О черном коте, кислых леденцах и музыке

Турбины самолёта мерно шуршат — закрой глаза и окажешься в бесконечном море. Иллюминаторы наполовину закрыты плотными шторами, но яркие, ничем не перебиваемые солнечные лучи всё равно просачиваются, падая полосками на большие мягкие кресла. Искусственный свет выключен с того момента, как самолёт набрал высоту и выровнялся в воздухе, и салон медленно погружается в дрёму. Тору сидит у окна, почти засыпая, — где-то между явью и сном он снова обнимает Такахиро, бормочет ему в макушку что-то нежное. Когда на плечо опускается тяжёлая голова, он вздрагивает. Сказав себе, что они подумают, Тору немного лукавил. У них особо не было времени, чтобы сесть и поговорить, — Буэнос-Айрес захватил в свой круговорот, и пара дней пролетели как в тумане. Правда, ему казалось, что Така перестал от него отходить в принципе — они гуляли, держась за руки (и Така неосознанно гладил его ладонь большим пальцем), а в первую ночь в гостинице пришел к нему в кровать, безапелляционно заявив, что его матрас слишком жёсткий, подушка неудобная и… Тору тогда не дослушал, сгреб его к себе в объятия и уснул, уткнувшись в чужие волосы, — они были слишком вымотаны плотным графиком, перелётом и прогулкой, чтобы о чем-то думать. Втайне Тору надеялся на ещё один неловкий утренний поцелуй, но проснулись они одновременно: проспали… Теперь в его голове целый отдельный уголок был отведен под эти несколько дней — ещё никогда он не был так счастлив и свободен. Светлые волосы щекочут шею, и Тору немного двигается: поднимает подлокотник, укладывает спящего Таку удобнее у себя на плече и машинально пропускает сквозь пальцы мягкие завитки. Солнце теперь подсвечивает контур чужих губ, путается в ресницах, и Тору улыбается, не в силах сдержать рвущуюся наружу волну счастья. Затылок приятно пружинит о кресло, когда он откидывается назад — впереди всего несколько часов полета, минуты которых все равно растянутся, вмажутся в полусон: мозг Тору обладает потрясающей способностью запоминать все в мельчайших деталях, если там присутствует его вокалист. Знакомый запах Таки понемногу смешивается с воздухом вокруг, отчего каждый вдох Тору растягивает, заполняя легкие до предела — со стороны кажется, что он вдруг решил заняться дыхательной гимнастикой. Что ж, можно и так сказать. Как музыканту, для него привычно не полагаться на слова, а чувствовать мир немного иначе, собирая его в прикосновениях, в чистых нотах других голосов, в цветах, оттенках, запахах. Чем больше времени они проводили с Такой наедине, тем больше вот таких мелочей узнавалось — как пахнут его волосы, нагретые жарким солнцем, как врезаются в память микрооттенки его глаз, когда они оказываются ближе, чем когда-либо, как по утрам от Таки пахнет теплым молоком, а вечером — черным чаем. Оттенки его голоса — самая полная коллекция в голове у Тору, которую он ведет ровно столько, сколько они знакомы — и на день больше: с того крошечного момента пересечения взглядов, пока Тору завороженно слушал (и знал) будущего вокалиста их группы (тогда он промочил кеды с небольшими дырками на пятках, и почему-то это осталось в воспоминаниях так же ярко). Мягко пиликнуло общее оповещение откуда-то с потолка — через пятнадцать минут самолет начинает посадку, и пассажиров просят занять их места, пристегнув ремни. — Парни, подъем! — мимо них проходит Томо, легко толкает Таку. Тот в ответ недовольно поднимает голову, но Канки уже ушел. Тору тоже моргает — он тоже успел задремать — и встречается взглядом с таким же сонным Такой. Они не отрывают взглядов друг от друга, когда Ямашита замечает румянец, ползущий по чужой шее, уже заползающий на щеки и уши — их поза до безумия напоминает то самое утро. Вдруг к нежно-розовому цвету добавляется шальная улыбка — и Така не спешит отстраняться, садиться и вообще хоть что-то там делать. — …Можно? Тору выпаливает это шепотом, окончательно растаяв от этих глаз напротив, таких смеющихся и переливающихся. Пухлые губы сами находят его собственные — вместо ответа — на долю секунды, не разрывая взглядов. Така на самом деле в жизни не признается, насколько бешено колотится сердце и подрагивают кончики пальцев — он уже не надеялся, а сейчас и вовсе не ждал. Это маленькое касание на вкус отдает медом, сладкой вязкостью, и чудится, что вот-вот перерастет во что-то большее — как когда мед почти растворился во рту и осталась только приторная лужа — но объявление о посадке все же прерывает эти мгновения. Они спешно пристегивают ремни, покраснев как школьники, но улыбки зеркалят друг друга, а пальцы не убегают при случайных столкновениях. Когда шасси плавно касаются посадочной полосы, Така вскакивает первым, переполненный колючими искрами веселья и ожидания. Он пружинит на носках, пока они идут за багажом, крутится и в итоге чуть не падает, запнувшись о свою же ногу. Рета, оказавшийся ближе всего, спешно подхватывает и ставит на ноги этого недоделанного кота. Тору и Томоя прыскают, замечая, что Рета-то неспроста рядом — опекает как заботливая кошка новорожденного котенка. — Мори-чан, если ты убьешься до концерта, я тебе голову откушу, — Кохама шутливо грозит тому пальцем, и они наконец доходят до чемоданов — а потом и до выхода в город, к автобусу. Им, несомненно, очень повезло: в этот раз дорога занимает всего ничего — и вот они уже разбирают вещи в своих номерах. Стук в дверь раздается скорее для виду, когда в комнату вваливается Така — Рета недоуменно приподнимает бровь, но гнать того не собирается. — Что за зловещий план в твоей голове? — Мориучи развалился на кровати в позе морской звезды и уставился в потолок с самым серьезным видом, показывающим, что не скажет и слова, пока Рета не уделит ему все свое внимание. Приходится оторваться от разбора чемодана. Уровень серьезности такой, словно они судьбу мира сейчас будут вершить, и каждое их слово будет выжжено на небе огненными буквами. — Хотя погоди. Вы тогда… поговорили? — Така сразу строит грустное лицо, словно съел кислый леденец. Сразу теряется его бравада, он сникает, и больше нет в его позе расслабленности — ступни ходят туда-сюда, мельтешат. Свет прыгает в глазах в такт этим движениям — лампы совсем чуть-чуть мерцают, но чем дольше вглядываешься, тем сильнее это мерцание становится заметно. Надо сказать, что обстановка располагает к мировым заговорам, но для Таки весь мир важен не так сильно, как родное сердце, бьющееся где-то за стеной. Все врачи мира покрутят пальцем у виска, если сказать, что ты сам, своим сердцем чувствуешь то, другое, на расстоянии — никаких логических подтверждений неабсурдности такого заявления. Но Така чувствует. Никому не расскажет, но в ту ночь, когда нашел Тору задыхающимся, он пришел вовсе не из-за того, что тот не отвечал на сообщения — в груди что-то сбивалось раз в секунду, не давало лежать на кровати, тянуло к гитаристу. — Он перестал пугаться меня, но понимаешь, я все еще хочу, чтобы он сказал! — он поднимает голову, уставившись на Рету в надежде, что тот мистическим образом поймет вообще все. — Сказал что? — Кохама, конечно же, понимает, но Таке на самом деле и помощь особо не нужна — так, подтолкнуть, да поспособствовать — поэтому он ждет продолжения. — Ну, — Мори-чан немного смущается, — что я ему нужен. Не как вокалист, не как друг, а как что-то большее. Така возится на кровати, неловко трет ногу о ногу. В номере стоит тишина, нарушаемая только легким ветром за окном и редкими сигналами машин. — Я, между прочим, люблю его, — бормочет он в подушку, которую успел вытянуть из-под головы и спрятать в ней лицо. Рета, усевшись рядом, отбирает у него подушку-защитницу и заговорщически улыбается. — Есть тут у меня одна идея, — тянет он задумчиво, а Така чуть ли не подпрыгивает на кровати, уставившись на него во все глаза. Кохама важно замолкает, выдерживая зверскую паузу. — Не тяни кота за хвост, — Така строит самые грустные глаза на свете, неспособный усидеть на месте дольше пяти секунд, и пальцами барабанит по покрывалу. — Ладно-ладно, — Рета притворно вскидывает руки, мол, сдаюсь. Он манит Таку ближе. — Так вот, — и «зловещий» план предстает во всей красе. Така довольно ухмыляется, потирая руки в предвкушении. Кохаме прекрасно известен этот блеск в глазах (и воображение сразу дорисовывает два милых рожка, как у черта, и длинный цепкий хвост, который сейчас непременно бы мотался из стороны в сторону). Тору в соседнем номере чихает аж два раза, недоуменно чешет голову, еще не зная, но, кажется, догадываясь. Впрочем, все его догадки подтверждаются следующим утром. Топот в коридоре оповещает, что Таке не спится — на самом деле, это мог быть кто угодно, но Тору почему-то уверен, что это именно он. Ямашита с наслаждением потягивается, хрустит шеей: сегодня ему удалось очень даже неплохо выспаться (пусть Така и не пришел к нему сегодня), без вечных кошмаров и больной спины. Солнце ползет вверх по небу, но воздух все еще ночной. Сейчас в нем прозрачные оттенки желто-зеленого, только-только наливающегося голубизной дневного неба. Ветер бьется в закрытые створки окон — Сан-Пауло пахнет бензином, нагретым асфальтом и болотно-зеленой водой. Тору предусмотрительно не стал вечером открывать на проветривание, и теперь был себе благодарен. — Тору! — вот теперь это точно Така, стучащий в его дверь. — Пошли завтракать! Любимая привычка вокалиста — заходить, не дождавшись открытия двери хозяином. И Тору все еще сидит на кровати, когда тот бодрым вихрем врывается в комнату, плюхаясь рядом на смятое одеяло. Он раскачивается из стороны в сторону, задевая головой плечо, и миллионы мурашек бегут, растревоженные этим простым контактом. — Дай я хоть оденусь нормально, — Тору опирается на обе ладони (иначе руки обязательно потянутся к Таке, слишком велико искушение), не стесняясь разглядывать взъерошенные волосы, в которых явно не было попыток расчесать их с утра. Мориучи, ответом довольный, вскакивает, останавливается вплотную к гитаристу — так, что теперь ему приходится смотреть снизу вверх. Тору сглатывает, сжимая пальцы на одеяле, когда Така вдруг становится серьезным и обеими руками обхватывает его лицо. Луч света падает прямо в выемку между ключицами — сама природа благословляет голос вокалиста. Очень хочется прикоснуться, провести по этому кусочку кожи. Тору знает, что спешить нельзя. Ему нельзя. — Только не опаздывай. Така очень серьезен, но между их губами считанные сантиметры, и Ямашите кажется, что они даже соприкасаются, когда звучат слова. Все в нем сейчас звенит весенней капелью — так легко, но все равно на границе ощутимого, осознаваемого. Мориучи оставляет свою улыбку у него на губах, первым не выдерживая и стирая это лишнее расстояние. Его губы паточные — уже успел чем-то полакомиться — живые и очень подвижные. Все потому, что остановиться на прикосновениях уже невозможно. Это похоже на черную дыру: стоит только совсем немного пересечь границу, и вот тебя уже тянет, размазывает по континууму пространства-времени. Они не думают о таких сложных вещах. Тору втягивает воздух, а потом руки ложатся на талию, притягивая Таку всем телом ближе. Кровь стучит где-то на уровне общего сердца — и во всем теле сразу — с точностью до атома каждый из них может назвать, где соприкасаются их тела, где находится эта граница. Така тихо выдыхает прямо в чужие губы, пальцами зарываясь в длинные волосы и оттягивая их назад. Взгляд у Тору совсем открытый, а зрачки расползлись по всей радужке. Ладони сжимают, гладят чужую талию, и он отчаянно пытается удержаться, сбалансировать на границе. — Пошли. Завтракать. Тору прижимается к пальцам в волосах еще на секунду, а потом Така забавно пищит, когда его резким поворотом укладывают на кровать. Ямашита шкодливо улыбается, начиная пеленать сопротивляющегося парня в кокон из плотного одеяла. — Ты мне иначе даже одеться не дашь! — как будто это оправдание, подумаешь. В итоге раскрасневшиеся, они опаздывают на завтрак и выдерживают примерно миллиард шуточек в свою сторону — но оно того стоит. Начавшаяся сразу после этого рутина концерта съедает часы со скоростью взрывающейся сверхновой. На саундчеке Така вприпрыжку носится по сцене, примеряясь к размеру, почему-то вьется вокруг Рёты, но на одном месте особо не задерживается, отходя к техникам и поправляя что-то в звучании — в общем, Тору особо не обращает внимания на всякие маленькие странности. Этот концерт не слишком отличается от последних… примерно всех? Ямашита снова играет машинально, почти не отрывая взгляда от Таки. Но сегодня тот почему-то все время крутится в другой стороне от него. Даже к Томо успевает подняться, стоит у него за спиной, едва балансируя на каком-то выступе, чтобы его было видно за громадой барабанов. А потом… потом на той самой песне, от которой у Тору каждый раз внутри что-то сжималось, болезненно и в попытке вырваться куда-то к Таке, тот прошел мимо него, блеснув глазами, прямо к Рёте. И упал перед его гитарой на колени. Так близко, словно еще немного — и коснется лбом. Тору почти не слышит звуков, не чувствует жестких струн под пальцами. Все его внимание сосредоточено на том, что сейчас что-то его ускользает из пальцев морским песком. Он вглядывается в эту «сладкую парочку», надеясь, что вот-вот Така развернется, посмотрит на него. Будет его. Каждая сыгранная нота отдается громовым раскатом внутри — прямо по хрупкому сердцу, забывшему, что его работа — гонять кровь, а не только принадлежать Такахиро Мориучи. Сейчас это ощущается так явно — молнии разрываются, искрами оседая на кончиках пальцев — и Тору, перешагивая через себя, через время, утекшее бы, не сделай он эти шаги сейчас, понимает, что ему совершенно недостаточно любить. На вопрос «любить или быть любимым?» для него отныне существует только один ответ — любить Таку и быть им любимым. Так, чтобы забрать всю его боль, помогая распахивать тяжелые крылья, пахнущие предгрозовым озоном. И так, чтобы греться о его улыбку, разделяя эти радуги после дождя. Было бы славно, очень славно, если бы мир остановился и замер, замороженный на секунду. Тору бы хватило. Подойти, произнести три простых слова — только не дать Таке уйти (а ведь он боялся этого больше всего на свете, боялся наскучить). Последние аккорды звучат неподдельно тяжело. Тору все еще смотрит на Таку, не отрываясь, ищет подсказки. И находит. О, этот заговорщический взгляд он узнает где угодно. Рёта с Мори-чаном переглядываются, уверенные, что это останется незамеченным. Значит, игрались. Значит, он еще не опоздал. У него нет сил злиться — Ямашита запрокидывает голову, чувствуя, как предательские слезы текут по щекам. Кажется, он сам не может до конца определить, от чего: но медленно и нехотя до него доходит, что эта игра не ради пустого веселья. Концерт они доигрывают в оглушающем шуме, и Тору, уже стоя за сценой, почти не чувствует рук. Он нервно кусает губу, стараясь ровно дышать, успокаиваясь. Проходящий мимо Томо хлопает его по плечу, сочувственно улыбаясь — он тоже все это видел (внутренне возмущаясь, как у этих проказников совести хватило так измываться над лидером). Таки нигде не видно, но он точно крутится где-то рядом. Рёта тоже спускается, снимая гитару, и облегченно выдыхает. Правда, тут же вдыхает обратно, встречаясь взглядом с Ямашитой. — Ты чего? — Кохама спрашивает не про концерт. — Да так, — вдруг Тору устало улыбается: зачем злиться и ревновать, если он и так понял, что задумали эти двое? — Устал адски. Не хотите в бар? — последний вопрос озвучивается Такой, насквозь мокрым (кажется, он просто облился из бутылки), с полотенцем на голове. Взглядом он лениво скользит по Тору, но тому кажется, что ему заползают под кожу.        Единогласное согласие — и Така расплывается в улыбке, попутно снимая с себя наушники. Все следуют его примеру, Рета с Тору спешат убрать гитары в чехлы. Томо, как самый свободный (почти любовно засунуть барабанные палочки в мягкий чехол не считается), развалился на диване и уткнулся в телефон — взял на себя поиск приличного места. Така сидит рядом, снова дергает ногой — как будто ни капли энергии не потратил за концерт.        Когда через полчаса они выходят на улицу, солнце клонится к горизонту, подсвечивая остывающий асфальт оттенками оранжевого. За время концерта тут успел пройти дождь, и теперь то тут, то там блестят лужи. Выбранный бар находится примерно в пяти кварталах. На входе их встречает милая официантка, представившаяся Луизой. Она провожает их к одному из дальних небольших столиков. В баре царит приятный полумрак, разбавленный теплыми лампами на стенах и большим количеством всяких мелких побрякушек, развешанных на стенах, — мельком они замечают ловцы снов, какие-то неприхотливые растения, гирлянды из бумажных звездочек и постеры фэнтези-фильмов. С их места открывается обзор на все помещение — тут достаточно много людей, а около барной стойки сидит шумная компания. Луиза приносит им карты напитков, немного потрепанные в уголках. Така сразу выбирает какой-то коктейль с карамельным вкусом и откидывается на спинку мягкого диванчика. Тору, сидящий рядом, чувствует, как чужое бедро прижимается к его собственному, чувствует жар даже через несколько слоев ткани, и все свое внимание стремится уделить выбору алкоголя. В конце он останавливается на каком-то вине, на что Така одобрительно кивает. Томо и Рёта что-то уточняют про пиво и в итоге берут одно и то же. Они сидят напротив, в плетеных креслах, и от Тору не ускользает их обмен хитрыми взглядами. Очевидно, у них с Такой не было выбора мест за этим столом с самого начала. Луиза, собрав карты и пообещав, что напитки будут готовы в течение пятнадцати минут, ушла, оставив их в уютной тишине. Медленно они обсуждают прошедший концерт, Томо жалуется, что чуть палочки не выронил, когда Мори-чан к нему со спины подошел, и все смеются. Тору чувствует, как вместе со смехом внутри рождаются искринки предвкушения — и треплет вокалиста по волосам. Пальцы снова путаются в волосах, когда Така чуть склоняет голову в его сторону, встречается с ним взглядами. Рета что-то шепчет на ухо Томо, и между ними рождается новый приступ смеха. — Больше двух — говорят вслух! — Таке нельзя становиться свидетелем тайн, его сразу же начинает распирать любопытство. — Да ничего такого, просто Рёта до сих пор в шоке от того, как ты перед ним на колени упал, — Томо сдает друга с потрохами, получая легкий тычок в плечо за такое.        — И не передо мной, а перед моей гитарой, отвечаю, — Рёта улыбается, но глаза серьёзные, собранные — он осторожно смотрит на Тору, проверяет реакцию. Ямашита улыбается как сытый кот — он-то к такому привык. И Така всегда идет к нему, а не к его гитаре.        Поднос с напитками опускается на стол с легким звоном — это стучат кубики льда в высоком стакане с Такиным коктейлем. Луиза желает им приятного вечера и отходит к бару.        — Ну что, за хороший концерт! — Тору первым поднимает бокал. Вино переливается темным закатом в свете ламп. Они чокаются и с наслаждением отпивают свои напитки — у Томои остаются усы от пивной пенки, и Рета сразу же тянется это сфотографировать.        Вечер окончательно успокаивается, начинает течь так же медленно, как карамель по стенкам полупустого бокала. Они пьют не спеша, в какой-то момент заказав еще и закуски. Разговор плавно переходит от концерта к каким-то другим историям — все любят вспоминать прошлые туры или просто время, проведенное вместе.        Незаметно для окружающих Рета легонько пинает Томою под столом, одними глазами показывая на выход. Тот понимает его с полуслова и нарочито устало потягивается, допивает оставшиеся глотки пива.        — Я пойду, а то вставать завтра рано, — он поднимается. — Вы как?        — Я с тобой! — Рёта тоже встает, зевая. Недоуменный взгляд Таки они игнорируют.        — А я еще посижу, — Тору так хорошо, что вставать нет ни малейшего желания. Он вопросительно поворачивается к Таке, а под столом никому не видно, как широкая ладонь ложится на чужое бедро, чуть сжимая. — Останешься? Така быстро кивает и в глубине души радуется, что в полутьме не видно румянца на ушах. Как только Томо и Рёта выходят, он откидывается на подушки, а потом, с громким вздохом, утыкается лбом в чужое плечо.        — Ну а теперь, — Тору отставляет свой бокал, наконец обращая все свое внимание на вокалиста, — рассказывай, что вы там с Рётой устроить решили.        Воздух вокруг замирает, как акварель, застывшая в холодный день. Маленькие колючие звездочки расползаются по пространству вокруг них, забираются Таке под футболку и щекочут его. Он немного устал, а алкоголь уже укрыл разум теплым одеялом, поэтому в ответ Мориучи долго молчит, водя самыми кончиками пальцев по чужой груди. Тору совсем его не торопит, просто наслаждаясь его присутствием рядом.        — Ты заметил, да? — выходит приглушенно, потому что Така так и не поднимает голову от чужого плеча.        Ямашита чувствует виноватую улыбку на его губах, приобнимает одной рукой.        — Я такой дурак, — Мориучи резко садится, распахивая глаза и уставившись на него так, будто не видел сто лет. — Хотел, чтобы ты… ну, ревновал. Чтобы смотрел на меня, как я смотрю на тебя…        — Я смотрел, — Тору говорит тихо, смотря прямо в глаза. — И чуть не помер, когда ты к его гитаре полез, вообще-то.        Така сдавленно хихикает, а глаза у него кристальные, блестящие. Он залпом допивает остатки своего уже второго коктейля, морщась от резкого вкуса алкоголя, и встает на колени на диванчике — чтобы быть выше Тору. Пальцами касается его щек, сначала несмело, но с каждой секундой прижимаясь все крепче.        Ямашита все смотрит в его глаза, не сопротивляясь, когда Така чуть-чуть наклоняет его голову то в одну сторону, то в другую. Они в своем маленьком мирке — не том, который Тору видел так часто, а в чем-то новом, созданном только для них. Совсем еще новорожденный, этот мир дышит очень часто, согревая теплым дыханием, будто вот-вот расплачется.        — Помнишь то утро, да? — Тору моргает, не желая прерывать словами. Така кусает губы, собираясь с мыслями.        — Я бы хотел, — и Ямашита правда слышит, как бьется сердце напротив, — хотел бы вот так целовать тебя каждое утро.        И замирает, только смотрит, зная, что точка излома пройдена, размазана, и больше пути назад нет. Тору чувствует, как дрожь чужих пальцев оседает на щеках, захлебывается воздухом, Такиным запахом. Им.        Мори-чан вскакивает, пытаясь выплеснуть это ужасно чешущееся в груди беспокойство.        — Пойду на улицу, — кажется, он переиграл сам себя.        Тору все еще сидит, чувствуя ускользающее от щек тепло. Даже видя, как его любят, он до сих пор где-то в глубине души сомневался. Совсем чуть-чуть: это как маленькая песчинка, которую обычно и не замечаешь — но огромная волна только сейчас смогла ее зацепить и вымыть, унеся к остальному песку.        Когда эта песчинка наконец покидает его тело, Тору вздрагивает, замечая, что Така уже смылся на улицу. В голове бьется только одно — нельзя дать ему уйти. Луиза, подошедшая к столику, оказывается очень вовремя — он с трудом дожидается счета, оплачивает, не глядя, и бежит на улицу.        Прохладный ночной воздух ударяет в грудь, пытается остудить горячую голову. Така оказывается недалеко: стоит, прислонившись к стене. Волосы в каком-то беспорядке, словно он пытался докопаться через них до собственных мыслей.        Тору подходит, оставаясь незамеченным, чуть прикасается к плечу, тут же встречаясь с тревожным взглядом.        — Я такой дурак, — одними губами, и, честно говоря, никто из них не понимает, кому принадлежит фраза.        Ямашита тянет Таку к себе, обнимает, заключая в кольцо из рук. Мышцы под его ладонями напряжены, держат последнюю линию обороны. Така вздрагивает, а потом обмякает, утыкаясь в шею. Тепло между их телами такое живое и нежное, рожденное общим дыханием и биением сердец.        — Ты не сердишься? — определенно, у Мори-чана есть привычка говорить так, чтобы это было на грани слышимости.        — Как я могу на тебя злиться, — Тору запрокидывает голову к небу, — но я и правда на секунду испугался.        Така поднимает на него взгляд, вопросительно выгибая бровь.        — Что ты уйдешь, — Тору вновь смотрит на него, любуется.        Люди идут мимо, совсем не обращая на них внимания; прохладный ветер путается в волосах, накидывая прядки на лицо Тору. Свет ночного города медленно окутывает их, окрашивая в неоновые цвета, пока они стоят и стоят, существуя только друг для друга в эти долгие минуты.        — Пошли обратно, — Тору шепчет это в макушку, оставляя следом невесомое касание губ. — А то вставать и правда рано.        Така нехотя отлипает, зачесывает волосы назад, смотрит немного растерянно. Обратно они идут, держась за руки и сталкиваясь то плечами, то локтями. Это напоминает школьную любовь — такую же сладкую, такую же нежную и совершенно новую. Любили ли они еще кого-то в своей жизни так же искренне и сильно? Или все эти совпадения, случайности вели к тому, что их сердца окажутся связанными так крепко, что внешний мир будет не в силах на это повлиять?        Прямо перед дверьми номеров они останавливаются, не желая расходиться. Тору перебирает чужие пальцы, а потом накрывает их и второй рукой.        — Может, — он опускает взгляд, немного страшась смотреть в глаза напротив, такие цепкие, особенно сейчас, — поспишь сегодня у меня?        В следующую секунду он чувствует, как пальцы вырываются из его рук, но не успевает испугаться — они снова ложатся к нему на щеки.        — Конечно, — Така поднимается на цыпочки, прижимаясь к его губам своими. Карамельные.        Тору втягивает воздух, притягивая парня к себе за талию, сжимая через футболку. Мерещится, что даже свет гаснет вокруг, так важно ему сейчас сосредоточиться на этих мягких губах, теплых, покусанных от нервов. Така чуть приоткрывает рот, и горячий язык проходится по губам. Тору определенно хочется его распробовать, а потом поделиться перченым теплом из своей груди.        На вкус Така как соленая карамель, сладкий и своевольный. Почувствовав ответные движения, он борется за ведущую позицию, прикусывает чужие губы, а пальцами скользит за уши — вырывает тихий стон и довольно улыбается.        Они отрываются друг от друга, глотают воздух, который все равно на вкус как их поцелуй.        — Пошли.        В комнате темно, постель с утра так и осталась незаправленной, поэтому им остается только скинуть с себя одежду — Тору путается в джинсах, когда Така тянет его на себя, и они оба падают в мягкое одеяло. Стоит разобраться в переплетении ног и рук, как Мориучи прижимается всем телом, укладывая голову на грудь Тору — прямо поверх бьющегося сердца.        Мир течет акварелью, мешая свет звезд на небе с глазами Таки, и Ямашита не может удержаться. Он прижимается губами к его лбу, поочередно целует все родинки, оставляет невесомое прикосновение на кончике носа.        Мори-чан ерзает, подтягиваясь на руках выше, а потом его снова переворачивают — Тору замирает, запоминая, как выглядит его вокалист с растрепанными волосами, темнющими глазами и шальной улыбкой. Он и не смел мечтать, что можно просто опуститься и снова целовать-целовать, жарко выдыхая в чужие губы, чувствуя горячие руки на спине.        Тишина номера убаюкивает, и усталость целого дня наваливается на них с новой силой. Тору чуть отстраняется, ложась рядом — Така тут же обвивает его руками и ногами, прямо как коала, и довольно сопит ему в шею.        — Спокойной ночи, — он оставляет целомудренный поцелуй прямо под челюстью уже в полудреме.        Тору только улыбается. Ему пока совсем не хочется спать — он держит Таку в своих руках, размеренно проходится пальцами по его волосам и наконец пополняет свою коллекцию всего-всего о вокалисте.        Удивительно, насколько этот тур изменил краски и звуки его мира. Он улыбается мыслям, уже зная, что последний концерт тоже станет особенным.