О черном коте, кислых леденцах и музыке

Номер встречает его тянущей и темной тишиной, в которой о спокойном сне можно забыть. Воздух оседает липкостью в легких, покрывая всю кожу мурашками. Ямашита недовольно дергает плечами в попытке согреться и сбросить напряжение. На языке чувствуется металл — он слишком сильно прикусил внутреннюю сторону щеки, когда уходил. Почему? В самом деле, что он творит? Тору медленно, как во сне, закрывает дверь до конца и сползает по ней спиной, утыкаясь в ладони. Футболка от этого задирается вверх, трение о лакированное дерево оставляет саднящий след, но ему все равно. Что-то внутри него рвется, как гитарные струны, ломает ребра — и как же хочется забыть, закрыться, отмотать время назад, — когда все было так легко. Но ведь он сам все разрушил? Сам оттолкнул, обидел, даже не объяснив, что вдруг случилось. Какой же он трус. Тору с трудом сглатывает, закидывая голову назад и стукаясь затылком о дверь. Кажется, это становится последней каплей. Из глаз текут слезы, а он с удивлением стирает их ладонями — совсем как маленький ребенок, как-то нелепо и обреченно. Все вокруг кажется нереальным, призрачным — вытянешь руку, а она исчезает. Это пугает, но это привычно. Уже привычно. С губ срывается всхлип, чересчур громкий в этой комнате, и Тору снова кусает щеки изнутри. Из окна на него падает слабый лунный свет, но ночной воздух гонит плотные предгрозовые облака, наползающие на единственный источник света, и комната скоро погружается в полную темноту. Тору чувствует себя слишком одиноко, слишком потерянно. Вся эта путаница в самом себе давит, тянет тугой веревкой его сердце, мешая биться так, как хочется. Наверное, скажи ему лет десять назад, что однажды он будет сидеть на холодном полу гостиничного номера вот так, — не поверил бы. Тору и сам не понял, когда его светлая и безграничная любовь обрела рваные границы — там поселился страх. Непонятная, странная эмоция чувствуется кислотой на кончике языка. В теплоту мыслей о Таке пробираются сомнения, подпитывающие этот страх — а чем он заслужил его рядом? Раз за разом повторяемый вопрос и немое укорение: он не может себе позволить затмить это солнце. Спокойный, собранный лидер, каким он был последние двадцать лет, медленно сдается под этим напором, и Тору только сильнее жмурится, когда слезы начинают жечь глаза. Холодный ночной воздух добирается и до него, врываясь в полуоткрытую створку окна, но грудь сдавливает горячими ободами, и к слезам добавляются хриплые вдохи. Мысли рвутся в бессвязные образы. Слишком много. Его слишком много — и это непозволительно. Очередной вдох дается все труднее, и Тору проходится ногтями по шее в попытке сорвать невидимую веревку. Дышать. Он не может дышать. А вдруг Така после этого дня больше не захочет его видеть? Один вдох. Пожалуйста. Вдруг он уйдет? Просто пропадет из его жизни? Вдох. Решит, что Тору совсем надоел своей неопределенностью? Он не может. Слез больше нет. Только удушающая паника, до крови проходящая по горлу, раздирающая его — чтобы Тору точно больше не вздохнул. Он хрипло пытается вдохнуть, втягивает воздух со свистом, и его ведет — перед глазами все идет темными пятнами, периодически сменяясь абсолютной темнотой. Он это заслужил. Мышцы сводит судорогой, и ногти еще сильнее впиваются в кожу. Тору сжимается, опускает голову, и волосы падают на потный лоб, но ему все равно, лишь бы это скорее закончилось. Он так хочет дышать (он так хочет быть рядом). Он ненавидит быть жадным. Кровь вышла из сердца, пустившись в свободный поток по телу — она стучит где-то около ушей, пульсирует в кончиках пальцев и совсем утекла от ног, замерзших и онемевших. Его трясет мелкой дрожью, руки совсем не слушаются, когда он неосознанно сжимает шею сзади, прямо у волос — а потом резкими движениями оставляет красные полосы, скребет ногтями. Совсем не может дышать. Сознание медленно уплывает, но никакой блаженной темнотой тут и не пахнет — становится страшнее. Так страшно, словно он больше и не вернется из этой темноты. Тору склоняется ниже, буквально складываясь где-то около пола. Руки расслабляются, безвольно падают вниз, когда мозг, перегруженный слишком частым паническим дыханием, отключается. Дверь стукается о его спину неожиданно, полоска света резко мажет по глазам, и Тору сжимается еще сильнее — пытается сжаться, заставить свое тело двигаться сквозь мутную воду, топящую его сознание. Внезапно теплые руки прижимают его к кому-то. Ямашита дергается, пытаясь уйти от прикосновения. — Тише, тише, это я, — голос ласковый, тихий, но Тору его не узнает. Все, что слышит его искореженный паникой мозг, — тише. Ему надо быть тише? Плохо слушающейся рукой он зажимает себе рот в попытке заглушить всхлипы и неровное дыхание. Вторая рука непроизвольно снова тянется к шее, несильно сжимает. — Нет-нет-нет, Тору, стой, пожалуйста, — человек, который сказал ему быть тише, вдруг хватает его за руки, отводя их от лица, и Ямашита внезапно слышит чужое дыхание — вдох и раз-два-три-четыре-выдох — и оно такое громкое, что перекрывает даже стук крови. Он дышит маленькими частыми вдохами, пытаясь подстроиться под внешний ритм, а глаза предательски вдруг начинают закрываться. — Дыши, Тору, пожалуйста, со мной, давай! — Така старается не давить на него слишком сильно, не сжимает, но склоняется близко, специально вдыхая и выдыхая со звуком — ему такое помогало. Мысленно Мориучи ругает себя за неосторожные слова. Только бы он не отключился сейчас… Мышцы, перегруженные судорогами и холодом, не слушаются, Тору хватается за этот единственный источник тепла чересчур крепко, а из глаз наконец снова льются слезы. Его гладят по голове, баюкают, как ребенка, безостановочно шепчут что-то успокоительное. Ему все равно. Ему просто… просто нужно… время? Он не знает, только продолжает цепляться за человека рядом. Ощущение времени смазывается, растворяется в том, как Тору заново учится дышать. Он делает еще пару вдохов, когда они даются легче, и поднимает глаза, моргает, фокусируя зрение. И сразу же его отбрасывает назад, в панику — это Така держал его все это время. И сейчас смотрит на него с такой тревогой, что еще чуть-чуть, и сердце снова собьется с правильного ритма. Тору вскидывается, испуганно оглядываясь вокруг, отползает назад. Руки его почти не слушаются, отчего он заваливается в бок, и Така снова бросается к нему, не давая упасть окончательно. Что он здесь делает? — Боже, Тору, я… я не знаю, как тебе помочь, только, пожалуйста, не бойся меня, — Така частит, снова прижимая его к себе, пытаясь успокоить. Тору прикусывает губу. Что же он наделал… Что Мориучи здесь вообще делает? Почему он пришел? Они молчат, сидя на полу, обнимают друг друга. Така перебирает его волосы, осторожно касается висков, отводит отдельные прядки назад — медленно, уделяя этому особое внимание, открывая чужой взгляд. Тору концентрируется на этих прикосновениях, чувствует каждое касание — и дыхание подчиняется этому неторопливому темпу. Горло саднит — Ямашита вновь может ощущать собственное тело — глаза болят, а все мышцы словно сошли с ума. Он неловко откашливается и приподнимается. — Я когда пришел, тебе совсем плохо было, — Така не смотрит ему в глаза. — Ты не хочешь… — он подбирает слова, — поговорить? Вопрос, заданный шепотом, на грани — чтобы не испугать снова, не оттолкнуть. Тору молчит, собираясь с мыслями. Он совсем не хочет говорить, не хочет делиться этой темнотой внутри себя. Така и так увидел слишком много. — Как ты тут оказался? — его голос звучит хрипло, чуть дрожит. Тору все еще полулежит на коленях у Мориучи, а тот не спешит его отпускать. — Хотел спросить, действительно ли ты не хочешь погулять, — пальцы снова медленно проходятся по волосам, успокаивают. — Ты не отвечал на сообщения, вот я и пришел. А потом услышал… услышал, что тебе плохо. Така замолкает. Он не сказал, как ему было страшно, как он сидел, прижимая Тору к себе. Наверное, это был первый раз в его жизни, когда он пережил паническую атаку у другого человека, а не у себя. И это действительно было ужасно — теперь он понял, почему несколько лет назад все так носились с ним, когда приступы были слишком частыми. — Прости. Это все, на что хватает Тору. Така замирает, удивленно уставившись на него. — Ты… ты не виноват. Все хорошо, все в порядке, такое бывает. — Така приподнимается и тянет его наверх. — Давай мы пойдем на кровать, пожалуйста. Тору понимает, что с ним говорят как с маленьким ребенком, но сил возразить нет. Он встает, морщится от боли в затекших мышцах, но делает пару шагов, опираясь на Такину руку. Тот сажает его на кровать, заботливо накидывая одеяло. — Знаешь, я теперь понял, почему вы все так переживали. Ну… тогда, — Мориучи отходит открыть окно — ночной воздух больше не кажется обжигающе холодным, в нем теперь только обычная свежая прохлада. Возвращаясь, он включает неяркую лампу на столе — теплый свет делает номер по-домашнему уютным — и захватывает бутылку с водой. — Тебе надо воды выпить, — он откручивает крышку, протягивает Ямашите и только после этого замечает, как у того дрожат руки, когда он пытается удержать бутылку. — Давай помогу. Така осторожно забирает воду и подносит горлышко к его губам. Тору пьет медленно, небольшими глотками — и горлу становится чуть легче. Вода прохладная, она смывает остатки жара и проясняет мысли. Тору устало опускает голову на плечо Таки, когда тот убирает бутылку, кидая ее куда-то на кровать. — Я не хотел так уходить… — он не договаривает, чувствуя горячую руку, обнимающую его. Така не знает, что сказать — просто склоняется ближе, утыкается носом в чужую макушку, а потом оставляет легкий поцелуй на волосах. Тору замирает. Солнце, которое он так упорно гонит от себя, боясь погасить, сейчас сидит рядом с ним, весь его свет направлен только на него — и Ямашита снова хочет эгоистично позволить себе нежиться в этом свете. Хотя бы сейчас. — Я боюсь тебя потерять. Боюсь, что ошибусь. Что захочу слишком много. Ты самый близкий мне человек, мой друг, мой вокалист и… самая яркая звезда, — Тору сбивчиво шепчет это нелепое признание, утыкаясь в плечо, и молчит. Через секунду до него доходит, что он сказал. Страх снова затекает в кровь, холодит спину — ну вот зачем? Подрагивающие пальцы лежат на предплечье у Таки, и Тору нестерпимо хочется их сжать, не дать уйти — иначе все рухнет. Но с Мориучи всегда легко говорить — как бы сильны его страхи ни были, слова все равно раз за разом срываются с губ. Может, однажды страх и вовсе исчезнет? Така судорожно вдыхает, а потом со всей силой притягивает Тору к себе, обнимает так крепко, как только может. Он не говорит, но эти слова значат для него намного больше, чем Ямашита может себе представить. — Тору, посмотри на меня, пожалуйста. Я здесь и никуда не уйду. Я рядом уже двадцать лет, пора бы привыкнуть, — Така поднимает его голову обеими ладонями, говорит это, смотря прямо в глаза напротив. Они так близко друг к другу, дышат одним воздухом, видят каждое движение, каждое сомнение и радость, и нет никого ближе для них. Никогда не будет. Така улыбается, снова прижимая Тору к себе, падает с ним на кровать, не разжимая рук. Ямашита, наконец согревшийся, выпутывается из одеяла, и крепкие руки ложатся на чужую спину. Сегодня можно все. Только одну ночь. Он ведь может, правда?.. От Таки пахнет теплом и сладостью, а еще ночным воздухом, и этот запах, так хорошо ему подходящий, заполняет израненные легкие, действуя как самое правильное успокоительное. Они так и засыпают вместе, не расцепляя рук, позволив утру решить все за них. Тяжелый знойный день остается позади, и лишь за секунду до того, как полностью провалиться в сон, Тору снова одолевают сомнения — а вдруг утром, при свете дня все изменится? — но Така, словно прочитав чужие мысли, обнимает его, укладываясь на груди. Еще пару минут он довольно сопит, уткнувшись носом куда-то рядом с сердцем, а потом они оба наконец проваливаются в сон. Ему снится морское побережье, тихое шуршание волн и переливы воды — никаких кошмаров. Когда первые солнечные лучи будят Тору спустя несколько часов, первое, что он ощущает, — безграничное спокойствие, словно и не было этой страшной ночи. Он опускает глаза, любуясь парнем, все так же лежащим у него на груди. Солнце ползет по волосам Таки, тот забавно морщится, когда оно попадает на глаза, но все равно не просыпается. От этого вида захватывает дыхание, и счастливая улыбка трогает губы. Тору понятия не имеет, сколько сейчас времени и где его телефон, но и пошевелиться не может, чтобы не разбудить, не разрушить момент. Поэтому он просто лежит, смотрит — запоминает — когда еще выдастся такая возможность? Сейчас он может себе позволить крепко обнимать спящего Таку, почти невесомо выводя пальцем незамысловатые узоры у него на плече. Когда солнце окончательно заливает номер, где-то около двери звенит будильник — Тору всегда предусмотрительно ставит их заранее, чтобы, даже если уснет случайно, все равно не проспать. Така недовольно открывает глаза, явно не особо выспавшийся, а потом улыбается — такой спокойный, разморенный, что Тору нестерпимо хочет его поцеловать. Это было бы идеально. — Доброе утро, — голос у Ямашиты хриплый, взгляд скачет по лицу напротив. Така приподнимается на руках — как кот — жмурится и вдруг наклоняется близко-близко, так, что их дыхания на секунду смешиваются, и прижимается к чужим губам. Тору замирает. Свет вокруг разом становится ярче, а все ощущения выкручивают на полную мощность — он чувствует сухость такиных губ после сна и в то же время их безумную мягкость. Ямашита не двигается, не разжимает рук на чужой талии, так и лежащих там с ночи, — просто не знает, как реагировать на сбывшуюся мечту. Время размазалось, смыло свои границы. Така вдруг резко открывает глаза, понимая, что сделал, и Тору видит там все. Он отпрыгивает на другую сторону кровати, испуганно смотрит на Тору, не зная, что сказать. Он сделал это так естественно, словно это было их обыденностью. И это так сбивает с толку, буквально коротит мозг. — Тору… я! Это… прости, — Така сглатывает, несет какую-то несвязную чушь, постепенно отводя взгляд и все больше проваливаясь в панику. А Ямашита молчит — секунду, две — вечность. Прижимает пальцы к губам, хранящим чужой вкус. А потом срывается вперед, обхватывая Таку в крепкие объятия — он просто не в силах его отпустить сейчас. Мориучи замирает, даже не дышит, а потом как-то разом обмякает в чужих руках, утыкается носом в шею и все же обнимает в ответ. Внезапный стук в дверь заставляет обоих вздрогнуть. — Тору, Така у тебя? Нам выходить через час, не проспите! — голос Рёты, явно отлично выспавшегося, безжалостно разрывает волшебство этого утра. Они неловко смотрят друг на друга, а потом Така вдруг вскакивает, бормоча что-то про душ и вещи. Он выскакивает за дверь с космической скоростью, тут же натыкаясь на Рёту, и утаскивает его подальше. Только когда они отходят на пару номеров в сторону, Така останавливается и выдыхает. — И что это ты такой встрепанный и запыхавшийся? — Рёта оглядывает вокалиста, и хитрая ухмылка против воли расползается на его губах. — Только не говори… — Нет! Молчи! Молю! — Така краснеет, шикает на Кохаму, но тот только смеется в ответ и треплет его по волосам, успокаивая, что только шутит. Шутник, блин, нашелся! А потом начинается привычная рутина сборов, в которую надо успеть все и даже больше. Така погружается в нее с головой. Мастерски делает все, чтобы пересекаться с Тору как можно меньше — раньше всех убегает к автобусу, забивается рядом с Рётой — уж лучше пусть тот подкалывает — а на стоянках делает вид, что крепко спит. Ему немного стыдно, но заставить себя посмотреть Тору в глаза и объяснить то, что сделал, — страшнее. Тору понимает — ему тоже требуется время все осмыслить — и примерно двести раз прокрутить в голове утро. То, как естественно Така его поцеловал, сбивает с толку, и сердце трепещет, нашептывая: а может, надо было ответить? Сантьяго встречает их все таким же горячим солнцем, запахом дороги и желанием упасть в кровать. Впереди почти два дня выходных — целая вечность по сравнению с ничтожно маленьким перерывом между концертами в Монтеррее и Мехико. Только они успевают закинуть все вещи в отель, как Томо находит бассейн — то, что нужно в такую жару, — и тащит их туда, вооружившись полотенцем, как флагом. Рёта идет следом, разминая затекшие мышцы, крутит головой. Он настроен хорошо поплавать, а потом с чистой совестью уснуть на лежаке до самого вечера. Така, едва они доходят, с разбегу прыгает в прохладную воду, проплывает под ней к дальнему концу, и Тору завороженно смотрит, как тот выныривает, отфыркивается и убирает волосы с лица. Водные блики отражаются у Таки на коже, играясь и собираясь в узоры — совсем невозможно отвести взгляд. Тору трясет головой, сбрасывая это приятное наваждение, и прыгает следом — с Томоей они устраивают заплыв на скорость, брызгаются водой. Но плотная стена, которая выстроилась между лидером и Такой, не остается незамеченной. К вечеру второго дня у Рёты заканчивается терпение — после сотой глупой отговорки Таки, чтобы не идти на совместный ужин. — Вы что, поссориться успели? — он останавливается, упираясь руками в бока и не давая Таке сбежать обратно в номер. Они стоят на балконе, легкий ветер треплет волосы, но Таку все равно прошибает жаром. — Да нет, — он немного тушуется, не зная, надо ли объяснять все, что произошло между ними. — Просто… Рёта выжидательно смотрит с твердым намерением узнать, что происходит, и Мориучи раздраженно ведет плечами. — Понимаешь, — Така лбом утыкается в руки, сложенные на перилах, — я его поцеловал. И сбежал. Удивленный вздох Кохамы смущает еще сильнее. — Но это было случайно! — Така поднимает на него взгляд. — Совсем не знаю, как на него смотреть теперь… Теплая ладонь ложится между лопаток — Рёта поддерживает его без слов. — Ну, — Рёта усмехается. — Я ожидал этого. Но что это за новая стратегия — поцеловать, а потом убегать? — Да не знаю! — Така снова отворачивается, смотря на огни города. — Я… испугался, окей? — А чего ты хочешь от него? — Рёта вмиг становится серьезнее. Така молчит, думая. Сложно сказать, чего конкретно он хочет — потому что хочется Тору целиком и полностью. — Просто поговори с ним, Мори-чан, — в ответ Така только неуверенно кивает. — А теперь пошли, Томо там без нас точно все съест. Така все еще не хочет куда-то идти, но Рёта неумолимо тянет его за собой, и, когда они заходят в кафе, ему все же приходится встретиться взглядами с Тору. Ему тепло улыбаются в ответ, и мелкий узелок внутри чуть ослабляется. Вечер проходит спокойно — в неторопливой беседе. Така даже не подпрыгивает, когда Тору случайно задевает его ногой под столом. И не отводит свою ногу. Этот небольшой контакт — кожа к коже — чувствуется очень интимно, и щеки заливает краской. Оба с трепетом ждут сцену завтра — там совсем не получится бегать друг от друга. Оставшееся время пролетает незаметно, и Така обнаруживает, что они вот-вот начинают — он поправляет ушные мониторы и вдыхает воздух, чуть пахнущий электричеством. Как и в Мехико, толпа встречает их бурными криками, и Тору снова улыбается, отдаваясь своей стихии. Гитара привычно висит на плече, он украдкой кидает взгляд на Таку и только после этого окончательно расслабляется. Сцена переливается яркими прожекторами, освещает толпу, которая, кажется, только входит во вкус. Концерт набирает обороты, они играют трек за треком в этом плавящемся горячем воздухе, но мысли Тору далеко — он ловит себя на том, что ищет взгляд Таки в проигрышах между песнями, засматривается на него и вслушивается в голос. Все внутри перемешалось, сплелось в один большой водоворот — предвкушение и нетерпение, странное спокойствие. Така разгорячен, все время где-то на краю и даже дотягивает до первых рядов, хаотично касается чужих протянутых рук и улыбается-улыбается-улыбается. Сегодня в нем что-то поменялось, и он светится особо ярко. Ближе к середине толпа затихает, когда Така по-свойски усаживается на край сцены и поудобнее перехватывает микрофон. Он всматривается в зал, замечая лица — счастливые, разгоряченные. Прямо перед ним стоит девушка в мерче группы, а в ее руках плакат — но он не успевает разглядеть, что там написано, когда его взгляд скользит дальше. В конце он останавливается, смотрит куда-то поверх голов — на всех и ни на кого одновременно. — Всякий раз, когда предстоят большие перемены, неизбежно следует боль, — он начинает тихо. Люди замирают, вслушиваясь. Мориучи подбирает слова, прикрывает глаза. Тору видит, как зал дышит вместе с ним. Как кто-то тоже закрывает глаза, отдаваясь словам и звукам, как сотни взглядов устремлены на Таку. — А иногда боль может быть настолько чрезмерной, что становится непосильной. Вы можете не справиться с ней или захотеть убежать от неё. Именно это сейчас и происходит в этом мире, — Тору замирает, сглатывая. Он слушает Таку, не пропускает ни капли его голоса, и ему кажется, что тот обращается прямо к нему. Така смотрит в толпу, снова делает паузу, а потом словно случайно разворачивается к Тору, выбивая из того весь дух, когда они встречаются взглядами. — Если есть люди, которые страдают, думают о том, чтобы сдаться или даже теряют желание жить, я хочу остановить их и помочь им. Мы, конечно, не можем положить конец этому тяжелому времени, но я верю, что мы можем спасти и поддержать тех, кто погружен в печаль и страдания. Зал взрывается овациями — многие стоят в обнимку, кто-то плачет, а кто-то преисполнен решимости. Мориучи обводит толпу взглядом, но снова возвращается к Тору и чуть заметно кивает. Ямашита не слышит ни криков, ни хлопков — в голове все звучат слова вокалиста, — и он стоит в оцепенении. Пальцы крепче сжимаются на гитарном грифе — до побелевших костяшек. Рёта, стоящий на другом конце сцены, переглядывается с Томоей, а тот закатывает глаза на секунду, а потом смеется. Кохама усмехается в ответ. Они синхронно думают, что наконец-то хоть куда-то эти двое сдвинулись. Така легко запрыгивает обратно на сцену, готовый петь дальше, пусть зал еще гудит после его слов. В его теле столько энергии, что дыхание чуть сбивается. Он кивает Тору — тот берет первые аккорды The pilot <3. Где-то в глубине души он знает, насколько текст этого трека личный для их вокалиста и каждый раз он исполняет его, вкладывая все те чувства, которые сложно передать просто словами. Сегодня что-то меняется — Тору замечает это не сразу, поглощенный чужим взглядом. — I’m going home, — вдруг Ямашита понимает, что он и правда все время смотрит в глаза Мориучи, который снова улыбается ему под одобрительные крики, долетающие до сцены. Тору проводит пальцами по струнам, выбивая мелодию, но все это так не важно, когда Така падает на колени, не отрывая от него своих глаз. Мир, огромный, шумный, наполненный запахом музыки, остроты и быстрых разноцветных вспышек, сужается в одну секунду до человека перед ним. — This is my home, — и их сердца пропускают удар в одно и то же мгновение на этой измененной строке. Така закрывает глаза, взволнованно дыша, окунается в проигрыш. Тору играет свое самое красивое соло, на которое способен. Медленное, тягучее — и в то же время с остротой и откровенностью. Гитара живет в его руках иначе, подчиняясь совершенно другим законам, нежели обычной физике. Он все так же свято уверен, что ничего лучше музыки не расскажет, не ответит. Он перебирает струны — а под пальцами чужая кожа в то утро, фантомное ощущение тепла. Пальцы сжимают гриф гитары, растягивая последнюю ноту, и только после этого Тору позволяет себе посмотреть на Мориучи и убедиться, что тот слышал. — Я слышу каждого в этом зале сегодня вечером! — пара секунд передышки, и Така снова в строю, но цепкие глаза раз за разом возвращаются к Тору. Болтая с толпой, он успевает отойти за водой, сделать пару глотков. — Вы готовы к финалу? — толпа на это снова взрывается криками. Он поворачивается к Тору, хитро улыбаясь. — Тогда поехали! +Matter — личное уже для Тору. Он не сводит взгляд с Таки, который подходит все ближе к нему. Сердце заходится в ритме куда более быстром, чем сама песня, он облизывает пересохшие губы, ловя, как вокалист замечает это. — Battles to be won, — со стороны кажется, что Така указывает в сторону гитариста, и толпа, раззадоренная их сегодняшними взаимодействиями, шумит только сильнее — но Тору видит руку, протянутую ему, открытую и приглашающую. Честно говоря, он совсем не вспомнит потом, как они доиграли этот концерт. Жар струится по позвоночнику, стоит только отзвучать последним аккордам — Така подходит ближе, превращая приглашение в теплое прикосновение. Он тянет его к центру сцены, к Рёте и Томо, но все, о чем сейчас может думать Ямашита, — горячие пальцы, сжимающие его собственные. Все вчетвером они кланяются, и Така до последнего не отпускает его руки. Тяжелый комок, сидящий внутри, окончательно сдается под натиском персонального солнца. — Спасибо, — Тору шепчет это где-то в перерывах в пространство между ними, но Така все равно слышит. Останавливается, поворачивается к нему и смотрит на него своими невозможными глазами. Все, на что Тору способен, — потянуть его ближе и обнять, утыкаясь в чужие волосы, оставляя на них поцелуй. Обо всем он подумает потом. Они подумают.