Красные звезды

Это был один из самых обычных дней — ничем не примечательный, и все же именно он бесповоротно изменил его жизнь. Куай Лян варил эликсир, и кислота обожгла его руку. Он помнил, как стиснул зубы от боли, но зная, что ему необходимо сосредоточиться, попытался не думать о том, как едкие капли разъедают кожу, выбросить эту мысль из головы. Учитель не поможет, с этой раной ему надлежит справляться самому. В конце концов, разум должен быть ясным при любых обстоятельствах. Если в панике ты забудешь ключ-заклинание, а злобный демон готов разорвать на части, поскольку уже дышит в спину, то все, пора прощаться с жизнью. Куай Лян понимал, что учитель своими уроками добивается их выживания и не зря не помогает им в простых ситуациях. Чтобы они никогда не рассчитывали на чью-то помощь в беде. Чужая поддержка — чистой воды везение, а как говаривал Куан Чи, вещь эта крайне ненадежная. Он нахмурил брови, перебирая в памяти компоненты целебного зелья. Ягода лив, белый туман, вытяжка из цветка духов, эссенция ночи — варить, не размешивая, в течение двадцати минут. Все ингредиенты у них присутствовали, об этом беспокоиться не стоило. Им с Ханзо всегда поручали следить за своими запасами. Не заготовишь что-то впрок, и время окажется упущено. И не только время. Но погрузившись в размышления, пусть и на краткий миг, он не заметил, как Ханзо бросился к нему. — Куай Лян! — на лице его застыл испуг. Глаза сверкали. — Не двигайся. Я сварю зелье. Куай Лян хотел возразить, однако слова застряли у него в горле, когда он увидел пристальный холодный взор наставника, изучающий их двоих. Мурашки пробежали по коже от этого взгляда. Ханзо совершал величайшую ошибку. Учитель подобного не простит. Он попытался безмолвно предупредить его, заставить остановиться. Глаза его искали знакомые золотисто-карие очи, чтобы передать другу сообщение. Привязанности не должны затмевать чистый разум. Нехорошее предчувствие холодило живот. Не страшным бы оказалось, если Ханзо сварил зелье вместо него. Но то, что Ханзо так открыто показал свое небезразличие, было очень опасно. Куай Лян не понимал, отчего чувствует опасность. Ведь Куан Чи никогда не стремился вмешиваться в их дела. Даже сейчас он всего лишь наблюдал. Не пытался сделать выговор или напомнить о принципах, которым он их учил. Казалось, его даже не волновало, чем вообще занимается Ханзо. И все же Куай Лян чувствовал, что что-то не так, всей своей кожей. Тот невольный давний страх, за который он себя неоднократно корил, лишь усилился. Но почему, почему он так боялся учителя? Ведь тот никогда не причинял вреда, учил полезным вещам, заботился, дал дом и семью. Отчего же он не питал к нему отцовской любви, которую должен был бы иметь в своем сердце? Ведь Куан Чи заслуживал его благодарности. И Куай Лян был благодарен, несомненно, но все-таки никогда не ощущал безопасности рядом с ним, будто незримая угроза исходила от него и неизменно витала в воздухе, как невидимые глазу магические лучи, пронизывающие пространство. Ханзо поймал его взгляд, но лишь кинул: — Сиди. Его внимание было полностью поглощено процессом изготовления зелья. Он сделал все быстро и выверенно, но руки его слегка дрожали, когда он охладил зелье и вылил его на поврежденную руку Куай Ляна. Младший ученик отчетливо видел его широко распахнутые глаза, боль, отражавшуюся на слегка загоревшем от солнца лице, искреннее волнение. И по неведомой причине внезапно стало так тепло на душе. Целебное зелье действовало почти мгновенно, кожа затягивалась практически на глазах. Только белесые шрамы от кислоты остались — неизгладимый след и отпечаток его ошибки. — Все хорошо, — Ханзо прижал его головой к своей груди. — Все хорошо, — его движения были ласковыми и утешающими. Однако Куай Лян не нуждался в утешении. По крайней мере, точно не из-за ожога кислотой. Казалось, старший ученик совсем не боялся возможного гнева Куан Чи или последствий, будто для него перестало иметь значение все, кроме Куай Ляна. Куан Чи обязательно использует это, подумал Куай Лян. Как использует свои реактивы. Найдет всему применение. Холод в груди ощущался бесконечным, как и неожиданно взявшийся страх за Ханзо. Но сам Ханзо не выглядел испуганным. В его глазах горел огонь. И все же, несмотря на ужас, охвативший все его тело, Куай Лян не вырвался из его рук. Лишь слабо прошептал: — Спасибо. — Не за что, — Ханзо тепло и открыто улыбнулся, его ладонь скользнула по затылку младшего ученика, прежде чем он отпустил из своих объятий. Они встали почти синхронно и поспешно вернулись к работе. Куан Чи сделал вид, будто ничего особенного не произошло. Дал несколько указаний довольным тоном. Но Куай Лян знал, что это временно. Он никогда ничего не забывает. В отличие от… Ханзо протянул ему зелье, и мысль разбилась с хрустальным звоном. Не забывает, как кто? Куай Лян не имел ни малейшего представления об этом. — Дни потекли стремительным потоком горной реки. Волнующие, острые, захватывающие дух. Теперь Куай Лян проводил почти все время с Ханзо по собственной воле. Он тянулся к нему, ощущая невиданное прежде умиротворение. Он знал, что Куан Чи что-то задумал, знал, что так просто их сближение никто не оставит, и все же погружался в эту связь все глубже, напрочь забывая обо всем. Он сам открыто улыбался Ханзо, сам клал голову ему на плечо, когда кто-то из них читал вслух трактат по алхимии. Они передавали друг другу книгу, когда голос одного начинал уставать. Вместе смотрели на звезды сквозь линзы самодельной подзорной трубы. Созвездия Дракона и Тигра, Солнечный Крест, Крылья Бабочки. Эти созвездия кочевали с одного края горизонта на другой за короткую летнюю ночь. В воздухе разливалось тепло, вплетался шелест листвы, разносилось мелодичное пение птиц. Завывание духов тоже слышалось вдалеке, но это было привычным фоном. Ханзо сиял, и Куай Лян замечал в отражении водной глади и собственные сияющие глаза. Он обожал это время. Никогда в жизни он не чувствовал себя счастливее. Он смотрел на голубую Северную Звезду, находящуюся под углом в сорок пять градусов к горизонту, и понимал, что нашел друга и близкого человека в том, кто и так всегда был рядом. И сам этот факт заставлял удивляться. Почему Куай Лян никогда не стремился сблизиться с Ханзо, не замечал его тепла, его доброты и мягкости, скрытой за суровым взглядом? Ханзо ведь был так же одинок... Куай Лян испытывал сожаление, что потратил столь огромное количество времени на одиночество, убеждая себя в том, что ему не нужны связи. Он обязан был сблизиться с Ханзо с самого начала, еще когда попал сюда в детстве. Ведь тогда у них выдалось бы столько счастливого времени! Почему он не додумался до такого простого решения? Почему не пытался заботиться, улыбаться ему, почему не предлагал своей дружбы? Неужели он оказался столь невнимателен, столь неспособен на обычное человеческое тепло? Если бы только он это сделал, все сложилось бы совсем по-другому. Это невиданно горькое сожаление часто окутывало его мысли. Ему следовало первым предложить дружбу Ханзо. Делать для него все то, что Ханзо делает сейчас. Улыбаться, дарить что-то по мелочи, радоваться его присутствию. Если бы только он не был так холоден… Вина пронзала его сознание, поскольку он помнил все прошедшие годы слишком отчетливо. Отведенный взгляд от пристального взора Ханзо, словно смотреть на него являлось слишком сложным и напряженным занятием. Отказ работать вместе, когда Куан Чи предложил им совместный проект. Тихий и твердый голос — его собственный — говорящий о том, что он привык полагаться лишь на самого себя. Первый открытый спор с учителем. Полное нежелание взаимодействовать со старшим учеником, как-то пересекаться с ним больше, чем просто видеть рядом. Куан Чи, покровительственно кладущий ладонь ему на спину. — Ты настоящий ученик мага, мой мальчик. Я горжусь тобой. Боль в золотисто-карих глазах, скрытая за мрачностью. Показное безразличие. Прикосновение к браслету для успокоения. Тихое сожаление. Куай Лян вспоминал все, что раньше казалось ему неважным. Ханзо, угрюмо сообщавший о том, что ему пора спать. Принесенная кем-то чашка его любимого чая. Книга, которую он давно хотел раздобыть. Нарочито равнодушный голос Ханзо, обмолвившийся как бы между прочим о том, что ему пока что эта книга не нужна, но получилось выменять выгодно у владельца, так что пусть побудет у младшего ученика. Странные, тоскливые взгляды другого ученика, отведенные поспешно, когда Куай Лян смотрел на него, мельком, вскользь, как на безличный предмет окружающей обстановки. Он был безразличен к Ханзо. И сейчас это безразличие отдавалось болью в груди. Он хотел дать понять, что сожалеет, что обязательно исправит это, понимая, что его друг уже тогда желал связи. Но отчего-то не решался произнести это вслух: язык его заплетался, руки не слушались от волнения. Порой он скучал по тому времени, когда все было просто, и ему не нужно было испытывать так много всего. Его разум был холоден и чист, тело и его реакции подвластны ему, а мысли не тревожил анализ своего и чужого поведения. Он страшился, что навеки останется таким — взволнованным, неспокойным, растаявшим от чужого тепла. И в то же время боялся, что снова станет замороженным, не испытывающим ничего, лишь анализирующим. Противоречия заставляли его замирать, когда Ханзо робко касался его руки, не сжимать в ответ, отводить ладонь, чтобы их пальцы не оказались переплетенными. Ханзо в подобные моменты излучал грусть, но не пытался настаивать, не прикасался, пока через несколько дней Куай Лян первым не брал его за руку. А иногда Куай Лян сам перехватывал отчаянно его пальцы, нежно гладил, испытывая странное отчаяние, опасаясь, что все это отнимут у него в любой момент. Он больше не прятался от Куан Чи и на вопрос о том, друзья они или нет, ответил утвердительно и спокойно. Он не собирался стыдиться дружбы с Ханзо. В конце концов, наставник сам напоминал неоднократно, что только они трое во всей деревне понимают истинную суть вещей. Он знал, что столкнулся бы с презрением, если бы признался в дружбе с Харуми или кем-то еще из других, однако Ханзо был своим. Потому его страхи ушли. Куан Чи, к его удивлению, не отреагировал осуждением. — Вам нужно держаться вместе, — просто сказал он. — Ваша связь должна накалиться до предела. И что это значит, захотелось спросить Куай Ляну. Однако он промолчал, поскольку маг уже переставлял склянки с готовыми эликсирами, и вид его излучал деловитую сосредоточенность. В такие моменты его отвлекать не следовало. Куай Лян раздумывал над этими словами и пришел к выводу, что наставник видит в их связи еще один феномен. Вероятно, он использует их дружбу для своих целей. Быть может, он хотел бы изучить взаимодействие двух индивидуумов в замкнутых условиях. Куай Лян решил, что ему следует понаблюдать за их отношениями самостоятельно, без прямой просьбы, чтобы составить вердикт и доложить в анализе о своих реакциях и поведении Ханзо. Куан Чи порой ожидал от него инициативы, намеками давая желаемое поручение. Куай Лян лишь позже осознавал, что на то или иное исследование его подталкивала случайно оброненная фраза учителя или взгляд. Он был восприимчив к намерениям наставника, за что тот часто хвалил его. На самом деле, Куан Чи всегда хвалил только его, а не Ханзо, несмотря на то, что старший ученик являлся способным и внимательным, обладал острым и живым умом. Куай Лян объяснял себе это тем, что Ханзо часто спорил с учителем и делал многое наперекор его приказам. Куан Чи никогда не наказывал их, и все же исполнительность, судя по всему, влияла на его отношение к ним. Возможно, если он проведет анализ зарождающейся дружбы, ее уязвимых мест и собственных противоречий, то он получит новое знание и сможет понять, что с ним происходит. В конце концов, учитель всегда мог найти всему точное объяснение. И сейчас он ожидал, что младший ученик снова последует его негласной воле ради возможности выучить редкое заклинание или получить очередной трактат о свойствах иных реальностей. Его жажда знаний всегда оставалась его единственным крючком, на который его можно было подцепить, поскольку он был безразличен ко всему остальному. Но позже, глядя в смущенные, горящие от восхищения и привязанности глаза старшего ученика, он отчетливо устыдился этих мыслей, будто самим таким подходом он предавал Ханзо и их зарождавшуюся дружбу, их тепло. Ханзо теперь говорил с ним тихо и мягко и выглядел невероятно счастливым от того, что Куай Лян больше не избегал его, что все налаживалось. И это казалось ценнее новых знаний, редких кристаллов и красивых солнечных затмений, периодически повторявшихся каждые несколько лет. Он и сам удивлялся себе, но все же принимал. Он осознавал, что чувствует потребность в этой связи, что привязывается к Ханзо и, возможно, испытывает влюбленность, если вспоминать разговор с Коталем, который косвенно навел его на эти размышления. Впрочем, он не был до конца в этом уверен. Только сердце его заходилось отчаянно, когда он смотрел на Ханзо, и что-то в нем жадно взывало к нему. Он никогда не был так счастлив. И отчего-то это пугало сильнее всего. Потому что если это все прекратится… если он этого лишится… Интуитивно он боялся боли, которая непременно придет вслед. Отчего-то он знал это, чувствовал, что все зыбко и временно. Он не должен цепляться, но он цеплялся. Как никто другой. Однажды он набрался смелости поговорить с другим учеником, попросить прощения за свою холодность с ним, за равнодушие, которое ранило его на протяжении многих бесконечных дней, обратившихся годами. Однако Ханзо посмотрел на него в совершенном ужасе. Глаза его были широко распахнуты, рот приоткрыт. Казалось, он услышал кощунственное предположение. — Я не хотел причинять тебе боль, — прошептал Куай Лян. — Мне так жаль, так жаль, что я никогда не предпринимал попыток подружиться с тобой. Почему я был так безразличен? Почему я был так равнодушен? Ханзо молчал, но взгляд его кричал. Он словно бы находился в каком-то мучительном состоянии. Руки дрожали. Он пытался что-то сказать, но не находил слов. — Нет, нет… — горячо возразил он. — Не смей… не смей так говорить, обвинять себя… Ты… — отчетливая вина мелькнула в его глазах. Столько боли, что это буквально ударило Куай Ляна под дых. — Ты был нежен, добр, мечтателен… Это я виноват… Это я… Скажи, ты и вправду ничего не помнишь? Куай Лян ничего не понимал. Он в растерянности покачал головой. Отчего-то по щекам заструились слезы. Впервые за долгие годы. Он с изумлением вытер их, отвернулся, испытывая стыд. Ханзо не поймет его, подумает, что он слаб, скажет никогда больше не приближаться… Но прежде чем его мысли успели достигнуть апогея, Ханзо сжал пальцами его челюсть, не давая отвести взгляд. — Не отворачивайся, — его голос звучал умоляюще. — Пожалуйста. Только не отворачивайся. Не прячь от меня ничего. Я больше никогда не сломаю твое доверие, клянусь тебе. Куай Лян слабо кивнул. Он сглотнул едкий ком в горле. Голова внезапно закружилась, перед глазами замелькали черные и белые резкие полосы. Он попытался вспомнить, каково это — тянуться к другому, полностью доверять, чувствовать чужое тепло. Но разум заполнял лишь образ Ханзо. Он не помнил ласки родителей, братьев или сестер, если таковые у него когда-либо были. Учитель мог проявить к нему заботу, поощрить его, но никогда не делал этого просто так. Безусловно нежно, не в качестве награды за хорошее поведение, вел себя с ним один Ханзо. Однако с ним и была связана давняя боль, которую он прежде не замечал. Вот только он не мог найти причину. Ханзо ведь его не обижал. Старший ученик был нейтрален и молчалив, а позже даже бережен. Так в чем дело? Откуда этот осколок в груди? Он переосмысливал слова Ханзо. Я больше никогда не сломаю твое доверие. Он не говорил, что не сломает вообще. Слово «больше» указывало на то, что другой ученик предавал его доверие прежде. Но каким образом? Ханзо не выглядел бесчестным человеком. Он всегда был прямолинейным и бесхитростным. Куай Лян застонал от боли, ощутив плотный барьер при попытке углубиться дальше. Что-то с его памятью было не то. Он всегда отчетливо и ясно запоминал все, однако детство и поступок Ханзо казались стертыми начисто. И вот это уже было нечисто. Тревожный холодок пробежался по спине — осознание того, что его разум, который всегда казался ему незыблемым, на самом деле мог быть подвержен изменениям со стороны. Он испытывал замешательство, поскольку не считал отсутствие воспоминаний о своем раннем детстве и роде проблемой, предполагая, что забыл лишь потому, что ему это было не нужно. Однако теперь он отчетливо видел зияющий пробел. Он ощущал себя подобно духу — ложному слепцу — пока ему не скажешь, почему он не откроет веки, он и не в курсе, что у него, оказывается, есть зрение. И если ложный слепец впадал в неконтролируемое бешенство от этого вопроса, то Куай Лян чувствовал неприятный липкий холод. Кто мог вмешаться в его восприятие? Куан Чи? И все же он никогда не слышал о настолько могущественной магии. Впрочем, информационное поле ведь курировал Куан Чи. Куай Лян схватился за лоб и снова встретился с ладонями Ханзо. К его удивлению, тепло рук другого придавало громадное облегчение. Он понял, что Ханзо вливает в него энергетический огонь через свою силу, чтобы ему стало лучше. — Хватит, — хрипло пробормотал он. — Это не требует такого вмешательства. — Хорошо, — Ханзо отстранился. Куай Лян снова задумался. Говорить вслух о потере памяти было опасно. Он не доверял этим стенам. И все-таки необходимо было переговорить с Ханзо об этом. А вдруг он шпион Куан Чи? Или это проверка лояльности со стороны самого учителя? Чтобы узнать мое истинное отношение к нему. Вдруг я как-то выказал свое недоверие. Я ведь не шибко умею скрывать эмоции, просто обычно я их почти не чувствовал. — Раздели со мной сон, — Ханзо придвинулся ближе, его дыхание обожгло щеку. — Пожалуйста. Его шепот был тихим и неровным. Куай Лян невольно покраснел. Если Ханзо разделит с ним сны, то он увидит все то, что видит Куай Лян. А сам Куай Лян узрит сны Ханзо. Он отчего-то почувствовал сильнейшее волнение. Горло оказалось стиснуто, все тело было подобно сосуду с бурлящим кипятком, готовым перелиться через край. — А, да, — губы казались неуклюжими. — Конечно. Разум уже подсказывал, почему совместный сон — хорошая идея. Куан Чи не смог бы подслушать их разговор, пока они спят. По крайней мере, Куай Ляну не было ничего известно об этой возможности. Они договорились собрать побольше сонных цветков на поляне. Нет нужды, чтобы Куан Чи все прознал. Куай Лян занес в амбарную тетрадь меньшее количество собранных лепестков. А часть Ханзо спрятал в тайнике в саду. Они должны были встретиться в полночь. — Ты готов? — в один из дней Ханзо слегка сжал его руку, когда они проходили в темном коридоре. — Ты всегда можешь передумать. Я поищу другой способ. Поскольку я не уверен, что этот сработает. — Я готов, — Куай Лян чувствовал себя как перед прыжком в ледяную бездну. Слишком много рисков. Куан Чи мог все это подстроить. Ханзо мог оказаться его невольным пособником. И все же, глядя в честные глаза старшего ученика, Куай Лян чувствовал стыд. Уроки Куан Чи о подлинности одиночества и бренности человеческих связей слишком хорошо въелись в голову. Он не понимал себя. Но если Ханзо такой же ученик колдуна, то отчего ведет себя так, будто связь с Куай Ляном для него высшая ценность? Разве он не должен разделять философию учителя? — Хорошо, — выдохнул Ханзо. — Тогда сегодня. Спасибо за то, что доверился мне, — он быстро оглянулся, а затем коснулся губами костяшек его пальцев. Куай Лян прижал руку к груди, чувствуя, как гулко стучит собственное сердце. Этот жест не был нужен. Зачем Ханзо это сделал? Он глубоко вздохнул и вышел в назначенное время. Перелез через створку распахнутого окна и вздрогнул от неожиданности, заметив Ханзо. Тот схватил его за руку. — Идем, — тихо проговорил он. — Мы создадим магический круг. Под раскидистым абрикосовым деревом было тихо. Лунный свет заливал все серым. Сад казался нереальным и призрачным. Даже духи молчали. Сегодня наступило полнолуние. Куай Лян ощущал волнение. Ханзо присел около ствола, похлопал рядом, и Куай Лян последовал приглашению. Эликсир был уже сварен Ханзо. Старший ученик откупорил бутылек и сделал первый глоток. — Чтобы разделить сон, нужно смешать слюну или кровь. Думаю, можно обойтись без порезов, их и так достаточно, — он бережно провел пальцами по запястью Куай Ляна, где виднелись бесчисленные белесые полосы — шрамы. — Тогда… — он отчего-то выглядел неуверенно. — Можно начать. — Хорошо, — зачарованно кивнул Куай Лян. — Думаю, будет удобно, если… — он вновь ощутил смущение. Но отступать было поздно. Его рука потянулась к лицу Ханзо. — Ты… позволишь? — Да, — прошептал он и приоткрыл губы. Куай Лян коснулся пальцем его уст и нежно углубил контакт, собирая материал. Тепло, влажность прикосновения, волнение. Ханзо прикрыл глаза. Его дыхание коснулось ладони. Куай Лян чувствовал, как колени подкашиваются от смятения. Это функциональный жест. Ничего особенного. Но напряжение было слишком велико, настолько, что кружило голову. Все казалось правильным и неправильным одновременно. Ханзо разомкнул губы. Куай Лян убедился, что все хорошо, и для ритуала этого будет достаточно. Рука его мелко дрожала от напряжения. Он протянул палец к собственным губам, слизывая капельку чужой слюны, чувствуя, как все в нем вибрирует от запретности происходящего. Будто на языке оседала неотвратимость совершенного действия. Глотнул эликсир последним. Круг замыкался. Запоздало он подумал о том, что мог бы просто отпить вслед за Ханзо. Это был бы наиболее легкий способ. Почему ему пришел в голову именно этот?.. Однако сознание не успело закончить мысль. Он помнил лишь завороженные глаза Ханзо напротив, взгляд, полный опьянения и в то же время предельного, почти нечеловеческого внимания. Это длилось вечность. А затем…