О черном коте, кислых леденцах и музыке

Тору касается плеча, все еще чувствуя, как сегодня Така на него облокачивался, и мысли замедляются, возвращаясь к все тому же. На самом деле, он был бы рад оставить все как было — с двусмысленностью, прикосновениями и взглядами на грани, молчаливым пониманием. Чем-то большим, чем просто дружба, но меньшим, многим меньшим, чем то, чего хотелось. Тору правильный — правильный до той степени, что прекращает все это, стоит ему только понять, что внутри что-то противно ворочается и меняется. Странно, что эти изменения начались так внезапно; едва ли можно сказать, что в последние месяцы произошло что-то особенное. От правильного решения не становится легче, потому что такой знакомый взгляд все равно жжет кожу, без проблем пробираясь под нее и заменяя кровь. Но Тору все же знает, что так и надо — сначала он разберется в себе, потому что потерять Таку по собственной глупости, потерять то, чем он живет, будет невыносимо. Он лежит в номере на все еще заправленной кровати, а мысли несутся в лихорадке, перепрыгивая друг через друга, спотыкаясь и неловко обрываясь — и достаточно было бы выйти погулять, внимательно вдыхая запах нового города, но после концерта сил совсем нет. Завтра им предстоит успеть долететь до Мехико, подготовиться к концерту и где-то в перерыве этого бешеного дня немного отдохнуть. Тору знает, что они справятся, но если вот так лежать, предаваясь размышлениям, он совсем не выспится и точно будет нервничать. Небольшое затишье длится жалкие минуты, и мысли все равно возвращаются к Таке — а к кому же еще — и приходится признать, что сегодня ему безумно не хватило его внимания на сцене. Он и сам не понимает, почему от этого так грустно, но факт остается фактом — внимания ему хотелось. В сотый раз прокручивая эти несколько часов по крупицам, Тору бережно выуживает оттуда каждую секунду, в которой есть вокалист. В первый раз поймав себя на мысли, что хочет зажать его где-нибудь — где угодно, просто ближе к себе, — Тору испугался. Мимолетные влечения, огромное количество дофамина и эндорфина, а потом… что потом? Сложно работать вместе на том же уровне, если оступишься, если вдруг увидишь презрение в чужих ярких глазах. А Тору не сомневался, что есть определенная граница, которую Така не даст пересечь. Не позволит разрушить свой хрупкий прекрасный мир, который с таким трудом отвоевывал у судьбы. Ямашита определенно хотел пересечь эту границу. Хотелось красть случайные взгляды взаимно, хотелось прикасаться, видеть первым по утрам — зная, какой Така забавный спросонья. Хотелось… Быть с ним? Эти желания темнотой расползаются где-то под диафрагмой, грозя помешать дыханию, и Тору запускает руки в волосы, массируя виски, словно все мысли можно выгнать одним этим движением. Лопнуть, как мыльные пузыри, и легко забыть, пустив все на самотек. Это ему не очень-то и помогает, приходится сесть, уткнувшись взглядом в пол, а потом признать очевидное, плотно сжав губы — все это давно перестало даже быть похожим на дружбу. Да кого он вообще обманывает-то — это никогда ей и не было. Болезненное увлечение, родившееся почти двадцать лет назад — с ума сойти — только росло, опутывая разум. Наверное, нормальные люди не занимаются сталкингом, когда хотят предложить роль вокалиста в группе. Что-то такое ему и говорили, но он только отмахнулся, мол, сам разберусь. Тору бездумно пялится в одну и ту же точку, подвисший в воспоминаниях. Он знает, что снова уходит от своих собственных переживаний, будто это поможет их решить, но теплая Такина улыбка против воли всплывает перед глазами, а вчерашний танец на площади кажется далеким и таким нереальным, будто это ему приснилось. Мимолетное желание, вспыхнувшее тогда, снова заползает в сердце, в мысли — или оно там всегда было? Воздух. Ему нужен воздух. Распахнув окно, Ямашита радуется, что на нем нет никаких сеток — и свободно высовывается, полной грудью набирая прохладный ночной воздух, перемешанный со звездами на небе. Они мелкие, мерцают то тут, то там, вспыхивая желтыми, зеленоватыми и красными цветами, а воздух заполняет легкие — прямо как тогда на площади. Тору, совсем не готовый к этому мечтательному виду, во все глаза разглядывает бескрайнее небо, Млечный путь, удивительно хорошо видимый отсюда, а потом к этому добавляется задорный смех, чутко вплетенный в эту ночь. Парень даже не сразу понимает, что это отдельный звук. — Эй, Тору, ты кого там высматриваешь? Неужели инопланетяне все же добрались до нас? — голос Таки звучит откуда-то снизу, резко сбрасывая дрему. Точно, он же любит гулять после концертов. Ямашита опускает взгляд, встречаясь с новыми звездами в чужих глазах, смотрит, боясь вздохнуть. Така задрал голову и всерьез ждет ответа, ветер треплет его волосы, и он вынужден то и дело отводить их с глаз. На улице прохладно, дует легкий ветер, а на Мориучи легкая футболка примерно на миллион размеров больше, чем нужно, шорты смешной расцветки и неизменные кроссовки с синими волнами. Все это так привычно, так домашне, что Тору не может оторвать взгляд, пока чуть заметная вспышка над головами не заставляет обоих поднять головы выше — и чудесная комета, мерно пролетающая прямо над ними, предстает во всей красе — за ней тянется морозный след, высветляющий темноту космоса. Така завороженно вдыхает — Тору слышит это даже отсюда, вдруг желая оказаться рядом, снова как можно ближе. Возможно, чтобы не чувствовать себя лишним в этом маленьком мирке, рожденном моментом. Иногда полезно брать ответственность за свою собственную жизнь, поэтому тело решает за него — и вот он уже в коридоре. — Ты куда? — долетает удивленно с улицы, но Тору уже не слышит, а бежит вниз, чудом не падая на лестнице, перепрыгивает ступеньки — всего два этажа — и прохлада ночной улицы впечатывается в него со всей силы. Воздух должен был охладить голову, привести мысли в порядок, но комета все еще на небе, а на расстоянии вытянутой руки — Мори-чан, такой нужный сейчас, смотрящий на него большими темными глазами. Тору останавливается в паре шагов, теряя запал. Ему страшно. Страшно так, как никогда в жизни не было, кажется, еще шаг — и сердце откажется принимать участие в происходящем. Боже, да он как подросток с их бурлящими гормонами и перепадами настроения. Он продолжает стоять, только смотрит, не отводя взгляд — просто не может. Така не то чтобы понимает, что с ним происходит, но не требует объяснений — они всегда понимали друг друга чуть лучше, чуть быстрее, чем в человеческом языке находились слова, нужные для описания такой странной нужды друг в друге. Комета скрывается, улетая дальше, а они все стоят и стоят — слава всем богам, что на улице никого, потому что Така подходит ближе, касается плеча, а потом притягивает гитариста к себе, чувствуя, как напряжены плечи под его руками. Мориучи обнимает, запуская пальцы в волосы, и Тору снова чувствует чужой запах, плывет в нем и утыкается куда-то в основание шеи, несмело заключая вокалиста в кольцо своих рук. Он ведь влюблен, да?.. Влюблен в самого важного человека в своей жизни. Это чувство, до сих пор только теплившееся в груди, вдруг прорывается наружу, набирает силу, и все вокруг чуть меркнет на фоне одной-единственной мысли, бьющейся по венам, — люблю. Внутри разворачивается маленькое торнадо, смещая внутренности, напрочь стирая все то, во что Тору верил до этих пор. Но ведь это неправильно? Не может он быть влюбленным, просто не имеет права — Така не для него, слишком он яркий, слишком должен сиять и сверкать. Обязательно будет кто-то лучше, кто обязательно это сияние заметит и раскроет лучше, чем он. Одно дело — затащить в группу, но совсем другое — желать обладать им единолично. Больше всего на свете Тору боялся погубить этот теплый мягкий свет, который рос на его глазах, превращаясь в ослепительный поток. Сглотнув, Ямашита в последний раз сжал уже совсем ничего не понимающего вокалиста в руках, а потом отпустил, потрепав по волосам. — Пошли спать, а то не выспишься, — Така только кивнул, скрывая недоумение и грусть где-то внутри темных глаз. Ему вообще показалось, что Тору прощался с ним, в последний раз запоминая, каково это — прикасаться. И, конечно, после такого никто из них не смог уснуть нормально. Тору ворочался, то так, то эдак перекладывая подушку, переворачивая одеяло, и вырубился только к утру — за какие-то жалкие часы до подъема, когда вся гостиница ожила развороченным муравейником. В холле уже стояли их чемоданы, но Тору сонно моргал, не совсем желая двигаться, думать и, кажется, существовать. — Держи, — Така, такой же помятый ото сна, как и он, протягивает ему большой стакан с кофе. Ямашита внимательно вглядывается в него, пытается уловить — а что он думает про вчера? — но в знакомых глазах только отголоски звезд и никаких эмоций. Кажется, он совсем не выспался, и на мгновение парню становится совестно. Обещал ведь прежде всего самому разобраться, чтобы не переваливать свои эмоции на чужие плечи. Так нет ведь… Потом кто-то бодро руководит сборами, вспоминая, что до самолета всего два с половиной часа — а им еще доехать, багаж сдать, регистрацию пройти — уйма дел, которые уносят в своей мешанине лишние переживания. Така трет глаза, отчаянно зевает, но стоит дойти до самолета, пройти неприятную часть с посадкой и занять свое место, как тут же засыпает — пусть всего на час. Ямашита сидит рядом, около окна, но сон все никак не идет. Может, адреналин от приближающегося концерта, а может, он выспался лучше, чем думал. Самолет начинает движение, чуть дрожит. Наушники с шумоподавлением скрадывают этот шум, а ритмичные басы совсем прогоняют сон — поэтому весь перелет Тору работает, выкладывает фотки в инсту, ищет, куда хочет сходить в городах этого тура, а потом просто откидывается на кресло и разглядывает вокалиста, тихо сопящего на соседнем кресле. Мысли потихоньку встают на свои места. Конечно, он ничего не может сделать с этой своей глупой влюбленностью, но постараться контролировать свои действия как раз в его силах — чтобы не обжечься еще сильнее. Он не дурак и прекрасно понимает, что даже если Така так близок с ним, это вовсе не означает, что ему не станет противно от этой любви. Голос пилота, объявляющий посадку, резко вырывает из толщи мыслей, а потом вообще становится не до этого — оставшиеся часы до концерта проходят в подготовке, работе, обеде, снова работе — надо проверить, что вся аппаратура работает, нет сбоев, а еще прогнать пару песен для уверенности. И вот тур официально можно считать начавшимся! Толпа гудит, заполняя помещение — за место у самих барьеров всегда какая-то борьба, но вот-вот этот звук выравнивается, и слышны разговоры, смех, а в воздухе витает предвкушение. Обязательно надо выложиться на полную. Все они дружно стоят за сценой, завершая последние приготовления. Така всегда этот момент ощущает особенно остро — когда четыре руки соединяются, образуя синергию их талантов, амбиций и любви к музыке. Тору первый протягивает ладонь, Мори-чан слегка поспешно накрывает ее своими пальцами, сверху почти одновременно ложатся руки Томо и Рёты, они лыбятся дружно, качают этим комком вверх-вниз, а потом разрывают его — и сразу на сцену. Туда, где ярко мерцают огни, освещая сотни лиц, где их ждут, где снова этим вечером будет огонь. Сердце выстукивает музыку, двигая кровь в такт взлетам барабанных палочек, замирает в очередном гитарном соло — и Тору счастливо дышит, шумно и часто, стараясь загнать в себя как можно больше воздуха. Все волнения улегаются, стоит им сыграть первый трек — микрофоны хорошо настроены, никаких других проблем возникнуть не должно, и в груди развязывается последний узелок, позволяя отдаться мелодиям. Тору удобнее перехватывает гитару, бросая взгляд на вокалиста. Сейчас они все в своей стихии — и оживают, расправляя крылья, сбрасывают оковы страха. Музыка — это отражение мыслей, чувств, памяти, мечт; это что-то сокровенное, рвущееся наружу в громком крике — я не хочу быть один. Музыка — это не просто ноты. Это свет, рвущийся наружу через призму их душ, голосов. Ямашита думал, что музыка — вся его жизнь. На каждый свой шаг он знал, что прозвучит, а весь мир вокруг легко было познавать через звуки — стук дождя по зонту ранней весной, громкий смех друзей, уютный вечер в дороге… Однажды внутри него что-то переполнилось настолько, что мелодии стали четкими, осязаемыми, и писать их с тех пор для него было равносильно дыханию, потому что слова так часто не могли ему помочь, что порой казалось — можно и не говорить. Так было бы всю вечность — просто и понятно. А потом он увидел Таку у микрофона, впервые услышал его голос — и понял, что вот — его музыка. Самая сокровенная мелодия, которую он никому не покажет, просто не сможет написать. Така был этой самой музыкой. Не просто исполняя песню, кажется, он сам ей становился — и звонкий воздух вокруг разносил голос, а Тору ловил его, вплетал в гитарные струны так, чтобы на сцене наступала абсолютная сингулярность. Они были созданы друг для друга, идеальные мелодии, переплетенные еще на этапе самого создания, и, к случайному счастью, нашедшиеся в многомиллионном человечестве. Мориучи держит микрофон в чуть подрагивающих от эмоций руках, смотрит на зал так, словно впервые за вечер его видит — и, как тогда на площади, ступает в новый мир, рождающийся звездами на кончиках пальцев. И поет-поет-поет, мечтая подарить этому миру всего себя прямо сейчас. Поет, перебирая ноты легкими касаниями, поет, вкладывая все чувства, которые только может. Иногда Таке кажется, что чем больше он поет, тем больше становится не-тем и не-здесь — но чем-то правильным, истинным. Чужая улыбка, которую он чувствует каким-то седьмым чувством, только убеждает его, что все так, как и должно быть. На одной из песен они приглашают девушку-фанатку на сцену, а та моментально ловит атмосферу этого другого мира, сидит рядом, и Така чувствует счастье почти физически, обнимает ее. Он готов делиться своим миром с каждым, кто хочет его увидеть, кому это нужно — этот мир безграничен и щедр, — даже не думая отталкивать случайных попутчиков и мимолетных перелетных птиц. — Я знаю, что для многих из вас следующая песня является особенной, поэтому, пожалуйста, не стесняйтесь подпевать во весь голос! Давайте поразим всех этой ночью! — Тору не может оторвать взгляд от вокалиста, берет первые аккорды и все смотрит и смотрит. Любит. Не просто влюблен. Така поворачивается к нему, все так же приобнимая девушку одной рукой, но улыбка, взгляд, сама суть этой мелодии посвящены Тору. Он делает несколько шагов ближе, словно попадая в тот другой мир, на несколько часов совсем забывая о темноте внутри него, и одними губами проговаривает слова в ответ, подпевая, рассказывая секрет. Плевать, сейчас можно — не в первый раз на сцене они так себя ведут. Кто-то скажет, что это фансервис — но может ли быть фансервисом фантомное ощущение чужой руки в его собственной, как во время многочисленных прогулок? Может ли быть игрой легкое поглаживание большим пальцем — даже когда никто не видит? — Где бы ты ни был, я всегда заставлю тебя улыбнуться, — Тору правда улыбается, чуть было не ошибаясь в нотах, но руки играют сами по себе, не обращая внимания на сердце, скачущее не всегда в ритм. — Где бы ты ни был, я всегда рядом с тобой, — шепчет в ответ, вторя магическому голосу. Он склоняет голову, переводя взгляд на гитарный рифф, беря секунду паузы, самозабвенно скользит пальцами по струнам, выводя рисунок. — Навсегда, — Така вкладывает куда больше в эти слова, чем Тору смел себе представить, и та мерзкая тьма внутри сдается под натиском чужого света, чужой веры в силу, в стойкость его души. Люблю — звучит в последних аккордах. И наступает секунда оглушительной тишины, когда все переводят дыхание — а потом привычный мир наваливается с удвоенным звуком, а Тору все не может оторваться от чужих глаз. Он сошел с ума. Однозначно. — Воу, вы восхитительны! Спасибо всем! Сегодня мы здесь благодаря нашей силе, благодаря вам, — Така обнимает девушку, довольно смотрит на толпу, где многие вытирают слезы, смотрит на Тору. Дарит улыбку ему одному. Концерт медленно заканчивается, когда они собираются в центр — уставшие, взмокшие, но довольные; позируют для общей фотографии, а потом встают для поклона — всегда так сложно уйти из этого момента. Овации звучат и звучат, вчетвером они стоят, сцепив руки и склонившись, зная, что каждая сцена уникальна, что никогда не повторится то, что было сегодня, поэтому чужие улыбки, чужой смех и слезы драгоценны — и в этом поклоне благодарность. Но конец должен наступить — поэтому Тору перекидывает лямку гитары через голову, откладывает ее в сторону и с наслаждением потягивается, когда они все же удаляются за сцену. Сейчас все наконец отдохнут — а завтра пойдут гулять и, втайне он надеется, получится еще раз украсть Таку только для себя. Уже привычная рутина сборов после концерта выполняется автоматически, не требуя сосредотачиваться, а в голове крутится желание упасть в мягкую кровать и проспать следующие сутки. Тору думается, что не так уж он и устал, но сон так и тянет возможностью откинуть все мысли. Выкинуть насильно из головы сияющую улыбку. Тишина автобуса давит своей мрачностью, хотя, казалось бы, все просто устали. Ямашита прикрывает глаза, мечтая убрать мельтешащие перед глазами цветные вспышки, а из мыслей — отголоски ярких последних аккордов. Получается отвратительно плохо. Не получается, если правда. В голове Така, такой восхитительно воодушевленный, щедро делящийся своим безграничным светлым миром со всеми, созданным в мельчайших подробностях с огромной любовью, которую Така сумел сохранить сквозь нелегкие года. Ямашита осознает (как ему кажется), что он на самом деле — всего лишь одна из таких вещей. Быть особенным — не значит быть единственным. И это немилосердно разрывает его сердце. В лифте они стоят молча, близко друг к другу, но Мори-чан чувствует, что между ними пропасть. Какого члена, спрашивается? — Эй, — он легко пинает локтем в бок, заставляя Тору все же посмотреть на себя. — Завтра все же выберемся город посмотреть? Это традиция. Это константа, которую они никогда не изменяют. — Наверное, не в этот раз, — Тору стушевался, отводя взгляд в который раз с тех пор, как они вышли из автобуса. — Почему? — Така замирает в ступоре, вообще не зная, как ему на такое реагировать. Ямашита молчит. Не знает, как сказать, что чем больше проводит времени рядом с ним, тем сильнее его сердце кровоточит, прекрасно зная, что ничего дальше не будет. Молчит, почти не дыша. — Ты ничего сказать не хочешь? На сцене было..., — его голос дрогнул. Было как что? «Как всегда»? «Как раньше»? Первое было ложью. Второе — солнечным затмением в его всегда безоблачном мире. Он не дурак, а не заметить холод было бы очень по-дурацки. — А сейчас ты даже слова мне лишнего сказать не хочешь? — Така злится, не понимая, почему его вдруг выталкивают из их личного мирка на двоих. Лифт мерно гудит, поднимаясь до их этажа, и медленно открывает двери. Така выходит первым. — Я — к себе. Захочешь объяснить, чем я заслужил такой отказ в нашей традиции — приходи, — на секунду он замолкает, а взгляд смягчается. — И спокойной ночи, Тору. Тору смотрит, как тот быстро уходит к своему номеру, смотрит на опущенные плечи, на свет, потухший в его мире. Проебался. Надо догнать, надо объяснить, что он не виноват, что это просто Тору совсем идиот. Надо, надо, надо. Но Ямашита малодушно боится, поэтому просто уходит к себе, зная, что его ждет бессонная ночь в попытках утопиться в собственной вине.