Рисуя себя

— Ты опять опоздал, — шепнул ему Аякс. Ксавье ничего не ответил на это утверждение, лишенное вопроса. Вернее, невысказанный вопрос, разумеется, был. Потому что тот никогда не опаздывал настолько часто — то есть каждый день на этой неделе, а была уже пятница. Аякс пожевал нижнюю губу. Отставать он не собирался — не так просто. Эта история повторилась уже так много раз, что стала почти дурным сном: он спрашивает Ксавье, тот отмалчивается, и снова по новому кругу. — Никак не мог отойти от мольберта, — буркнул в ответ Ксавье с видом человека, который слишком явно пытался показать, что не врал. И он, наверное, действительно не врал в главном. Проблема была в том, что врал он в деталях; даже не врал, а просто — не говорил. Он был не обязан. Но они с Аяксом были друзья, ведь так? И поэтому он никак не унимался: — Что у тебя там случилось? Опять видения? — Мистер Петрополус!.. рявкнул на него профессор Орлофф, и пришлось сосредоточиться: даже при полном отсутствии туловища и всего, что к нему прилагалось, тот умел быть угрожающим. Так что до самого конца урока Аякс больше не проронил ни слова, только отчаянно косился в сторону Ксавье, так что почти заболели глазные мышцы. Лицо у того было скрыто под волосами — спутанными, словно он не расчесал их после сна. Наверное, так и было. И уже не в первый день подряд. Как и полагается художнику, Ксавье часто был слишком погружен в иные миры, далекие от их презренной реальности, но все же — обычно — не настолько. И пальцы его рук не дрожали так сильно; обычно они вообще не дрожали, вооруженные кистью, как фехтовальным оружием. Когда урок закончился, Аякс задержался всего на пару минут — на пару минут, не дольше, только отнести конспект профессору! — и Ксавье исчез, словно и вовсе не появлялся тут в кабинете. К счастью, галлюцинациями Аякс не страдал. Правда, если бы он все-таки был склонен видеть то, чего нет, Ксавье стал бы первым, кто привиделся ему. Не нужно было приходить на этот урок. Никто и не заметил бы. Это же Невермор — академия, в которой то, что вне занятий, на поверку оказывается гораздо важнее конспектов и уроков истории; это знали все, даже учителя, которые ругали их за прогулы скорее из дани традициям. Может быть, он просто хотел увидеть Аякса, с которым — так получилось — он не пересекался целые выходные. Неудивительно, учитывая, что все выходные Ксавье провел, не выходя из собственной комнаты, исступленно рисуя на больших листах, в крошечных блокнотах, даже — немного — на стенах, когда рассудок начал понемногу его покидать. Он не помнил всего, что было, но точно помнил, что все это время был один. Может, поэтому и притащился на чертову лекцию — не чтобы увидеть Аякса, а чтобы Аякс увидел его; но все пошло не так, он опять оттолкнул его вместо того, чтобы признаться. Что ж, кто бы в этом сомневался. Он смутно надеялся, что Аякс отыщет его позднее, но до конца дня этого так и не случилось. Ночь принесла с собой новые видения. Ему чудилось, что он продолжал рисовать даже во сне: провалы глазниц. Покрытое трещинами лицо. Кровь, сочащаяся из-под ногтей. Тело плавает в черной воде. Это его тело, он знает, хотя в его набросках не было портретного сходства. Просыпаясь, он знает, что в самом деле рисовал. Он рисовал во сне в другом смысле — буквально, не приходя в сознание продолжал марать листы. Теперь они лежали вокруг него большой белой кучей, точно в его комнате умерла в бою целая стая лебедей. Он шагал по ним, как по хрустящему покрову осенних листьев, отчаянно стараясь не смотреть, но пустые глаза, прорисованные его собственной рукой, следили за ним отовсюду. Бумага облепляла щиколотки и тянула назад, тянула куда-то вниз, сквозь пол… нет, конечно, все это ему только чудилось. Просто он еще не проснулся. В каком угодно смысле. Ксавье потер глаза с такой яростью, будто это они были виноваты в том, что происходило. Но если его зрение и правда было повинно, то уж точно не внешнее. Его внутренний взор, к большому сожалению, нельзя было не потереть, ни вырвать с корнем. Отец, наверное, посмеялся бы над ним сейчас, если бы умел смеяться. Он всегда был скептически настроен к тому, что он изображал на своих полотнах, а то, что происходило сейчас, наверняка назвал бы подростковой глупостью. Каким-то нелепым бесцельным манифестом. Или же просто стремлением привлечь к себе чужое внимание. И неважно, что последним Ксавье никогда не страдал. Он снова подумал об Аяксе, а потом торопливо попытался поднять исчерканные листы с пола и спрятать хоть куда-нибудь — засунуть в шкаф, замести под кровать. Как живые, они уворачивались от его дрожащих рук, и кажется, их становилось все больше, они возникали из ниоткуда, выползали из неизвестных тайников. Устав, Ксавье сел на кровать и опустил голову, почти изможденный этой короткой борьбой. Снизу вверх на него смотрел искаженный он сам. Это что-то значило. Не могло ничего не значить. Но что именно? Едва ли можно было ждать хорошего от такой жути. Справедливости ради, Ксавье никогда не рисовал единорогов и прочие прелести жизни, но вот это — вот это — было слишком близко к нему, оно дышало ему в затылок, оно был им в каком-то смысле. Проклятие. Наверняка он предвидел чье-то проклятие в свой адрес. Нет, не так. Наверняка оно уже сбывалось, вот почему на его плечах лежала эта невидимая тяжесть и повелевала его рукам рисовать видения, от которых билось сердце и сохло во рту. Если это был крик о помощи, никто особенно не торопился помочь ему. Впрочем, не каждый понимает язык картин — обычно о помощи все же просят другими, более общеизвестными способами, но они все были не для него. Так уж повелось. Может быть, потому что когда-то давно он пожаловался отцу. Винсент Торп не любил нытье — и не любил, когда его отвлекали от работы. И то, и другое Ксавье уяснил очень рано. Он поднялся на свинцовые ноги и медленно собрался, запихивая изрисованные листы в рюкзак. В его голове зародилось легкое прояснение — или его подобие; во всяком случае, у него возник план. Если это вообще можно было назвать планом. Ксавье вышел из школы, ни с кем не столкнувшись, и побрел в мастерскую. Конечно, Аякс и остальные прекрасно знали, где она находилась, но это могло бы дать ему выиграть немного времени. В траве недалеко от порога он свалил все свои рисунки и разжег огонь. Тот занимался долго и неохотно, а потом вспыхнул и выплюнул в него сноп искр; картины съеживались и чернели, словно были нарисованы не на бумаге, и дым, поднимавшийся в небо, был черный, как сигнал в никуда, и странно, удушливо пах. От этого запаха закружилась голова. Ксавье отступил на пару шагов, но этого было недостаточно; казалось, даже если бы он побежал, и этого оказалось бы недостаточно, как в кошмарном сне, где зло всегда преследует тебя быстрее, чем ты пытаешься от него сбежать. Даже наяву он едва ли смог бы сбежать сейчас. Пожалуй, Аякс был прав. Он не раз говорил, что так не может продолжаться. Это была словно мантра — так не может продолжаться. Что именно Аякс подразумевал под этим, было известно только ему одному. А может быть, и ему не было. Просто он беспокоился за друга. Конечно, он не мог не замечать странного. Наверное, надо было признаться ему, но что тот мог сделать? Позвать на помощь? Еще не хватало, чтобы кто-то посторонний увидел его зловещие рисунки, поэтому он и сжигал их сейчас. Ксавье показалось, что столб огня стал еще больше, что он стал выше деревьев, и опалил ему веки, так что он зажмурился, а когда открыл глаза, все изменилось. — Ксав, ты жив? Что это было? — спросил его откуда ни возьмись взявшийся Аякс. Ксавье повернул голову — конечно, и леса вокруг больше не было, и огня тоже. Был ли он вообще?.. — Директор, кажется, думает, что ты собирался спалить всю школу. Да, огонь определенно не был плодом его воображения. — Если бы я хотел, то начал бы чуть поближе к ее фундаменту, — сказал он и попытался сесть, но, когда у него не получилось, сделал вид, что вовсе и не собирался. — Как вы меня нашли? Что вообще случилось? — Аякс округлил глаза. — Это я хотел у тебя спросить!.. — выпалил он. — И потом, что значит — как нашли?.. Зарево даже из окон было видно. Юджин был уверен, что начался лесной пожар и побежал спасать своих пчел. Он… он тебя и нашел, — последнее Аякс произнес как-то неловко, как если бы он сожалел о том, что Ксавье нашел именно Юджин, а не он сам. Ксавье тоже жалел об этом. Юджин был прекрасный парень, их хороший приятель, но все же… в общем, он предпочел бы предстать перед ним чуть менее... уязвимым. Правда, это относилось ко всем, так что… — Но Юджин со своей астмой не дотащил бы тебя, так что пришлось поторопиться мне и, ну, в общем… — Аякс буквально на глазах делался все более смущенным. — Кто-то должен был принести тебя обратно в школу. О, что ж. Это звучало очень логично. — Да, ты вроде как в нашем медпункте. Не знал, что он у нас вообще есть, — Аякс нервно хихикнул. В самом деле, обычно изгои не приходят за помощью в медпункт. Их единственный шанс оказаться там — быть в отключке. Что, собственно, и случилось. — Я пытался сказать им, что в комнате ты будешь чувствовать себя лучше, но тебя просто не могли отпустить. Даже если я обещал, что не спущу с тебя глаз, — еще щеки определенно были странно розовыми. Как будто потушенное уже пламя все еще отбрасывало на них свой отблеск. Ведь огонь потушили, так? — словно прочитав его мысли, Аякс тут же добавил: — Так что все-таки горело? Директор сказала, даже ей пришлось потрудиться, чтобы справиться с костром. Он уже почти перекинулся на соседние деревья. Ксав, ты в самом деле чуть не устроил лесной пожар. Вряд ли ты собирался приготовить сосисок? Звучало почти неплохо — если бы только у него не начинался рвотный рефлекс при мыслях о еде. Ксавье успешно скрыл его, как скрывал все остальное в последнее время. — Ничего такого. Просто хотел сжечь несколько… неудачных рисунков, — он ведь почти не врал, так? Можно ли было считать это ложью? Аякс все еще продолжал излучать подозрительность: — Неужели? Они настолько тебе не понравились, что ты решил разверзнуть геенну огненную прямо на заднем дворе школы? Что же на них было? Это был вопрос на миллион, но Ксавье, конечно же, на него не ответил. Его мимолетный запал пожаловаться, рассказать правду, уже развеялся без остатка, словно превратился в пепел в этом самом костре. Если бы только его нашли хотя бы немного раньше… Но и тогда было бы поздно, ведь все рисунки уже успели сгинуть. И что это за рисунки такие, что превращаются в гигантский столб огня? На этот вопрос и у самого Ксавье тоже не было ответа. Только надежда, что все исчезло вместе с ними. Может, ему и вообще все это привиделось — и черные провалы его собственных глаз на рисунках, и сгорбленные, скрученные невидимой болью силуэты, словно прячущиеся по углам альбомных листов. — Ничего, просто, кажется, у меня немного помутилось в голове, — отозвался он, и это, наконец, было чистой правдой. На следующий день не полегчало. Всю ночь ему снилось, что жгло руки, корежило пальцы, и больно пронзало кисти, и казалось, те вот-вот готовы были стать чем-то вроде Вещи Уэнсдей: самостоятельными существами, со своими — неведомыми ему — целями. Наверное, они жаждали только рисовать. Ксавье просыпался почти каждый час, рассматривал в темноте смутно белеющие пятна ладоней, потом прятал их под одеяло и пытался заснуть снова. Он несчитанное число раз в своей жизни толком не спал ночью, охваченный очередным прозрением, но прежде это не было так уж мучительно — обычные муки вдохновения, данность художника, даже такого… не вполне обычного, как он. Почти никогда прежде он не чувствовал, что ему не хотелось больше рисовать. Может, нужно было просто выбросить все свои краски, и кисти, и мольберт заодно. Отец наверняка лишит его всякого наследства, если каким-то чудом узнает о таком желании. Ксавье, в общем-то, не хочет переставать рисовать навсегда. Только на какое-то время, совсем ненадолго, чтобы закончилась вся эта чехарда с жуткими автопортретами. Кто знает — если он просто засунет голову в песок и сделает вид, что ничего не происходит, что он просто учится в школе… но разве в Неверморе может ничего не происходить? В Неверморе постоянно что-то происходит, иногда даже по несколько раз на дню. С другой стороны, именно это могло сыграть ему на руку. В месте, где все время происходит что-то таинственное, очень быстро забудут про нелепый пожар в лесу, тем более в нем почти ничего и не сгорело, даже пчелиный домик Юджина остался целехонек. Некоторое время ему казалось, что так оно и случилось. Даже Аякс, кажется, ослабил свою хватку — может быть, решил дать ему наконец немного свободы. Это было очень кстати — ведь так? Все готовились к предстоящим внутришкольным соревнованиям, а еще промежуточной аттестации — если последняя вообще хоть кого-то интересовала, кроме парочки преподавателей — а еще к грядущим визитам в Джерико и множеству других вещей. Ксавье, пожалуй, тоже следовало подумать обо всем этом вместо того, чтобы жалеть себя и пытаться вывернуть наизнанку свою голову в поисках ответов. Если бы только он, как Уэнсдей, мог бы увидеть кусочек будущего, или прошлого, или какого угодно времени, лишь бы оно пролило свет на его собственные видения. Ведь картины слишком зыбки и ненадежны для каких бы то ни было предсказаний. Строго говоря, они не значили вообще ничего. Это были просто рисунки. Мало ли что могло привидеться ему в ночном бреду. Художники все не от мира сего. Правда, так можно было сказать о каждом, кто учился в этом месте, но все же есть из них и более сумасшедшие — на ум почему-то упорно приходила Уэнсдей. И менее — например, Аякс всегда был по-хорошему приземлен. Прямо сейчас Ксавье не отказался бы от якоря, за который можно схватиться. Аякс, наверное, посмеялся бы, если бы кто-то назвал его якорем, для этого у него самого было полным-полно переживаний и сомнений, но у кого их нет?.. Когда Ксавье закрывал глаза, ему снилась белая река, она шуршала и скреблась, потому что состояла из множества белых листов, огромных ватманов, поднимающихся, как волны, и крошечных клочков, подобных брызгам; он пытался выплыть, но его пальцы превращались в кисти, оставляющие на бумаге черные следы. Иногда сон — это просто сон, говорил он себе, когда просыпался, и новое утро брезжило через окно. Даже провидцам снятся просто сны, которые ничего не значат. И некоторые предсказания — лишь ерунда и набор иллюзий, ведь запоминаются только те, что сбылись, а остальные уходят в небытие. Ксавье надеялся, что и это тоже не сбудется, если, может быть, о нем не так и не узнает никто, кроме него самого.