Соблазн.

— А кто-то сейчас спит, — завидно тянет Субин, сидя по левую руку, пытаясь не соскользнуть по чертовски неудобной лавке на пол.       Да уж, этот кто-то наверняка даже не думает об приближающейся аттестации, может, своим гением внутри он и выделяется из жалкой кучки неудачников вроде того же Бомгю и Субина, но временами эта наглость выводит из себя. Заставляет пересмотреть приоритеты, обмозговать свою малость нездоровую зависимость от конкретной персоны, порассуждать, естественно в виде монолога о том, что друзья в каком-то роде правы, слова их имеют оправданный смысл. Только вот… — И мы сможем, когда сдадим все работы, — флегматично чеканит он, потому что тут и с темы никак не съедешь — Субин психовать будет, и оправдывать «его» занятие гиблое, проходили, знаем. — Можем у меня поужинать, мама говорила, что сегодня запекать мясо с овощами будет.       …Всё это так неважно, стоит лишь подняться на третий этаж потрепанной панельки, затесавшейся меж своих идентичных мозаичных сестер в неказистом райончике, и вдохнуть полной грудью прокуренную атмосферу царящую во всем доме. Квартира-студия на третьем — не источник этого зловонья, но компаньон, на пороге нотки вишни и шоколада, там не курят дешевое дерьмо с закосом на табак, там, аристократично держат тонкую, светло-коричневую сигарету между указательным и среднем с кольцами и мелкой тату-кляксой с немного поплывшим мотыльком. «Он в состоянии аффекта» — сказал как-то молодой талант, живущий в данном хаосе из красок и дыма, подмигнул криво и кивком пригласил в свои хоромы. — Обычно ты бежишь к Ёнджуну, — с долей сомнения отзывается на его предложение друг.       Субин уже успел разложить работы, только те, что отснял в парке вчера, когда они вдвоем судорожно слонялись по окрестностям, «ловили вдохновение» и тратили кадры на падающие на подмороженный пруд лучи закатного солнца, зацепив при этом случайных прохожих и голубей, фотоохоту за которыми устроил конкретно Бомгю. — Все не так. — А как тогда? — никак не унимается, наверное, стоит за себя постоять, возразить и стукнуть кулаком по столу.       Но пока получается выгораживать исключительно его, обелять его черную репутацию, о которой каждой дворовой собаке известно, те ему даже лапу не подадут в случае чего.       И когда Бомгю свернул не туда? Надо бы водолазку черную напялить и на Ёнджуна такую же натянуть для баланса вселенной и для сохранности волнующегося Чхве Субина. — Не знаю, никак.       Отлично, просто ахуительно, Чхве Бомгю. Это ведь все, что ты можешь из себя выдавить. На опросе под лампой, ослепляющей твои и без того плохо видящие глазенки ты мнение не изменишь — прикинешься дурачком и мотать головой туда-сюда болванчиком будешь.       Он уверен, что получит не ниже четверки за «портретные фото» и за «сюжет с участием одного или нескольких лиц», выбрал он естественно одного определенного человека, отличающегося бешенным графиком, в который Бомгю еле втиснулся, а еще фотогеничностью, за которую все однокурсники готовы были порвать. — Ты же Ёнджуна фоткал, да? — Субин и сам уже решает не спорить дальше, переходит на нейтральное, но объект обсуждения не меняет, то ли специально, то ли так, к слову. — Как будто это очевидно, он типа моя муза. — А еще причина недосыпа и выпадения волос, красных колен, синяков на пятой точке и… — не успевает закончить мысль Субин, как его рот затыкает ладонь друга. — Харе, не спим мы. — Тогда я вообще не понимаю нахер ты за ним хвостиком бегаешь и глазами пожираешь, ладно бы раз-два, так мы с Тэхёном выслушиваем про твою горе влюбленность уже полтора года, если не больше.       Это потому что у вас такого нет, хочется сказать, но тогда проигрыш очевидно будет у него. Нет чего — Чхве Ёнджуна? Так счастливчики выходит.       Бомгю цыкает, взглядом как назло цепляется ни за что иное, как за папку с фотографиями, сделанными в мрачной квартире среди размазанных образов на холстах.       Ёнджун чертовски красивый, кажется, что это очевидно и негласно известно всем и каждому в стенах шараги, в их районе, в студии, а еще девушкам, которые сначала кокетливо хихикают и называют его «своим» имея ввиду что-то феминное и утонченное, а потом все равно стонут уже под ним, да так громко, что Бомгю на кухне хочет либо в окно выйти, жаль только этаж третий, либо забыть это поганое прокуренное место и дорогу к нему.       Ноги подводят всякий раз, и вот он с отметкой «отлично» за фото сами-понимаете-кого, стоит под дверью, размышляя: звонить или воспользоваться имеющимся ключом, который хозяин художественного притона самолично ему вручил, так, по-дружески.       Ангел на правом плече говорит, что вежливость и святую чистоту терять не стоит, нажми на кнопочку милый девственный мальчик и пусть дьявол покажется сам.       Рогатый на левом плече талдычит о том, что пока он стоит тут ноги разминает и крутит в руках гребенный ключ с брелоком в виде казино автомата, там за дверью уже и сторчаться кто-то успеет и намалевать шедевр на несколько повышенных стипендий и месячную зарплату работника Пятерочки.       Открывай, открывай, открывай.       Вставь грёбаный ключ в скважину и прокрути два раза против часовой.       Согреши.       Дверь скрипит и медленно открывается перед самым носом, по воле небес по всей видимости. Фантастические образы, мельтешащие у головы развеиваются, а ключ возвращается на дно кармана. — Долго ты, — говорит он, а мурашки у Бомгю. Нечестно. — Ключи же есть, — хмыкает катастрофа с черными глазами, смотря прямиком на нужный карман пушистой куртки фотографа. — Я только пришел. — Да ну.       Художник не верит, но Бомгю решает принять свою излюбленную тактику — отступить, протиснуться меж дверным проемом и стоящим в нем Ёнджуном, заползая в берлогу, хотя, это скорее нора, потому что ее хозяин та еще плутовка. Царящий полумрак привычен и не пугает, вообще, все, что связано с Чхве Ёнджуном вызывает привыкание. Например, пассивное курение. раньше, около года назад, когда их общение было все еще на стадии «я и тот странный красивый чувак с дизайна, рядом с которым я стесняюсь даже дышать», Бомгю часто и очень так заразительно кашлял, стоило одному небезызвестному куряке появиться в поле зрения с сигареткой в зубах. — Воняет, да? — Все в порядке. Потом Ёнджун перешел с дешевых пачек из самого бюджетного отдела на вишневый и шоколадный «Chapman», а Бомгю окончательно потерял последнюю частичку здравого смысла.

***

      У них все было не как у людей с первого дня знакомства. Бомгю просто увидел его в фойе, когда шел за Тэхёном, дабы отдать ему забытый набор с кистями. Горе художник, который забыл своих белочек и лошадок, а еще синтетику с козой, у которой ворсинки были грубые и сильно перепачканные темной краской, въевшейся в белую козью шерстку. Ёнджун такой же.       Бомгю же и встал тогда у подоконника, пригретый под солнышком, как тот солнечный ребенок, тупо пялясь на явно недовольного своим нахождением в стенах сего учебного заведения парня. Что-то в этот миг точно изменилось, Чхве не уверен, но готов поспорить, что будь он в совке, то пятилетку успел бы закончить за год, только ради одного лишь взгляда, которым незнакомец мельком, словно насмехаясь, одарил его.       Тэхён безуспешно машет перед его зачарованной физиономией своей маленькой, но крепкой ладонью, а затем щелкает по лбу. — Только не говори, что ты смотрел на Ёнджуна. — Так его зовут Ёнджун.       Вот она, точка невозврата. Кантэ стоило привязать его прямо на месте, выхватить из рук свои кисти и написать на лбу красной краской жирно так и размашисто «больной».       Да, Бомгю, кажется, подхватил какую-то неизведанную хворь. Стоило ему всякий раз совершенно случайно, без каких-либо намерений пересечься с Чхве Ёнджуном где-то (в стенах вуза, где художник объявлялся редко, в полузаброшенном помещении, где тусуются творческие сливки общества, у ларька в их районе, в метро, на крыше), он менялся. Никогда еще Бомгю не чувствовал себя таким уязвимым и одновременно готовым свернуть горы и вытерпеть всех разнополых пассий своей собственной влажной мечты.       Но проблемой никогда не была недоступность Ёнджуна. Потому что называть недотрогой ЕгО не повернётся язык. Может язык Ёнджуна и повернется, слижет с щеки засохшую краску, небрежно оставленную там в процессе написания чего-то невообразимого. Бомгю был исключением. Может и психологическим экспериментом.       На сколько хватит вусмерть влюбленного идиота с камерой и горящими дедлайнами, если на протяжении продолжительного времени общаться с ним, но не дружить; позволять погрузиться в свой масляный экспрессионистский мир, запрятанный где-то за сигаретной дымкой?       Бомгю как пёс. Язык высунул, поводок в зубах, только, пожалуйста, почешите за ухом и уделите пару секундочек.

***

      Бомгю замирает посреди комнаты, впитывая каждую деталь знакомого хаоса. Холсты, небрежно прислонённые к стене, баночки с красками, разбросанные словно в случайном порядке, но наверняка имеющие свой смысл в голове их хозяина. Пачка «Chapman» на краю стола, наполовину пустая чашка кофе, от которого уже давно остался только тёмный ободок на дне. — Я принес фотографии, — говорит он, копаясь в холщевой сумке на своем плечу, чтобы извлечь конверт. — Себе бы оставил, на кой мне они, я вроде не нарцисс.       Как раз да, хотя, возможно, ты кто похуже. Но красивый. — Маме покажешь, — язвит Бомгю, все-таки оставляя пару 10×15 изображением к столу, чтобы Ёнджун не сразу увидел подношения. Одно фото: очень блядский, в дымке и с размалеванными руками — при деле. Другое — неожиданно обернувшаяся точно не в сторону Бомгю ситуация, когда художник, устав позировать, выхватил фотоаппарат и самостоятельно без каких-либо инструкций начал щелкать растерявшегося фотографа без оружия, запачкав canon парочкой алых пятнышек акрила, которые в последствии никто оттирать не стал. В общем, на втором кадре был слегка смазанный, но не менее влюбленный Бомгю. А чего таить, как будто и так все обо всем знают. — Только если твоей, — рикошетит Ёнджун, оправдывая свою нелесную репутацию, на которую Бомгю чхал с высокой колокольни. — Что по зачету? — Отлично. — Как будто я должен брать с тебя плату, раз уж так положительно влияю на твою успеваемость, — шутит он, кладет руку на плечо Бомгю, которое покрывается тысячей микро игл, а затем тянет на себя и заваливается на большой двуспальный матрас на полу. — Мог бы уже и взять давно, — ухмыляется Бомгю, поддаваясь притяжению и падая рядом. Матрас ощущается на удивление удобным, несмотря на видимую поношенность. — По рукам, — Ёнджун перекатывается на бок, подпирая голову рукой и рассматривая Бомгю с лукавой усмешкой. — Будешь отрабатывать натурой.       Ха, теперь он говорит об этом так открыто. — Звучит заманчиво, — признается Бомгю, стараясь скрыть дрожь в голосе. Взгляд Ёнджуна обжигает, заставляя забыть о всякой скромности.       Ёнджун хмыкает и тянется к пачке сигарет, доставая одну тонкую палочку и прикуривая от зажигалки, валяющейся тут же на полу. Дым заполняет комнату, смешиваясь с запахом красок и вишни. Бомгю наблюдает за ним, завороженно следя за каждым движением. Ёнджун выпускает дым в потолок, не отрывая взгляда от Бомгю. — Раздевайся.       Субин окатит его святой водой при следующей встрече. Ужина дома с мамой не будет, Бомгю переживет и без курицы с овощами, у него духовная пища и термоядерный вишневый запах проникающий под кожу.       Бомгю не растерян .Он не понимает что движет человеком, который кольца дыма нагло выдыхает уже в его лицо, главное не начать кашлять. Ёнджун обламывает, что очевидно, он художник, будет рисовать, а не присунет. Становится неловко, будто это интимнее секса.       Не то чтобы Бомгю был против секса. Совсем даже наоборот, он в тайных мечтах не раз раздевал Ёнджуна донага и вытворял непотребства, за которые гореть ему в аду. Но сейчас, под этим изучающим взглядом черных глаз, он чувствует себя скорее экспонатом, чем желанным объектом.       Это же Чхве Ёнджун. Он же с Бомгю только так и общается, не как с одногруппниками, как Кантэ, не как с Кариной, с которой он спал несколько месяцев в том году, пока она ему не надоела и не поменяла стиль, став совсем уж «не той» в его творческих глазах. С Бомгю почему-то все совсем иначе, к худу или к добру сказать фотограф не может, но иногда, признаться честно, он может беззвучно расплакаться во время принятия душа. А еще обнимать своего плюшевого старого кролика без глаз, представляя совсем не пушистого ушастого.       Рука Ёнджуна тянется к его футболке, и Бомгю даже не успевает моргнуть, как ткань оказывается скомканной где-то в углу комнаты. Затем наступает очередь ремня на джинсах. Пальцы Ёнджуна прохладные и уверенные, никаких нервных подрагиваний. — Расслабься, — шепчет Ёнджун, и Бомгю пытается, правда, пытается, но выходит отвратительно. Он лежит звездой на матрасе в одних боксерах, чувствуя себя таким беззащитным и… живым.       Ёнджун отходит, и Бомгю успевает перевести дух, ожидая чего угодно, только не того, что происходит дальше. Художник возвращается с палитрой в руках, макает пальцы в густую краску и, не говоря ни слова, оставляет отпечаток прямо на его груди, в области бешено колотящегося сердца. Краска холодная и липкая, но ощущение не отталкивает, а завораживает. Бомгю замирает, боясь пошевелиться и разрушить этот хрупкий момент. биба 20:08 а курочка-то вкусная я сказал, что ты на выставке… думаю, что притон Ёнджуна вмещает в себя достаточно картин отпишись потом.

***

      Выходные он провел в полете. Окрыляет не оверпрайс энергетик с быком, а длинноногий художник с убитыми легкими и странными замашками, перепачкавший его всего красками, которые, как выяснялось, еще и плохо отмываются. Но Ёнджун и тут преуспел: помог до ванны доползти (там метров пять от кровати, еще и стены, отделяющие жилое пространство от душа, у этого фетишиста прозрачные), раздел окончательно, выдавил на свою мочалку какой-то фруктовый гель для душа, который пахнет химозно и пенится сильно. — Я могу и сам, — нехотя говорил он, в тайне лелея надежду, что Ёнджун пропустит мимо ушей его самостоятельность. — Можешь, но я еще не до конца запомнил все твои ребра.       Чокнутый. — Почему ты не зовешь никого в последнее время, пропал запал? Или вдохновения набрался сполна? — теряет страх, адреналин так и зашкаливает, зашкаливающее терпение говорит за него.       Ёнджун закрывает его глаза своими перепачканными пальцами. Под короткими, но тем не менее ухоженными, ногтями также присох то ли акрил, то ли масло, его излюбленного грязно алого цвета, словно застыла кровь его извечной жертвы. — Под «никого» ты имеешь в виду милых дам? — спрашивает, а когда получает пару кивков продолжает. — Тебе же не нравилось. — А кому понравится? — возникает Бомгю.       А затем свет ударяет по глазам, божественный посланник, правда давно согрешивший и падший, открывает ему глаза. — Мне кажется, что твоим заботливым друзьям больше нравится, когда я нахожусь в обществе вешающихся на меня девушек, а не прокуриваю последнее человеческое в тебе.       Да, точно. Каким бы дерьмовым этот змей искуситель не был, он все еще остается джентльменом. — Тогда сегодня я останусь тут.       Забывает и про Субина, набивающего живот у него дома, и о том, что собирался обработать фотографии для клиента на следующую неделю, о том, что сидит в ванной с подогнутыми коленями спиной к источнику всех проблем, совершенно без одежды и, кажется счастливый.

***

      Леопардовая шуба нелепая, но на Ёнджуне даже это меховое недоразумение из секонд-хенда, снятое с трупа какой-то аристократичной пожилой дамы с золотого треугольника, смотрится правильно.       Сам Бомгю в дутом пуховике, скидочном и практичном — прикрывает все быстромёрзнущие места, вроде плоского зада, да и горло там высокое, самое то для морозов северной столицы. Перчатка только на левой руке, правой нужно настраивать фокус и ловить каждый момент.       Пар изо рта, когда рядом идущий выдыхает в процессе разговора; сигаретный дым, мелькающий меж, он как неизменное дополнение к образу; отражение зимнего солнца в темных омутах.       Щелчки никого не обременяют, стало быть, они стали родственниками вишневого дыма. — А почему ты вчера не использовал красный? — Хотел приблизиться к святости.       Это весь ответ о резкой смене его привычной готической палитры на глубокие синие, зелёные и золотые оттенки? Бомгю не всегда понимает, но по крайней мере пытается услышать. Кажется, что Ёнджун загадками и недосказками жонглирует нарочно, но чего тем самым пытается добиться — знает только он. — И как? — Закрой уши.       Бомгю послушно зажимает уши ладонями, чувствуя, как морозный ветер пробирается под перчатки. Они стоят на заснеженной площади перед Русским музеем, где солнце слепит, отражаясь от сугробов, а воздух искрится хрусталем. Ёнджун, в своей леопардовой шубе, выглядит как падший ангел, сошедший с фрески: длинные ноги утопают в снегу, сигарета тлеет в пальцах, а глаза — те самые омуты — обещают откровение. Бомгю щурится, ловя кадр: силуэт Ёнджуна на фоне мраморных колонн, где снег ложится на плечи, словно перья невидимых крыльев.       А руки ведь заняты, даже не сфотографировать. Огромное упущение.       Внутри музея тепло обволакивает, как дыхание. Они бредут по залам, мимо полотен, где цвета оживают в полумраке.       Ёнджун останавливается у «Демона» Врубеля.       Но это не демон, а серафим, шестикрылый страж, чьи перья переливаются синим и золотом, а взгляд полон божественной ярости. Символика проста и жестока: серафим окрыляет пророка, касается его глаз, ушей, сердца, чтобы открыть истину, но цена — боль, слепота, безумие.       Ёнджун стоит близко, его плечо касается Бомгю, и тот чувствует, как дым от сигареты — теперь потушенной — все еще висит в воздухе, словно нимб.       Ёнджун смотрит прямо в душу, не в глаза. Накрывает своими руками ладони Бомгю, все еще покорно прикрывающие уши. Убирает его руки, но не отпускает. — Видишь? — шепчет Ёнджун, и Бомгю кивает, хотя сердце колотится, как у того пророка.       Бродят среди столетней мазни еще минут сорок, Бомгю щелкает все, что кажется ему достойным, а Ёнджун невольно оказывается на каждом втором кадре в своей эпатажной шубе.       Выходя на улицу, солнце уже клонится, окрашивая снег в золотой. Ёнджун выдыхает пар, и Бомгю ловит момент: тень крыльев на фасаде, отражение в луже. — Закрой глаза — говорит Ёнджун, и Бомгю подчиняется, чувствуя, как пальцы касаются век — прохладные, уверенные. Не краска, но что-то живое. Сердце открыто, уши полны шепота ветра, а правда — в этом прикосновении, где святость смешивается с падением.       Да уж, пятилетку закончил бы за сутки, а потом самолично устроил бы дестрой и развалил союз, жаждая воскрешения запрещенного искусства. Губы Ёнджуна обветренные, но свою исключительность сей погрешностью не теряют, накрывают его, а легкие как-то сами по себе заполняются вишней с примесью чего-то греховного.       Никакой он не серафим. Дьявол самый настоящий.