Рисуя себя

— Я знаю, как решить вашу проблему. Аякс вскочил, услышав этот голос; он пронзил его сон, как дубинка, несущаяся к голове. В спешке он едва не столкнул с кровати Ксавье. Оказывается, они лежали рядом. И, возможно, в обнимку. И… возможно, Уэнсдей имела несчастье лицезреть это. — Кто приглашал тебя зайти так внезапно?! — возмутился он. — Я думала, вас хоть немного интересует перспектива избавиться от незваного гостя в его теле, — она пронзила взглядом Ксавье, который, кажется, еще не успел толком проснуться. — Но если тебя это не интересует… — Да почему ты вообще решила, что со мной случилось именно это? — огрызнулся тот. — Просто потому, что тебе стало скучно в этой школе, и ты решила развлечься за мой счет? — к большому и стыдливому облегчению Аякса, это нисколько не походило на разговор безответно влюбленного. Может быть, ему всего-навсего показалось. А может быть, что-то было, но прошло само собой, почти как у него с Энид. — Я чувствую себя нормально. Сегодня спал как младенец, — похоже, это было правдой. Потому что Аякс рядом с ним тоже спал как младенец. Может, тот на самом деле был прав, и такое бывает время от времени со всеми художниками, потому что они… не от мира сего? Уэнсдей шумно захлопнула большую и потертую книгу, которую прижимала к груди. С ее обтрепанных страниц взлетело облачко пыли. Эта книга выглядела именно так, как должна выглядеть книга, описывающая всякие ужасы вроде поселения в чужом теле разных сущностей. Сущностей — тоже — не от мира сего. Это странное словосочетание, произнесенное всего лишь мысленно, опять заставило подняться волоски на теле Аякса. — Послушай, может быть, все-таки… — Я надеялся, что ты на моей стороне, — Ксавье редко звучал так резко — настолько, что это было почти обидно. Аякс был в шаге от того, чтобы всерьез оскорбиться в лучших чувствах. Если бы только Ксавье не выглядел таким несчастным, он наверняка бы это сделал. Но — не смог. — Я на твоей стороне, — только и сказал он. — Всегда был и буду. Просто это может значить… разное. И пока я просто хочу, чтобы с тобой все было в порядке. Аяксу показалось, будто тот немного смягчился. И даже, кажется, не до конца ему поверил. — Я и есть в порядке, — сказал Ксавье. — Хватит уже об этом. Хочу просто сделать вид, будто ничего не происходило. — Аякс не стал спрашивать, как тот собирался это провернуть. — Давай просто вернемся к занятиям, как обычные студенты. — Я бы сказал, что это довольно необычно для Невермора — исправно посещать уроки, — не мог не пошутить Аякс. И все-таки ему ужасно хотелось поверить Ксавье и сделать как тот просил. И не думать о всяких жутких предсказаниях. — Может, все-таки поговорить с кем-то? Еще хоть с кем-нибудь? — это была последняя отчаянная попытка. — С кем-то, кто может знать чуть больше обо всем этом? Например, с твоим отцо… — даже не договорив, Аякс быстро понял, что совершил чудовищную ошибку. У Ксавье немедленно окаменело лицо. — Мы ни о чем не будем говорить с моим отцом, — это было не просто несогласие, а предупреждение о том, чтобы Аякс не вздумал сделать это без его ведома. Потому что тогда между ними наверняка все будет кончено. Но Аякс не собирался действовать за его спиной. И да, по этой причине тоже. — Что между вами такого произошло? — зачем-то спросил он, не в силах остановить себя. — Ничего, — отрезал Ксавье, потом добавил спокойнее: — Ничего не происходило. Уже очень давно. — Понял. Не дурак, — что ж, похоже Винсент Торп не смог бы как-то помочь им сейчас — хоть и сам был и художником, и экстрасенсом. Потому что он был кем-то еще. Проблемой Ксавье. Хотя, скорее всего, сам Винсент считал совсем наоборот. Скорее всего, он считал, что это Ксавье был его проблемой. И Аякс уж точно не считал нужным влезать в эти непростые отношения — хватало и собственных непростых отношений. Именно сейчас… был особенно уязвим. Что ж, вероятно, и это тоже было как-то связано. Аякс отогнал от себя эти мысли. Уэнсдей всегда была… несколько эксцентрична. И ее хлебом не корми — дай загреметь в какую-нибудь историю. Так что, вполне вероятно, вместо обрядов экзорцизма им стоило просто выдохнуть. — Следующий урок только для горгон, — сказал он, неуверенно поднимаясь. — Ты уверен, что я могу?.. — Конечно, можешь, — тут же отозвался Ксавье с невинным видом человека, который просто собирался еще немного вздремнуть. Ну да, конечно, так и он и поверил. — Иди. Конечно, Аякс не должен был уходить. Но он надеялся, что, может быть, сумеет узнать хоть что-то новое о своих способностях — о том, что могло случиться в тот день между ним и Ксавье. Но, кажется, никто толком так его и не понял. Потом он остановился немного поболтать в коридоре с Бьянкой, и только потом… Когда он вернулся, то на мгновение подумал, что ошибся комнатой. Студенты Невермора часто бывали… экстравагантны в проявлениях своей индивидуальности. В частности, очень и очень многие, бывало, разрисовывали стены своих комнат. И все-таки Аякс не ошибся дверью, и это точно была комната Ксавье, которую он покинул этим утром. И он готов был поклясться, что еще утром на ее стене не было никаких рисунков. Особенно рисунков чьих-то лиц с выпученными глазами и раскрытым в крике ртом. К счастью, сам Ксавье тоже нашелся в этой комнате. Он лежал на кровати вниз головой и, услышав скрип открывающейся двери, проговорил, не поднимая лица: — Позови Уэнсдей. Аякс побежал. Та, кажется, была нисколько не удивлена. — Жалкое зрелище, — бросила она, едва увидев Аякса. — Так уж и быть, можешь не стоять на коленях, умоляя меня о снисхождении после того, как вы отвергли мою помощь. — Век не забуду твою доброту, — пытаясь отдышаться, согласился Аякс, — неважно, была ли черства Уэнсдей к чужим проблемам, по крайней мере, она была достаточно любопытна ко всяком чертовщине, чтобы им помочь. — Ты должен повторить, что случилось между вами в тот день, — объявила она чуть позже, и это прозвучало так чертовски двусмысленно, что у Аякса загорелись уши — хотя между ними никогда не происходило ничего особенного, и было совершенно понятно, что та имела в виду. — Ну уж нет, — тут же отозвался Аякс, и его рука словно сама собой потянулась к шапке, чтобы натянуть ее поглубже на лоб. Что ни одна самая даже прыткая змейка не могла случайно выглянуть из-под нее. Воспоминание о том, как Ксавье падает, едва освобожденный из каменного плена, накрепко отпечаталось в его памяти. Кажется, он больше не хотел никогда и ни с кем проверять, может ли повториться подобное. — И что, теперь ты будешь бояться своего дара до конца своей жизни только потому, что однажды он сработал не так, как ты ожидал? Между прочим, вышло намного интереснее. Я не склонна завидовать, но должна признать, была бы не против заиметь способность убивать взглядом. — Ты и без того недурственно ей владеешь, — буркнул Ксавье. По крайней мере, он все еще мог иронизировать, хотя до сих пор выглядел потрясенным до глубины души. Вполне ожидаемо для того, кто обнаружил себя рисующим собственный жуткий автопортрет гигантских размеров прямо на стене. Или это был не его портрет, а… впрочем, какая разница?.. Главное, что это произошло, пока Аякса, пообещавшего быть рядом… не было рядом. Потому что он был на чертовом уроке для горгон. На котором, разумеется, ни прозвучало ни одного слова, которое могло бы сейчас хоть как-то ему помочь. — Ладно, давайте попробуем, — кажется, даже Уэнсдей была самую малость удивлена такой неожиданной покладистости. Аякс замотал головой. Он слишком хорошо помнил взгляд Ксавье после того, как тот пришел в себя. Очень длинный кошмар, сказал он тогда. Аякс просто не мог подвергнуть его такому испытанию снова. Даже если тот собирался пойти на это добровольно. — Давайте не будем пробовать, — не выдержал он. — Что, если все будет только хуже? Что, если… я не знаю… что, если ты навсегда останешься камнем? — наконец произнес он то, что в глубине души пугало его все это время. Современные горгоны не умели обращать в камень навсегда, но их далекие предки — да. И Аякс знал, что изредка страшный дар прошлого время от времени мог навещать потомков и по сей день. Уэнсдей, кажется, не слушала. И Ксавье тоже не слушал, словно они сговорились. Это злило Аякса на очень многих уровнях, так что он едва заставил себя сосредоточиться и послушать то, о чем те говорили: — Будет лучше устроить это подальше от чужих глаз. И ушей, на случай если… — Уэнсдей не договорила, но уже вышагивала куда-то по коридорам Невермора своей уверенной поступью, прямо-таки заставляющей остальных едва ли не бежать за ней. Пусть даже буквально против собственной воли. — Попробуй дать ему то, что он хочет. Перестань бороться в тот миг, когда Аякс превратит тебя в камень. Вы будете спрятаны от внешнего мира, но в том… пограничном состоянии, в котором ты, вероятно, окажешься снова, ты сможешь временно передать контроль. Может быть, в конце концов эта сущность исполнит свою волю и покинет тебя. — Или окончательно заберет себе мое тело, — не удержался Ксавье. — Если мы поймем, что ты будешь вести себя слишком странно после своего возвращения, Аякс снова заключит тебя в камень, и будет продолжать так до тех пор, пока мы не решим, что делать дальше, — щедро пообещала Уэнсдей. — Может, хоть кто-нибудь спросит, что обо всем этом думаю я? — возмутился Аякс. Никто не спросил. — В момент перехода, когда твое сознание и дух будут в одном пограничном пространстве, ты должен будешь сделать то, чего он желает, — продолжала говорить Уэнсдей посреди какого-то пустынного зала. Честное слово, Аякс даже не помнил, как они в этот самый зал попали. — Если он захочет завершить свою главную работу, дай ему это сделать. — Напоминаю, что я буду заточен в камень, — Ксавье, впрочем, выглядел довольно решительно. Как если бы он понимал хоть что-то из того, что объясняла ему Уэнсдей. — Очевидно, что ты не сможешь двигать руками. Твое творчество будет чистой мыслью, намерением. Сфокусируйся на завершении работы, а не на сопротивлении ей. Пусть то, что задумала эта сущность, станет «вещью в себе», — слушая все это, Аякс словно бы отрешался от всего. Конечно, он не был главным персонажем этой истории. Все они просто хотели помочь Ксавье. Но одновременно ему казалось, что он словно был отодвинут обоими на второй план — как инструмент, который должен был просто выполнить свою неприятную роль. И никому не было дела до того, что эта роль страшила его. Для этого Уэнсдей была слишком безжалостным режиссером. Ксавье был слишком погружен в себя и в то, что ему предстояло. Или?.. Их взгляды пересеклись. Ксавье кивнул ему с решимостью человека, идущего на последний эксперимент, и Аякс почувствовал, как немедленно растаяло его негодование. Он обещал помочь и должен был. Потому что уже несколько раз не успел сделать это вовремя. И просто — потому что. Безо всяких обязательств. Может быть, если все сложится удачно, он все-таки сумеет поговорить с ним… потом. Желательно, чтобы Уэнсдей не маячила при этом поблизости. Впрочем, она наверняка уйдет куда-нибудь по своим мрачным таинственным делам, едва они закончат свой маленький эксперимент. Чужие отношения не беспокоили ее — скорее наоборот, она, как правило, ничего не желала о них слышать. — Ладно, чтоб вас, — вздохнул он и сдернул шапку. Это было очень простое и совсем не героическое движение. Ксавье уже ждал его и смотрел в нужную точку. И снова Аякс не мог не отметить, что тот был красив в образе каменной статуи. Но только потому, что был таким и безо всяких обращений. Так что Аякс продолжал смотреть. Но не только по этой причине. Ему казалось, что будто бы… будто бы он мог как-то помочь этим. Не символически, а на самом деле. Как если бы он мог контролировать свой дар таким образом, чтобы помочь Ксавье, запертому теперь внутри. Хоть обычно он и подумать не мог о том, чтобы хоть как-то контролировать то, что происходило после обращения соперника в камень. Обычно в этот миг он просто уходил со сцены, довольный собой. Но Ксавье не был его соперником сейчас, а кем-то, наиболее противоположным этому слову. Так что контроль или нет, но Аякс должен был остаться, чтобы хотя бы просто быть рядом. Холод и тяжесть. Это все, что Ксавье ощущал несколько долгих мгновений, а потом они обернулись вдруг белым безграничным пространством. Кто-то мог бы назвать это ареной грядущей схватки. Ксавье это казалось куда больше похожим на бесконечный холст, и одно не отрицало другое. Холст художника всегда в каком-то смысле и есть его арена. Не нужно сопротивляться. Легко сказать — не очень-то хотелось сдаваться без боя какой-то спятившей сущности. Он попытался решить для себя, что это был не проигрыш. Эта была хитрая ловушка, а заодно… может быть, и попытка помочь тому, кто нуждался в нем. Даже если это была попытка помочь перед тем, как изгнать чужака навсегда. А может быть, помощь и изгнание были так тесно связаны, что почти неотделимы друг от друга. Ксавье привык испытывать чувство, когда еще не знаешь, что именно ты рисуешь, когда рука словно сама живет отдельно от тела и повинуется еще не осознанным, непонятным предвестникам; но сейчас это чувство было возведено в абсолют, все его оставшееся «я» противилось чужой власти. Я тоже художник, как бы говорило оно. Я могу и должен творить сам. Уэнсдей предупредила его, чтобы он не сопротивлялся. Уэнсдей… почему он так легко послушался ее? Только ли потому, что она, должно быть, и правда неплохо разбиралась в разной подобной ерунде? Или потому что ему хотелось слушаться, произвести какое-то… впечатление? Отвлеченное от того, что он был как-то особенно уязвим и нуждался в спасении? Сложно было отрицать, что поначалу Уэнсдей чем-то определенно привлекала его; но, наверное, она просто была интересна сама по себе — как удивительная личность. И рядом с ними до сих пор находилась еще одна личность, которая интересовала Ксавье гораздо больше — всегда, сколько они друг друга знали. Он говорил «рядом», хотя казалось, на самом деле он был в этот миг где-то очень далеко, в другом, параллельном пространстве; и так оно и было в самом деле, но одновременно он все еще помнил, где оставалось его тело. Ему чудилось даже, что Аякс, где бы они ни был, прямо сейчас протягивал между ними невидимую нить. Наверное, так оно и было. Оставалось надеяться, эта нить сможет помочь ему вернуться назад. Ксавье перестал бороться, выпуская наружу крылья из сломанных кистей, воск из застывших слез, солнце как всевидящее око — все странное и жуткое, что хотело, желало быть нарисованным его руками. Что-то гениальное, и ужасное, и совершенно не то, что он желал бы рисовать как художник. Его отец наверняка бы посмеялся на этих словах и сказал, что он никакой еще не художник — всего лишь окуклившаяся вчерашняя гусеница, которая, вполне вероятно, никогда и не станет бабочкой. Ведь не каждому из семьи Торп это дано. И все-таки он не будет спрашивать разрешения. Страшная картина, намного более страшная, чем та, которую он в исступлении рисовал на стенах и обрывках бумаг, очень скоро почти закончена. И он должен был признать — в ней все же находилось некоторое сродство… и все-таки дух ошибся. Не стоило с ним связываться. Может, в нем были и тьма, и боль, и уязвимость, но он точно не был таким. Это не мое, сказал он будто бы и не вслух, и не мысленно, каким-то лишь одним стремлением. Оставайся здесь. Он почувствовал лишь на долю мгновения, как ослабела их связь, но и мгновения оказалось достаточно. Другая связь, оказавшаяся более крепкой, уже выдергивала его куда-то наружу, прочь из этого тесного измерения. Дух был слишком отвлечен в это мгновение, слишком поглощен своей неоконченной работой, так быстро воплотившейся; и может быть, тот еще даже не успел понять, что все это не было до конца реально. Аякс чувствовал биение собственного сердца, глядя на застывшего Ксавье: так тихо было в этом месте — и так сильно оно билось от терзающего страха, хотя могло показаться, что ничего не происходило, но он уже знал, что это было иллюзией. Происходило — и еще как. Просто они с Уэнсдей не могли этого видеть. — Ты можешь не пытаться проделывать дырку в нем, — сообщила ему Уэнсдей, и уже не впервые за последнее время Аякс был с ней категорически не согласен: — Нет, не могу, — огрызнулся он, чувствуя, что может случиться непоправимое, едва он отведет взгляд. Минуты тянулись, как жидкая смола, а потом… случилось то, что он никогда прежде не видел. Впрочем, как оказалось, он многое не знал о том, к чему могут привести его способности: — Смотри!.. — у него даже дыхание прерывалось от неожиданности. — Что это такое?.. Но даже такая всезнайка, как Уэнсдей, не смогла ответить ему. По поверхности статуи, в которую обратился Ксавье, словно пробегала рябь, будто камень превратился в густую жидкость. А потом, прорывая ее поверхность, из нее медленно вылезло нечто, напоминающее окаменевшие сломанные перья. Словно камень, созданный глазами его змей, вдруг ожил. — Что это такое, — выдохнул Аякс, и на мгновение ему захотелось крепко зажмуриться, чтобы не видеть всего этого, но это было не его рук дело — что-то происходило с Ксавье; может быть, он сражался и, оставалось надеяться, не проигрывал. Так что на всякий случай он, напротив, постарался не отводить взгляд. Очертания каменной статуи плавились и уже мало походили на Ксавье; где-то между ее лопаток вылезли фрагменты сломанных крыльев, на лице мало-помалу проступало выражение, которое слишком хорошо было знакомо Аяксу по множеству случайно подсмотренных набросков. А потом большая косая трещина пересекла это страшное лицо, поползла дальше и пересекла всю странную массу, в которую превратилась статуя; ее основание лопнуло, разъехалось в стороны, и что-то живое забилось в открывшейся щели. Аякс успел заметить трепыхавшуюся руку, потом голову с всклокоченными волосами; а потом, извиваясь подобно бабочке, вылезшей из кокона, с еще нерасправленными крыльями, но уже свободной, Ксавье выполз изнутри ставшей теперь полой статуи. Аякс не стал спрашивать, что это, черт возьми, такое было. Ни у самого Ксавье, ни у Уэнсдей, ни у вселенной. Потому что, наверное, никто из них этого не знал. Ксавье, кажется, был поражен не меньше его — или даже много больше. Потому что так и остался стоять на четвереньках, и только тогда Аякс понял, что пришла пора перестать гипнотизировать взглядом статую. И пришла пора заняться кое-чем — кое-кем — другим. Он подхватил Ксавье под руки и помог встать на ноги — те подгибались, но, кажется, тот был невредим. Аякс открыл рот, чтобы задать целую тысячу вопросов, но тут же закрыл его обратно. Об случившемся они еще успеют поговорить немного позже. И вообще, первым он хотел бы поговорить о совсем другом. — Не стойте, как два столба, — раздраженно сказала им Уэнсдей. — Если сейчас камень исчезнет, дух вырвется на свободу. И все начнется сначала. Вы меня слышите?.. — они не слышали. Вернее, не слушали, уже спускаясь вниз, в хитросплетение коридоров, откуда пришли. Аякс неуклюже обнимал Ксавье за плечи, а тот — еще более неуклюже — цеплялся за его футболку. Уэнсдей презрительно отвернулась. — Ладно, забудьте. Как обычно, разберусь со всем сама. Она принялась подкатывать упавшую набок статую к верхней ступеньке. — Никто не поможет мне?.. — спросила она напоследок, но спрашивать было уже некого. — Я думал, ты не вернешься, — сказал Аякс, когда они оба преодолели лестницу и оказались в некотором отдалении. — Вернее, я так не думал. Я думал совсем наоборот. Просто я боялся… ну, что всякое может случиться… — Ты смотрел, — оборвал его Ксавье. — Я чувствовал. Не знаю, как это вышло, но оно сработало. Аякс медленно выдохнул, чувствуя, как до сих пор тряслись все поджилки. — Ну, теперь-то я могу отвернуться, — попытался пошутить он, но Ксавье, кажется, был настроен серьезно. — Можешь, — сказал он. — Но лучше не отворачивайся. Аякс не отворачивался до тех самых пор, пока их обоих не заставил вздрогнуть оглушительный грохот. Мелкие каменные осколки брызнули под ноги. — Эй!.. — возмущенно воскликнул Аякс, стряхивая с лица строительную пыль. — Ты же могла нас убить! Уэнсдей перегнулась через перила, — Просто выполняю за вас грязную работу, как обычно, — буднично констатировала она, поправляя рукава. — На этом я закругляюсь. Обломки будете уносить вы. Как только… отлепитесь друг от друга, — судя по ее тону, она все-таки застала их лежащими в обнимку этой ночью. И это нанесло ей непоправимый моральный ущерб. Аякс подождал, пока та скроется за поворотом, и осторожно уточнил: — Мы правда сейчас будем тут убираться?.. — Ксавье мрачно оглядел следы разгрома. — Мне кажется, эти камни прекрасно впишутся в интерьер Невермора, — сказал он. — Может быть, даже обрастут легендами, и первокурсников будут отправлять сюда на обряде посвящения. Кажется, на самом деле он просто не хотел иметь ничего общего с этими осколками. И всем, что было с ними связано. И Аякс нисколько не мог винить его за это. Так что он взял инициативу на себя, схватил Ксавье за плечо и потащил прочь от заброшенных залов и закоулков в комнату, которую теперь твердо собирался занять в качестве соседа — чтобы Уэнсдей, когда узнала об этом, окончательно разочаровалась в этом мире.