О черном коте, кислых леденцах и музыке

Така жмурится на ярком мексиканском солнце, прикрывает глаза рукой, чтобы разглядеть забавный дом перед ними, — красочные граффити каких-то неведомых растений сплетаются в причудливый узор, перемешивают в себе все оттенки радуги. Тихие улочки Монтеррея сушит жаркое полуденное светило, но вокруг все равно людно, буйство красок, запах чили и лайма — от киосков с уличной едой, где продаются восхитительные жареные лепешки, тако и орехи. Лёгкий ветер играет с запахами, мягко проникает в мысли, раскрашивая и их на праздничный манер. Концерт завтра, и, пусть работы предостаточно, парни позволяют себе отдохнуть в неторопливой прогулке по городу, чтобы почувствовать весь тот азарт от чужой культуры, что приходит каждый раз в других странах. Именно в таких прогулках, чужих лицах и незнакомых улицах рождаются идеи, которые потом переползают на бумагу — и в ноты. Не особо заморачиваясь с маршрутом, они взяли первый попавшийся популярный путеводитель, и выбор мест пал в итоге на стандартный маршрут для туристов — Баррио Антигуо — пестрый район с небольшими домами, украшенными всевозможными рисунками, центральная площадь ближе к вечеру и ночные звезды под неторопливые звуки мелодии от талантливых уличных музыкантов. Все, что нужно, чтобы как следует отдохнуть. Рёта забавно хмурится, вглядываясь в экран камеры и пытаясь рассмотреть получившиеся снимки, но яркое солнце все не даёт это сделать. Они стоят вместе с Томо, и тот прикрывает камеру своей панамой — на очередном кадре красивый дом в каком-то вычурном стиле. Рёта снимает много и снимает красиво — иногда людям вокруг него кажется, что Кохама видит какой-то другой мир, отличный от этого на сущую мелочь, — ловит в объектив серьезного Тору, спокойного Томою, Таку, гладящего очередного уличного кота. Таку, обнимающего фаната, Таку, с наслаждением откусывающего элотес — сладкую жареную кукурузу, покрытую маленькими крапинками острых специй. Таку, украдкой смотрящего на Тору. Таку, который нервно кусает губы, стоит ему подумать, что никто на него не смотрит. Но Рёта видит. И не только он. — Ну честно, как дети малые, — Томо хихикает, обращаясь к Рёте, пока двое других заглядывают в тот самый дом, оказавшийся лавкой со странными соломенными шляпами и всевозможными кружками — кривыми, странных форм и неправильных размеров. — Кто знает, что у них произошло, — Рёта не вмешивается в дела сердечные, зная, как иногда неправы могут быть окружающие, но черного кота, пробежавшего между Мориучи и Тору, не заметит только слепой. — Мори-чан грустный в последнее время, — философски заключает он и снова достает камеру — Тору выходит в забавной шапке, наползающей ему на глаза, а сзади хохочет Така в ещё более дурацком прикиде — большая шапка с ушками делает его похожим на шкодливого кота. Все вместе они проходят дальше, натыкаясь на уличный рынок, где глаза разбегаются от многообразия всяческих украшений, местных сладостей — особенно много здесь шоколада. Он отличается от привычного им: более грубый, а еще с какими-то добавками — и сложен забавными кругами. Продавцы за лавками приветливо улыбаются, их загорелая кожа переливается под солнцем, а легкие наряды из простой ткани кажутся очень удобными. На пробу они берут тамарильо в том самом шоколаде — это лакомство продается на каждом углу, а сочетание кисло-сладкой мякоти яркого фрукта с шоколадной глазурью действительно того стоит. Ну, так убеждают в путеводителе. Продавец — милый пожилой мужчина в цветастой рубашке — вдруг внимательно их оглядел, а потом расплылся в улыбке. — Вы ведь та группа, которая завтра выступает, да? Мне внучка показывала ваши фотографии, так ждет этого концерта, — он сложил шоколад в пакет и отдал. — Передайте ей, что мы тоже с нетерпением ждем того момента, когда выйдем на сцену! — каждый из них чувствует теплоту от этих внезапных слов, а потом они отходят, распаковывая свертки с шоколадом. — М, я бы объелся этой штукой, — Така доедает свою порцию в два счета, облизывая пальцы, а остальные согласно кивают. Тору тоже довольно слизывает остатки шоколада с губ, а потом отходит и возвращается спустя пару минут с небольшим пакетом, в котором бережно завернуты сладости. Томоя и Рёта переглядываются, пряча смешинки в глубине глаз, делят один секрет на двоих. Така на них только непонимающе хмурится, но быстро забывает, утянув их дальше по улице, которая должна вывести их к красивой площади, откуда уже слышна музыка. Така идет вперед, улыбается, не смотрит назад и старается не думать — ему хватило перелета из Японии, чтобы думать почти без остановки. Эти мысли, как рой назойливых пчел, — не отмахнуться, загрызут ведь, но и не обращать внимания не получается. Он пытался, честно, изо всех сил пытался, но сквозь натянутые улыбки все равно проступало горькое понимание — что-то изменилось. Что-то, чего он пока не мог понять, только ловил отголоски чужих эмоций, всегда чуткий к такому. Внимание отвлек большой черный кот, вальяжно переходящий дорогу. Прямо перед Мориучи. Знак судьбы? Закон подлости? Така даже остановился, забавно склоняя голову и провожая кота взглядом. А тот повернул к нему свою крупную морду и разлегся прямо посреди улицы — в паре шагов — принимаясь вылизывать густую шерсть. Она блестела на солнце, намоченная шершавым языком, а кот все фыркал, продолжая лежать на пути. Наверное, с судьбой проще договориться, чем бороться, подумалось Таке. Подтянув штаны на коленках, он присел рядом с животным, медленно протягивая пальцы, чтобы не спугнуть. Кот замер, недовольно глядя на человека, прервавшего его, безусловно, самое важное занятие. Принюхавшись, он вдруг благосклонно ткнулся мокрым носом в подставленную руку, замурлыкал, а после и вовсе завился вокруг ног. Така тепло заулыбался, продолжая гладить мягкую шерсть — оказалось, что подшерсток у него густой, с коричневым отливом — как шоколад. — Смотрите, какой красавец! — подхватив возмущенно мявкнувшего кота на руки, Мори-чан обернулся к остальным, как раз его нагнавшим. Шапка, купленная пару минут назад, чуть сползла к глазам, и Така тряхнул головой, скидывая ее на шею — повезло, что там есть завязки, с которыми уже играл кот, то и дело цепляя острыми коготками шею. Солнце, спустившееся к концу улицы, осветило парня со спины, прошлось золотыми лучами по осветленным волосам, скрывая лицо в тени. Стоя в этом потоке света, Така, казалось, и сам светится ласковым светом изнутри, гармонируя с солнечным потоком и отдавая его всем вокруг. В редкие минуты, когда мысли текли спокойно и даже как-то лениво, к этому свету добавлялось спокойствие и, кажется, уверенность во всем мире. Тору, невольно залюбовавшийся, поймал себя на этом нелепом занятии, нахмурился, но с улыбкой, против воли выползающей на лицо, ничего сделать не мог. Но он обязательно подумает об этом позже. Наверное, ему все сложнее отрицать, что что-то внутри него изменилось. Не сейчас, нет, еще давно. Понимание ускользало, задавленное вечной работой и поездками. Рёта схватился за камеру, крутя настройки, чтобы поймать баланс между ярким вечерним солнцем и тенью, и чуть было не упустил момент, когда котик начал брыкаться, совсем недовольный, что его так тискают. Така попытался его удержать, за что получил лапой по лицу, благо без когтей, а кот спрыгнул на дорогу и убежал. — Не выйдет из тебя заклинателя змей, Мори-чан, — Рёта все-таки словил пару кадров, пусть и вышли они чуть смазанными. Все вместе они двинулись дальше, сквозь пеструю толпу, успевшую собраться, пока они стояли, навстречу яркому солнцу, исказившему все цвета — словно смотришь сквозь оранжевый фильтр. А с площади впереди уже начинали долетать первые звуки гитарных струн. Когда они дошли, солнце почти село, оставляя только мягкий приглушенный оттенок, на верандах кафе включились фонари, погрузившие площадь в какое-то магическое оцепенение — а потом заиграла гитара, к которой тут же присоединилась труба. Мелодия удивительным делом подходила и под район, и под этот вечер, даже под общее настроение. Разморенные дневной жарой, люди сидели на плетеных креслах, там и тут были видны кувшины с холодным лимонадом. Девушки в легких платьях утягивали парней ближе к центру, кружась в танце, похожем на вальс — только свободнее. Така остановился, пораженный, кажется, до глубины души — особенно когда к инструментам добавился голос, разлетевшийся по площади. Хотелось, чтобы остановилось время, замирая в этом моменте навсегда, — так вдруг стало хорошо. Любя музыку всем сердцем, он по привычке пропускал ее через всего себя, позволяя мелодии и ритму затронуть все струнки внутри. Вот у вас бывает, что живете вы своей обычной жизнью, не замечая, как повседневная рутина затягивает, понемногу крадет краски из окружающего вас мира? Вот и Мориучи не замечал до этого момента, как постоянно был напряжен, словно без вечного контроля все вокруг пойдет уродливыми трещинами и в конце концов просто развалится, осыпавшись осколками, противно царапающими руки и спину. Зато сейчас он выдохнул — а потом набрал в легкие густого нового воздуха, сделал шаг вперед и оказался в другом мире, тихом и почему-то знакомом. Здесь не было вчера или завтра, было только сейчас, цветными вихрями подхватывающее настроение, уносящееся вперед — в теплоту площади к, казалось бы, незнакомым людям. Но что с того? Разве это может помешать улыбаться им? Тору оказался близко, сам того не ожидая, столкнулся плечом с притихшем Такой. Невозможно было оторвать от него глаз, будто только одно это могло справиться со всеми проблемами — так счастливо и свободно сейчас он выглядел. Гитарист смотрел и смотрел, запоминая мелко подрагивающие ресницы, расслабленную улыбку, мягкие волосы, чуть разлетающиеся от ветра. Смотрел — и запоминал, фиксировал каждую деталь, словно это было величайшей драгоценностью. — Пошли, — Ямашита сам не очень понимал, что делает, но осторожно, не разрушая магию вокруг, взял вокалиста за руку, уводя вглубь площади, ближе к музыке. Горячие пальцы крепко сжимали чужие, а Така переплел их, сам не замечая, как это делает — так, словно всегда знал эти руки. С другой стороны, почему «словно»? — Бог ты мой! — Томоя встал как вкопанный, оборачиваясь к Рёте, мол, ты тоже это видишь? Вдвоем они не решились прервать идиллию. — Не хочешь лимонада взять? Рёта кивнул, все еще завороженно наблюдая за Тору, склонившимся к вокалисту, а потом поспешил к одной из ярких веранд, где как раз освободился столик с небольшими креслами, заваленными подушками. В центре площади людей было чуть меньше, но все они двигались, ведомые единым ритмом гитары. Така нерешительно замер, не понимая, зачем они тут, уставился своими невозможными глазами на Тору. Плавясь в этом взгляде, видя только его, Тору притянул вокалиста ближе, перехватил за талию и, крепко зажмурившись на секунду, выдохнул. — Потанцуем? — наверное, что-то большее было в этом простом вопросе. Мориучи молчал в ответ, совсем не понимая, как реагировать, застыл, всем телом чувствуя, как губы чуть дрожат, как расплывается тепло от руки на пояснице, от все еще зажатых в чужой руке пальцах. Что вдруг нашло на Тору? Как ему следует поступить? Согласиться, а потом прокручивать этот вечер в голове все чаще и чаще, молясь о чем-то большем? Или отказаться и жалеть после об упущенном моменте? Тору видел, как взгляд напротив уплыл, а тело под руками напряглось. Это плохо. Така не знал, не мог решить, и это снова скручивало в нем тугую пружину, напрягая все мышцы. — Если ты не хочешь, не бойся отказаться, — в подтверждение этих слов, Тору чуть отпустил руки, давая полную свободу выбора. Да, ему хотелось танцевать. С Мориучи. Да. Но, видя это напряжение, что-то внутри испуганно сжималось. Боги, он все испортил своим спонтанным, непонятно откуда взявшимся желанием. Всегда спокойный и рассудительный, такой Тору был непривычен — и даже Така, представлявший собой куда более спонтанного и хаотичного человека, растерялся. Но пора было брать себя в руки, — все-таки он уже не маленький ребенок, и решать, куда пойдет жизнь дальше, только ему. — Нет-нет, стой! Прости, я немного растерялся, — Така улыбнулся, неловко и смущенно, его глаза снова ожили, — давай потанцуем. Прежняя уверенность возвращалась, наполняя тем самым светом, а черный кот, встретившийся днём, уже не казался предзнаменованием чего-то плохого. Отпустив себя на секунду, Така сам не понял, как вся его душа оказалась видна через прищуренные от улыбки глаза. Ох. Да, Тору понял, что изменилось. Не первый раз он видел именно этот взгляд, но первый раз понял, что это. Юркие руки легли ему на плечи, позволив обхватить второй рукой за талию, а потом они двинулись в общем ритме, поначалу путаясь в ногах и деля один смех на двоих. Чуть расширенный квадрат — вперед-назад, на два больших шага — уносил их вперед, и спустя круг они поймали нужный темп, позволяя теперь телам двигаться самостоятельно, пропуская через себя льющуюся звонкой гитарой музыку. Теперь ничего не могло отвлечь их друг от друга. Смотреть друг другу в глаза с такого близкого расстояния было немного непривычно и чуть более смущающе — Тору привык, что это происходит обычно перед многотысячной публикой, когда все можно списать на адреналин, на перфоманс, но сейчас они были только вдвоем — и Така все равно смотрел ему в глаза, одной рукой чуть обнимая за шею. Пальцы второй руки были зажаты в чужой ведущей ладони, а слова им и вовсе не требовались. Тихое уютное молчание в этом небыстром танце убаюкивало, а горячий воздух понемногу остывал, окутывая кружевным вечерним ветерком. Неуловимо менялась атмосфера, вбирая в себя томный, тягучий закат, пробирающийся в вены. Мориучи пальцами водил по крепкому плечу, все ближе подбираясь к кромке футболки, где мягкая кожа ощущалась невесомостью при случайных касаниях. Тору прищурился, стараясь запомнить этот вечер, гитару, смех вокруг, запах лайма и лимона, а еще каких-то пряностей, жареного мяса и совсем ненавязчивый запах тела перед ним — свежие травы, сладость, морской воздух и чуть горчинки вместе с горячим молоком. Такахиро ловит его взгляд, улыбаясь в ответ одними уголками губ, и сердце пропускает удар. Сейчас эта улыбка только для него. Только он ее увидит, запомнит и будет разбирать по мельчайшим частицам каждую ночь, каждый день, каждую секунду рядом. Пальцы уже настойчивей скользнули по шее, совсем сползая с плеча, коснулись волос. — О чем ты думаешь? — тихий вопрос звучит неожиданно, разрезая воздух, а Тору залипает на то, как двигаются чужие губы, такие близкие сейчас. Он сглатывает. Конечно, ему хочется поддаться этому мимолетному порыву, склониться вперед, но что-то внутри подсказывает — еще не время, не сегодня. Поэтому он только качает головой, притягивает за талию ближе. Они кружатся дальше, периодически прижимаясь друг к другу, задерживаясь на секунды дольше требуемого. Здесь хорошо, здесь они просто две души, никем не узнанные, не замеченные — и оттого им можно быть самими собой. — Наверное, ни о чем и обо всем сразу, — вдруг отвечает Тору, а его голос кажется чуть охрипшим. — О тебе, — добавляет через секунду почти шепотом. Така ничего не отвечает, но слова эти остаются у него в сердце пульсирующей точкой. Потом он обязательно подумает, может, даже совсем скоро, но сейчас ему слишком хорошо от твердой руки на талии, чтобы заморачиваться над своими чувствами. Спешка в этом месте просто невозможна, как будто не предусмотрена самим мирозданием, поэтому нет никакой неловкости и напряжения после этого короткого диалога, только гитарный перебор, медленно завершающий песню. Музыканты берут небольшой перерыв в пять минут, танцующие расходятся к спасительному лимонаду, а Тору, все так же не выпуская чужой руки, стоит на месте, мечтая и отчаянно молясь, чтобы эти секунды растянулись, а после и вовсе остановились. Но время живет своей непостижимой жизнью, неумолимо идет вперед, невзирая на просьбы, поэтому Така тянет его обратно к Томо с Рётой, махающим им с противоположного конца. Тянет не очень уверенно, но точно знает, что моменты должны быть моментами — и не оставаться в памяти бесконечностью. Горячие пальцы, крепко сжимающие, все же остаются реальностью, крепкой нитью, прочно ввязавшей сегодняшний вечер в копилку их странной близости. Мориучи не будет думать об этом, но позволит себе чувствовать все то, что пытался скрыть до сих пор, — он принимает это решение за секунду, когда Тору не отпускает его руку. Возможно, внутри него слишком много боли, слишком сильно она переплетена с любовью, но он видел, чувствовал взгляд — и много-много слов за этим, невысказанных. Пока. Они возвращаются медленно, держась за руки и даже садясь рядом, не желая отпускать друг друга. Томоя протягивает стакан с запотевшими стенками Таке, где призывно стукаются кубики льда, и тот с благодарностью пьет, жадно делая большие глотки. Ямашита опять ловит себя на том, как залипает на чужой кадык, двигающийся чуть резко, на пару капель лимонада, покатившиеся по подбородку, когда Така отрывается от стакана и с наслаждением откидывается на спинку кресла. Солнце, полностью ушедшее за горизонт, в последний раз подарило небу красный цвет, и вскоре уже наползала синева ночи. Редкие звезды загорались тут и там, мерно сияя над городом, который и не думал засыпать. Така сидел, закинув голову на плетеное кресло, чувствуя себя единым с этими маленькими точечками. Иногда ему казалось, что жизнь была бы куда проще, имей он пару больших крыльев за спиной. Пропитанные запахом озона и разреженного воздуха, они бы уносили его высоко-высоко, подальше от всех мыслей, подальше от привычной рутины и мерзких ночных кошмаров. Тору тоже откинулся назад, разглядывая небо. — Иногда я жалею, что не умею летать, — слова, адресованные в никуда, случайно сорвались с губ быстрее, чем он это понял. Така вздрогнул, посмотрел на него глазами, полными этих самых звезд, и согласно кивнул, возвращаясь в прежнюю позу. — Забавно, наверное, пролетать через облака, они ведь только кажутся мягкими, — Рёта тоже посмотрел наверх. Все они думали об одном и том же, чувствуя легкую меланхолию, иногда накатывающую в такие вечера, как этот. Ловя эту атмосферу, Така понимает — еще чуть-чуть, и они тут все вчетвером уснут. Лучше бы это делать в уютной кровати в номере, пусть подушки на этих креслах и были чертовски соблазнительны. Вставать ужасно не хотелось — даже не потому, что нужно куда-то идти — они все еще держались с Тору за руки, а тот нежно водил большим пальцем по его запястью. Мелкие искры, рождающиеся на кончиках пальцев от этой нехитрой ласки, вполне могли посоперничать со звездами на небе. Может, у него уже были крылья, а он все никак не мог их заметить? Пока они медленно шли до гостиницы, город окутывало мечтательной дремой. Товары с лавок были убраны, и теперь улицы казались призрачными, широкими. В редких окнах горел свет, а звезды на небе стали еще виднее — и Така шел, запрокинув голову, наслаждаясь прохладным воздухом и теплой ладонью в его руке. Здание гостиницы — небольшой двухэтажный дом, обвитый зеленым вьюнком, — встретило их тишиной, добродушная девушка за ресепшеном пожелала им приятной ночи. Вяло переставляя ноги, все вчетвером они добрались до нужного этажа. Томоя ухмыльнулся, довольный, что они с Рётой оказались в одном номере, отсалютовал Тору и ушел спать, утянув друга с собой. Така, клюющий носом, тоже потянулся в номер, мечтая скорее оказаться в кровати — хрустящие белые простыни с готовностью приняли его, стоило только с размаху прыгнуть в их объятия. Не было тревожных мыслей, а овцы, которых он пересчитывал каждый вечер, сегодня аккуратно стояли в своих загонах, не мешая доброму сну. Така сонно улыбнулся Тору, лежащему в кровати напротив, и наконец уснул, утомленный длинной прогулкой, множеством цветов, запахов и вкусов. Тору, пусть и уставший, все лежал и лежал, беззастенчиво разглядывая спящее лицо всего в метре от себя, лениво думая о самых разных вещах. Така мило сложил обе руки под щеку и чему-то сладко причмокивал во сне, на что в голове то и дело всплывал их танец, который на деле-то и танцем назвать нельзя было, а губы сами собой расплывались в довольной улыбке. Проводить сеанс самоанализа в ночь перед концертом не то чтобы правильно, но сегодня это была его терапия — и никто не мог забрать эти драгоценные минуты тишины. Отчаянно хотелось обсудить с кем-нибудь эту бурю эмоций, спросить, как ему быть дальше, но в то же время это было сокровенной тайной, булькающей на дне его сердца. Часы, тихо тикающие на стене, прошли отметку в час ночи, и только после этого Ямашита потянулся, переворачиваясь на другой бок, и удовлетворенно закрыл глаза. Конечно, впереди их ждали концерты, но Тору честно пообещал себе, что не даст в этот раз отойти эмоциям на второй план. Эдакая сделка с совестью. А как оно все пройдет дальше — одному только мирозданию и известно.