После вершины

Стив всегда знал, что доживёт до момента, когда сможет сказать: у него была своя собственная квартира. Пусть и съёмная, пусть с облупленными стенами и пятнами от протёков на потолке, пусть с древним холодильником, гудящим, как чёртов реактивный двигатель, и кроватью, на которой пружины больно врезались в спину и издавали звуки апокалипсиса каждый раз, когда на ней трахались. Но это была их с Кейси квартира в спокойном спальном райончике Чикаго, подальше от юга, который оба ненавидели. Всего лишь комната с одной лампочкой под потолком и занавесками, купленными Кейси на барахолке. Но это было что-то: они выбрались из гетто, обрели собственный уголок и справлялись, как могли. Они были вместе почти пять лет. Многое поменялось с школьных времён. Тело Стива теперь будто бы было спрятано за многочисленными татуировками, которыми он методично забивался все эти годы у своего приятеля, в первое время использовавшего его, как живой холст для практики. Кейси успела отстричь волосы, потом отрастить их обратно, осветлиться до пепельного блонда, затем почти год ходила с рыжими волосами, после чего обратно вернула каштановый. Однажды она уговорила Стива попробовать высветлить и ему волосы до блонда за компанию. Он долго сомневался и сопротивлялся, всё ещё зачем-то вспоминая отцовские тирады о пидорстве и смазливости сына. Так уж вышло, что Стив внешне почти полностью пошёл в мать: карие раскосые глаза, тонкие и мягкие черты лица, высокие скулы и ёбаные пухлые губы. Весь этот набор, естественно, поначалу делал его лёгкой мишенью для насмешек в гетто. Никто не стал бы воспринимать всерьёз угрозы от сладенького паренька. По крайней мере, природа не обделила Стива отцовским ростом и телосложением, за что ей огромное спасибо. Вкупе с короткой стрижкой-ёжиком, которую он тогда носил, слухами о том, что он дрался, как бешеная псина, и бесконечными ссадинами на лице и разбитыми костяшками — все вокруг потихоньку перестали обращать внимание на смазливость Стива. Но отец любил частенько ему это припоминать. Вероятно, всё-таки что-то в его голове отложилось, и долгое время Стив пытался играть в маскулинность и «мужественность». Истина пришла не сразу, но всё же пришла. Он, блять, мог быть самим собой, мог быть угрожающим и опасным даже с крашеными волосами и проколотыми ушами. А идиотов, которые этого не понимали, он довольно быстро ставил на место. В конце концов, он сдался и согласился на покраску. Вышло неплохо, и Кейси настолько понравилось, что периодически, когда тёмные корни отрастали, она с заискивающей и просящей улыбкой притаскивала домой осветлитель для волос. Помимо внешности, конечно, изменились и они сами. За годы их отношения превратились в самые настоящие американские горки. Тихие и уютные вечера в ласковых объятиях; ругань и крики до охрипшего горла и некогда пугавших и делающих больно, но со временем переставших — «ненавижу»; страстные примирения, переходящие из агрессивных кусачих поцелуев в нежный и трепетный секс; смех сквозь усталость, одна на двоих выкуренная сигарета после бесконечных смен за копейки, ночные разговоры о важном или неважном, манипуляции, ложь и истерики — всё перемешалось в один длинный, вязкий поток. Стив часто ловил себя на мысли, что не понимал, почему они до сих пор не разбежались. Может, потому что они проделали такой огромный путь вместе. Может, потому что их история была слишком долгой. А может, потому что никто другой не выдержал бы ни его, ни её. Казалось, только они были способны справиться с темпераментом друг друга. Кейси была вспыльчивой и резкой, грубой и прямолинейной. Она будто не могла и не умела жить спокойно — Стив замечал, что стоило им провести хотя бы месяц в гармонии, Кейси будто чувствовала потребность что-то выкинуть, сделать что-то, что их рассорит, добавить в их отношения адреналина и перчинки. Худшим было то, что он был таким же. Они оба подсели на эти непонятные и нестабильные отношения. Они могли обниматься и смеяться, а через минуту уже швырять друг другу в лицо обидные слова. После — молчать, долго, почти осязаемо, пока кто-то не сдастся. Когда не хватало денег, они делили пачку лапши на двоих. Когда были хорошие дни — брали пиво, заказывали пиццу и праздновали, даже если повода не было. Во всём мире не было человека, который бы знал и понимал Стива лучше, чем Кейси. Часто, поздними ночами, она просыпалась от стука клавиш и мышки, от его гневных восклицаний, которые не получалось сдерживать. Она никогда не злилась. Fireline неожиданно стала темой, в которой Кейси его только поддерживала. Она ни разу не упрекнула его ни за то, что он мог играть целыми ночами перед сменой, ни за то, что порой предпочитал играть, вместо того, чтобы провести с ней время. Она всегда говорила ему, что видела и понимала, как много игра стала значить для него. Что она не имела права отнимать у него эту страсть. И что она верила, что его путь в этой игре действительно мог привести к чему-то профессиональному. Она была права. Игра стала значить слишком много. Он всегда ненавидел проигрывать, ненавидел слабость — и в себе, и в других. В игре всё было под контролем: реакция, точность, стратегия. Всё зависело от него, от его навыков, от того, насколько хорошо он подготовился, как долго тренировался. Там он чувствовал себя кем-то. Он уже прошёл через несколько любительских команд. Стив никогда не умел быть удобным. В его прежних командах его терпели — не потому, что он был терпим, а потому что без него невозможно было выиграть. Он был слишком хорош. Настолько, что даже несмотря на то, что практически все откровенно не выносили его характера, всё равно держали его в составе до последнего. А он в ответ требовал от товарищей того, что казалось им невозможным, а для него самого — естественным. Отдать всего себя игре. Не отвлекаться, не быть легкомысленным, не относиться к проигрышу, как к чему-то, что «ну, ладно, бывает». Он так не умел. Он горел и жаждал — победы, профессиональной сцены, признания и чего-то, что, наконец, успокоит его внутренний зуд и это вечное ощущение, что он недостаточно хорош. Игроки называли его по-разному. Психованным, придурком, катастрофой, самовлюблённым, эгоистом и нарциссом. Он не спорил. Он не хотел быть приятным и дружелюбным — он хотел побеждать. В каждой из его бывших команд история повторялась: сначала победы и эйфория, потом начинались разногласия, ссоры, крики, а заканчивалось всё закономерным уходом. Никто не выдерживал его надолго, да и он сам не мог терпеть этих безынициативных неудачников. Он уходил, хлопая дверью, и всегда был уверен, что все вокруг просто не способны понять, как нужно играть по-настоящему. Когда ему написали из Vae Victis, он не сразу поверил. Это была уже нашумевшая молодая организация с хорошими деньгами и амбициями, но без стабильного состава. Они уже поменяли пару игроков в поисках того самого «золотого состава». Сейчас, как ему сообщили, уже собралась новая команда из четверых игроков — это были парни из разных средненьких команд, которых выкупили по не особо дорогим ценам. На оставшееся место искали «агрессивного и сильного игрока для нападения с лидерским потенциалом». Стив усмехнулся, перечитав письмо: «Агрессивного и сильного» — это явно о нём. «С лидерским потенциалом» — уже мимо, но им не обязательно было это знать. Отборочные были типичными — они запустили десять кандидатов на сервер и заставили их играть друг против друга. Это не было легко, Стив не чувствовал, что как-то заметно сильно выделялся на фоне остальных, но понимал, что даже среди игроков профессиональной сцены, его статистика оставалась одной из лучших. Он не сильно отрывался от остальных по счёту, но чувствовал такой небывалый азарт от игры с настоящими про-игроками, что вошёл в самый настоящий раж, вероятно, отразившийся на его игре. Они выбрали его.

***

Первые недели в новой команде ощущались так, будто Стив попал на другую планету. После убогих клубных лиг, где все играли на старом железе, а призовые делились на пачку сигарет и пару бургеров, настоящая организация, подающаяся в лучшие турниры, казалась чем-то нереальным и киношным. У каждого — свой контракт, внушающая трепет зарплата, тренировки по расписанию, оплаченные номера в отелях, тактики, дисциплина, стремления и такая же любовь к игре, как у Стива. Он довольно быстро привык к команде. По-другому и быть не могло, учитывая, сколько времени им приходилось проводить вместе. Сэма Брэдфорда любили все. Нет, серьёзно, все. Этого парня просто невозможно было не любить — он был настолько безобидным, улыбчивым и смешливым комком радости, что этому придурку прощались и матерные выкрики во время игр, и периодически проскальзывающие насмешливые злобные ухмылки, и совсем не добрые шуточки. Сэм мастерски прятался под маской безобидного, огромного блондинистого качка, который всех вокруг любил, и большинство людей ему верило. На самом деле, Сэм был тем ещё говнюком, и именно поэтому они быстро нашли со Стивом общий язык. Брэдфорд пропускал его язвительные и порой грубые замечания мимо ушей и беззаботно улыбался, наседая на уши своими бесконечными рассказами. Кристиан Фурнье был куда спокойнее, чем Сэм, однако эти двое быстро спелись, превратившись в каких-то сиамских близнецов, не отлипающих друг от друга. По отдельности они ещё были терпимыми, но как только оказывались в радиусе десяти метров друг от друга, то не могли заткнуться, буквально доводя Стива и остальных до трясучки своим недоразвитым чувством юмора и дешёвыми шуточками. Когда Сэма не было рядом, Крис показывал свою спокойную, внимательную и подмечающую все детали натуру. Он был явно неглуп, скорее, наоборот — слишком умён для своего же блага. Крис замечал много вещей, хорошо умел читать не только игру, но и людей, но будто никогда не хотел этим пользоваться и как-то показывать, что знал больше, чем ему следует. Криса явно просто прикалывало дурачиться на пару с Сэмом и казаться легкомысленным вместе с ним. Стив старался лишний раз не оставаться с ним наедине. Не сказать, что он намеренно его избегал… хотя, сказать, да. Он действительно его избегал, но даже сам себе не мог ответить, почему. Крис вызывал в нём странные чувства. Было бы полным безумием реально поверить, что дело было в его чёртовых глазах, но это была часть правды. Только вот помимо до боли знакомого цвета, глаза Криса также казались слишком внимательными. Проницательными. Стив каждый раз чувствовал себя неуютно под их прицелом, будто Крис видел его насквозь, читал, как открытую книгу, и даже понимал чуть больше, чем понимал сам Уокер. Эдвард Хьюстон стал для Стива скорее фигурой старшего товарища, чем друга. Эд был спокойным, ласковым и добрым человеком. Уокер в своей жизни таких людей встречал мало — разве что эта теплота напоминала ему о матери и, совсем отдалённо, старом добром Люке. Эдвард был единственным человеком в команде, который действительно мог заставить Стива слушаться. Уокер знал, что уставшие от его психов тренер и капитан могли отправить Эдди поговорить с ним. Ещё он знал, что довольно часто Эдвард отказывался это делать. Будто бы понимал ту грань, которую не нужно переходить. Понимал, что он для Стива будет авторитетом ровно до тех пор, пока не станет наглеть. Стива это грело. Их капитан, Шон Уолтер, был слишком отстранённым и тихим. Унылым дерьмом без нормальных амбиций и полным посмешищем среди других капитанов про-сцены, если вы спросите Стива. Он сухо выполнял свою работу, будто сдавал какой-то чёртов норматив — ни больше, ни меньше требуемого минимума. Шон до невозможности бесил Стива тем, что в нём, казалось, вообще не было огня, пыла и желания побеждать. Он недостаточно хвалил команду, недостаточно ругал команду, недостаточно воодушевлял или успокаивал команду. Наверное, именно поэтому чаще всего Стив клал большой и толстый на мнение этого идиота и его просьбы. Они стали командой — далеко не идеальной и не слаженной, не ставшей до конца товарищами, кое-как впопыхах собранной, но всё же командой. Когда шесть взрослых, молодых мужчин практически круглосуточно живут рядом друг с другом, им становится тесно. Их эго, стремления и мнения давят друг на друга. Но им быстро пришлось научиться с этим жить — помалкивать, когда надо, не провоцировать лишний раз конфликты на ровном месте. Даже Стив научился со временем. С каждым матчем он всё сильнее ощущал, что наконец оказался там, где должен быть. Он чувствовал, как они начинают побеждать, как название их команды всё чаще звучит в обсуждениях комментаторов и аналитиков, как его имя становится значимым. Они стали побеждать на мелких турнирах и проходить квалификацию на самые топовые турниры. Это приносило популярность, кусочки славы и деньги. Теперь он мог обеспечивать маму так, как хотел всегда, мог купить Кейси дорогие шмотки, ужин не из лапши, а из дорогущего ресторана, съёмную квартиру в высотке в центре Чикаго и редкие перелёты в Бостон, где располагалась их база, когда он жил там. Редкие, потому что, несмотря на появившиеся деньги, Кейси отказывалась бросать работу официанткой, будто была готова, что в любой момент этот успех кто-то у них отберёт. Стив её не винил — они оба слишком много теряли в своей жизни, чтобы так легко поверить во что-то. С каждым месяцем он становился лучше — не в последнюю очередь из-за того, что вкалывал, как грёбанный маньяк. Теперь игра окончательно стала его карьерой, его единственным заработком, и ничего больше не сдерживало его в стремлении стать лучшим. Когда другие, устав, уходили спать, Стив продолжал сидеть за компьютером. В кровати перед сном, когда остальные предпочитали переписки с родными или бесполезный скролл мемов, Стив смотрел матчи, отмечал тактики, запоминал поведение топовых игроков. Стив чувствовал как никогда: именно сейчас все его старания давали плоды. Медленно он верно, его команда становилась лучшей. А он становился лучшим в своей команде.

***

Они играли хорошо и достаточно стабильно, чтобы публика уже привыкла считать их фаворитами, чтобы аналитики уверенно ставили их в топы, чтобы каждая их игра собирала внимание, а социальные сети набирали тысячи новых подписчиков и фанатов. Их команда превратилась в машину, и Стив теперь был её частью — частью отлаженного, сильного, слаженного механизма, к которому он так и не научился относиться как к семье, но рядом с которым перестал чувствовать себя чужим. Он всё ещё не мог воспринимать команду, как друзей. Он едва справлялся с тем, чтобы считать их своими товарищами. Сэм смеялся каждый раз, стоило Стиву захлопнуться в свой кокон отрешённости и отнекиваться от разговоров о чём-то личном. Брэдфорт называл это «проблемками с доверием», но Стив иногда замечал в его глазах затаённую обиду. Всё ещё периодически удивляло то, насколько Сэм был отбитым — наверное, единственным на свете человеком, который по собственной воле хотел стать другом такому противному человеку, как Стив. Месяцы сменялись, летели времена года, и их команда стала одной из лучших. Первые трофеи Стив поднимал дрожащими от волнения руками, робея перед огромной ареной зрителей, перед десятками направленных на него камер. Это были настоящие турниры. И они в них побеждали. Со временем победы перестали быть исключением и стали фоном. И это случилось так стремительно, что Стив сначала даже не осознал, в какой момент восторг от побед превратился в необходимость. Сначала каждая выигранная карта была для него чем-то вроде маленького чуда: доказательством, что он действительно вырвался из чёртовой нищеты, действительно жил жизнью из своей детской мечты, действительно стоил чего-то большего, чем ему всегда твердили. Каждая медаль, каждый кубок казались неподъёмно огромными, как будто он держал в руках не трофеи, а собственную новую жизнь. Но чем выше они поднимались, тем сильнее росла его внутренняя планка. Первые плей-оффы на огромных аренах он вспоминал как оглушительный шум толпы, вспышки камер, ночи, когда он не мог уснуть от засевшего в груди дрожащего чувства: я сделал это. Потом пошли другие победы — крупнее, ярче, престижнее. И со временем он уже не ощущал того восторга, что был когда-то. Он привык к сцене, к свету прожекторов, к весу кубка в руках. Привык к журналистам, к фотографам, к комментариям об «одной из лучших команд мира». Привык выигрывать. И именно эта привычка стала его ядом. Победа перестала быть радостью — стала нормой. Проигрыш перестал быть уроком — стал провалом, личной катастрофой. Стиву становилось всё тяжелее разделять эмоции со своей командой: радоваться, смеяться, расслабляться. Он не знал, как расслабляться. Не умел. Внутри него жил назойливый, не дающий покоя голос — голос его маленького-я. Того самого оборванца, чья измождённая мать работала сутками, не успевая дарить крохи своей любви и теплоты, а отец либо отсутствовал, либо напивался и с больной ухмылкой замахивался огромной, по сравнению с беззащитным детским телом, рукой. Голос, от которого Стив не мог избавиться всю жизнь, твердящий, что что бы он ни сделал — мало. Что бы он ни выиграл — недостаточно. Он впервые почувствовал вкус настоящего, массового, громкого признания и понял, что стал зависим от него. От аплодисментов, от статистики, от графиков, где его ник неизменно поднимался выше и выше. Внутри него жило пустое место, которое могло заполнить только новое достижение. Только следующий пик. Но чем быстрее он поднимался, тем тяжелее было стоять на вершине. Команда радовалась каждому трофею. Для них это было праздником. Для Стива — чекпоинтом. Короткой точкой на пути, который никогда не заканчивался. Ему нужно было больше. Всегда больше. Потому что внутри него жила убеждённость: стоит ему замедлиться хоть на секунду — всё рухнет. Он опять окажется никем. Опять станет тем мальчишкой, которому кричали, что он ничего не добьётся. Именно поэтому, когда команда начала выигрывать всё чаще и чаще, Стив не чувствовал эйфории. Он чувствовал облегчение. И мгновенную, давящую в горле мысль: Хорошо, сегодня я справился. Сегодня я доказал, что достоин. Теперь придётся доказать это снова завтра.

***

Это была даже не отдельная комната для интервью, а небольшой стенд с двумя стульями, выставленным светом и петличками, одну из которых прицепили Стиву на именную командную толстовку. Несмотря на популярность команды, они старались не пренебрегать небольшими новостными каналами и давали интервью не только официальной прессе. Журналист — молодой парень, явно нервничающий, но старающийся изобразить уверенность, держал в руках айпад, слишком часто опускал глаза на вопросы и вибрировал от напряжения. Стив старался отвечать спокойно и вести себя доброжелательно, но, кажется, дурная слава о его взрывном характере напугала парнишку до смерти. Интервью началось типично: обычные вопросы, не менее обычные ответы об их форме, о статистике, о других фаворитах турнира и так далее. Команда расположилась у противоположной стены и преданно ждала его, чтобы вместе сходить пообедать. Что-то очередное о тимбилдинге, придуманное Морганом. — Вы уже третью неделю держитесь в топе турнира по рейтингу, — зачитал вопрос парень. — Как думаешь, удастся сохранить форму и дальше? — Да, конечно, мы всех выебем, — спокойно ответил он, опершись локтями на колени. Его ответ вызвал привычные смешки за кадром, а журналист мягко улыбнулся, не удивляясь таким словам. — Мы много работали. Наша форма хороша, как никогда. Не без лёгких недочётов, но и от них, я уверен, мы избавимся. — Команда и правда выглядит очень уверенно. Ваши победы кажутся достаточно ожидаемыми и лёгкими. Что, по-твоему, больше всего определяет вашу игру? — Тут можно назвать несколько вещей, — Стив кинул быстрый взгляд в сторону ребят. — Уверенность друг в друге. Другими словами, командная работа. Каждый из нас знает свою роль и старается выполнять её. Но главное, думаю, дисциплина. — Ты, кстати, довольно часто говоришь о дисциплине. Что именно для тебя значит дисциплина в киберспорте? — Это… — Стив сделал короткую паузу, — понимание, что твои желания — не главное. Все устают. Всем бывает тяжело. Но нельзя пренебрегать ничем. Ни заучиванием тактик, ни просмотром игр противников, ни ежедневными тренировками. Несмотря ни на что. Главное для киберспортсмена — игра. Работа, команда и победы. Стив знал, что для кого-то звучал слишком фанатично. Многие годы предыдущие товарищи упрекали его в чрезмерном погружении в игру, но он считал, что иначе нельзя. И знал, что его нынешняя команда тоже готова полностью посвятить себя игре — именно поэтому они занимали первые места. — Звучит так, будто в жизни игроков нет места для других вещей, — недоумённо нахмурился парень. — А как же друзья, семья? Личная жизнь? — Я не совсем это имел в виду, — пожал плечами Стив. — Нужно уметь как-то совмещать всё это. Но согласись, мы в частых разъездах, постоянно в разных странах, потом в буткемпах. Отпуска бывают редко. Для нас поддерживать отношения с друзьями или любимыми немного сложнее. Но не невозможно. Взгляните на Эда, — ухмыльнулся он, указав подбородком на парня, — видели фотки с его женой из Мальдив? О, пальмы, солнце — красота. Журналист кивнул, пролистнул список вопросов и на несколько секунд застыл. Он прикусил губу и сконфуженно поднял глаза, явно нервничая. — Кстати, о личной жизни… — тот запнулся на секунду, а Стив еле сдержался от закатывания глаз. — У вас огромная фан-база. И, ну… в соцсетях часто пишут, что ты — один из самых ярких игроков сцены. Многие обсуждают не только твою игру, но и внешность. Стив моргнул, не понимая, куда это шло. Весь коридор, казалось, застыл в ожидании продолжения. Спрашивать спортсменов о личной жизни, если они сами не желают ею делиться, — довольно дурной тон. Главными обсуждениями всегда должны быть игровые моменты. Но, кажется, бедному журналисту прописали в вопросах что-то ещё более унизительное, ведь он смотрел на Стива чертовски напуганными глазами, когда сбивчиво и торопливо проговорил: — Трудно поспорить с тем, что твоя внешность очень специфичная. И из-за этого ходят слухи, что ты можешь быть… э-э… не совсем традиционной ориентации. Как ты к ним относишься? Тишина была настолько оглушительной, что тихое жужжание кондиционера и задушенный смешок Сэма показались громогласными. Стив пару раз моргнул, открыл рот, а затем снова закрыл. Не то, чтобы ему нечего было ответить, просто… Серьёзно? Он кинул быстрый взгляд на менеджера, который кивнул ему и что-то записал у себя в телефоне. Вероятно, название этого канала, чтобы занести его в бан-лист. — Эм… — он выдохнул, усмехнулся и покачал головой, — Я… честно, не знаю, что на это ответить. Что ориентация не зависит от внешности? Думал, это очевидно. Не сказал бы, что моя внешность особо специфичная. То есть, ну. Обычное лицо, нет? Журналист попытался засмеяться, но звук вышел неловким и натянутым. Пальцы на его коленях чуть дрожали. «Бедный парень, — подумал Стив, — скорее всего, он уволится сегодня же». — Это… моё лицо, — снова повторил Стив глубокую мысль, ладонью покружив перед лицом. — Я с таким родился. Сэм снова громко хрюкнул от смеха, а затем тихо болезненно застонал, когда локоть тренера ударился о его рёбра. Журналист неловко поблагодарил его, и камеры отключили. Когда Стив подошёл к команде, Крис остановил его, положил руки ему на плечо и поднял на него серьёзный, прищуренный взгляд. Стив почти напрягся, но этот придурок был в своём репертуаре. — Да, — ровно сказал тот, пару раз серьёзно кивнув. — Это и правда твоё лицо. Думаю, ты с таким родился. Стив закатил глаза, когда Сэм начал ржать, а на лице Криса расплылась довольная ухмылка. Он отбил его руки и отошёл на шаг. — Господи, — простонал Сэм, — они правда обвинили тебя в том, что ты выглядишь, как твинк. Стив опустил взгляд на свои мускулистые, татуированные руки, а затем недовольно выдохнул: — Я не выгляжу, как твинк. — Это правда, — тут же согласился Эдвард с широкой улыбкой. — Но они, кажется, всё равно тебя обвинили. — Долго мы будем обсуждать, что Стив выглядит, как твинк? — гадко усмехнулся Шон, махнув рукой. — Я бы хотел не умереть от голода, по возможности. Тренер Морган закатил глаза. — Двигайтесь, придурки. О, Стив ненавидел эту команду.