Илона, если честно, до сих пор не до конца понимает, под какими запрещенными веществами находилась почти пять лет своей жизни, потому что клюнуть на эту невыносимую язву можно исключительно в наркотическом трансе или предсмертном коматозе, но тяжело вздыхает, делает последний глоток виски и все-таки сжимает чужую протянутую ладонь — руки у Карины, в отличие от Илониных, грубые и холодные. Сердце у Карины, в отличие от Илониного, горячее и все еще целое.

Ксюше впервые за вечер что-то в этой женщине кажется правильным. Она для своего имени буквально создана — горделивая, проницательная, наглая, а еще отлично осведомленная о собственном влиянии и явно умеющая им пользоваться. Таких обычно «роковыми» зовут. Ксюша рассматривает ее, ловит весело пляшущих чертиков в черных глазах и думает, есть ли вообще хоть какой-то смысл называть свое имя, она ведь его и так знает — непонятно откуда. Но Агния пристально смотрит и ждет, поэтому выбора не остается.

Агата чертовски любила глинтвейн. Еще больше Агата любила, когда его варила Видаль, потому что Видаль варила самый вкусный глинтвейн за все три века ее жизни и никогда не делилась секретным рецептом. Она все такая же — идеальная, полная тайн и загадок, как в первый день их знакомства. Ее Рио. Ее вечное проклятье и благословение. Ее самый глубокий шрам. Ее жена.