого подбородка большим пальцем, смотрит в чистые голубые напротив и думает, что второй такой разрыв даже ее каменное сердце просто-напросто не перенесет. — Десять минут, — повторяет и старается не анализировать — но в этом «Рио» столько невысказанной тоски и боли, что голос все равно предательски срывается. Рано или поздно им придется поговорить обо всем — о пережитой вместе Дороге, о Ванде, в конце концов, о Никки. О том, почему вся их выстроенная по кирпичикам спокойная жизнь оборвалась так резко, так чертовски нелепо — и, конечно, Видаль придется в сотый раз объяснить, как работают древнейшие в своем роде принципы проклятого мирового баланса, пусть даже к этому они возвращались далеко ни единожды. Теперь, Рио кажется, Агата послушает. Впервые за эти несчастные двести лет Агата ее выслушает и поймет. Хотя бы попытается. Харкнесс мягко перехватывает чужое запястье с выступающими венами, прижимает к холодным губам: — Теперь хоть десять веков, — усмехается и чувствует, как Видаль аккуратно заправляет выбившуюся прядь волос ей за ухо. — Ты же убила меня. А спустя секунду уже сидит на подоконнике и наблюдает, как она же закатывает глаза. Все же иногда довольно удобно быть мертвой. Вообще-то Рио предлагала ей выбор — второй раз за всю историю сама Смерть предлагала Агате Харкнесс выбор! — но Агате, как, собственно, и в первый, было совершенно точно плевать. Не ведающая жалости и милосердия, прикончившая за три столетия сотни тысяч добропорядочных (в большинстве своем) ведьм и готовая на все ради бескрайнего могущества и хоть очень сомнительной, но славы, Великая и Ужасная Агата Харкнесс почему-то пощадила сына Алой ведьмы. Смешно. Видаль встает на цыпочки и тянется к ящику верхней тумбочки, чтобы добавить еще немного мускатного ореха, бросает скучающе: — Никто не заставлял тебя становиться Матерью Милосердия, — парирует, потому что их отношения с самого начала — сплошной спор. — Вот сидишь сейчас здесь, мертвая и полуголая, раздражаешь меня, а могла бы убивать очередную компашку безмозглых малолетних идиоток где-нибудь в Нидерландах. Агата упирается затылком в стену, прикрывая тяжелые веки, усилием давит смешок. Рио, как ни парадоксально, ни разу не осудила ее за содеянное — хотя, наверное, должна была пресечь на корню. Должна была сказать, что это неправильно, жестоко, не по-человечески. Рио, как ни парадоксально, всегда была куда человечнее. Рио убедила Агату в том, что она — не монстр, который заслуживает ненависти; Рио научила ее управлять своей безграничной силой и не корить себя за это; Рио научила любить и подарила ей сына, так похожего на себя — и внешностью, и нравом. Потом Рио забрала его — а вместе с ним, казалось, прихватила еще и ее душу. Сегодня вернула — не целиком, но все же, — и Агате теперь придется снова учиться жить. Она вырисовывает указательным пальцем какие-то непонятные узоры на запотевшем стекле, окидывает задумчивым взглядом просторную кухню-гостиную: кухонный гарнитур цвета слоновой кости, обеденный стол на четырех человек, пустая бутылка дорогого итальянского вина возле раковины. Агата чертовски любила глинтвейн. Еще больше Агата любила, когда его варила Видаль, потому что Видаль варила самый вкусный глинтвейн за все три века ее жизни и никогда не делилась секретным рецептом. Она все такая же — идеальная, полная тайн и загадок, как в первый день их знакомства. Ее Рио. Ее вечное проклятье и благословение. Ее самый глубокий шрам. Ее жена. — Где-нибудь в Нидерландах, совершенно трезвая и без красивой женщины рядом, ты хотела сказать, — поправляет и чуть прикусывает нижнюю губу, когда брюнетка, видимо, наконец согревшись, спускает с плеч осточертевший халат. — Мне одеться? — Не надо, — тут же реагирует, разливает уже начавший остывать напиток по бокалам. Агата смеется — хрипло, устало, но абсолютно по-родному: — Ты только это услышала? — спрашивает, наблюдая за тем, как Видаль опускает в каждый бокал по палочке корицы, разворачивается и, стараясь не пролить ни капли, подходит вплотную: — Нет, не только, — протягивая бокал, садится напротив. Харкнесс с удовольствием чувствует нотки перца, имбиря и бадьяна. Как много она теряла все это время… — Я просто умею расставлять приоритеты. Пей. И Агата слушается. Пьет маленькими глотками, обжигает пряной сладостью горло, молчит и смотрит — наконец-то смотрит на нее без злости, презрения и желания выцарапать острыми ногтями эти невероятные глаза. На секунду Рио кажется какой-то нереальной — наваждением, галлюцинацией, последним видением в предсмертной судороге? Возможно. Только вот Рио сама — Смерть, и Агата умерла несколько часов назад по собственной воле. — Почему ты не отправила меня к нему? — все-таки решается задать давно крутившийся на языке вопрос, чуть склоняет голову набок. Вообще-то, судя по рассказам Видаль, Агата должна была пройти с ней до конца и остаться там — без понятия, где именно находится «конец», и что конкретно означает это «там», — но почему-то просто стала призраком. — Так ведь не должно было быть, да? Рио замирает, так и не сделав глоток. Она вообще не рассчитывала, что Агата умрет — все ведь шло так правильно: Дорога, предсказание, мальчишка… она просто не успела ничего понять. Осознала только, когда почувствовала на своих вкус чужих губ — такой до боли знакомый и родной, сладкий. Позволила бы она Агате мучиться после всего этого? Допивает вино, морщится от легкой горечи на языке, но говорит: — Не должно, — кивает самой себе. Она снова не смогла сделать то, что обязана; снова не смогла противостоять собственным чувствам. Утверждение — хуже ножа в сердце со всей дури. У Агаты застывшие слезы в глазах и дрожащий бокал в руках. — Тогда почему? — выпытывает, старается смотреть прямо. Рио мотает головой, трет пальцами переносицу: — Ты до сих пор не поняла, — улыбается как-то надломлено, судорожно выдыхает прежде, чем продолжить: — Стала бы я заставлять тебя смотреть ему в глаза, зная, как тебе больно? Он и мой сын тоже. Вы оба мне одинаково важны, Агата. Ты — мой единственный приоритет, понимаешь? Харкнесс молчит, кажется, минуту. Потом внезапно отставляет в сторону полупустой бокал и подается вперед — поцелуй медленный, томный. Рио соображает пару долгих секунд, а затем жмурится до разноцветных пятен перед глазами, толкается глубже и проходится влажным языком по зубам, обхватывая теплыми пальцами чужой подбородок; чувствует, как она нежно касается щеки. Привкус вина пьянит, будоражит до приятного мороза по позвоночнику, и Видаль клянется, что, если бы могла в теории, определенно умерла бы прямо сейчас на этом треклятом подоконнике огромного двухэтажного особняка в Италии — и обнаружили бы ее только дня через три, лежащей на полу рядом с двумя бокалами из-под глинтвейна, со сломанной, покрытой засосами шеей и остановившимся сердцем. Агата отстраняется, встречаясь с абсолютно безумным взглядом, щурится: — Не зря умирала, да? — рефлекторно облизывает чуть припухшие губы, улыбается как-то абсолютно по-идиотски. Рио моргает несколько раз, стараясь предотвратить подступающие жгучие слезы, смеется: — Дура, — заключает, но все же быстро чмокает ее в лоб и, подцепив с собой оба бокала, слезает с подоконника. — Еще вина? Агата кивает и отворачивается к окну.