Там, где кончается долг

Ноябрь растворился в хмурых сеульских дождях и последних листьях, уступив место холодному, прозрачному воздуху декабря. Отдых в Италии, тот шумный, солнечный калейдоскоп впечатлений, остался далеко позади, превратившись в альбом ярких, слегка размытых воспоминаний. Подготовка к переезду, которая поначалу казалась гигантским, необъятным проектом, к декабрю была завершена. Они не стали дожидаться новогодней суеты и перенесли все сроки, перебравшись в Лондон раньше намеченного, в тот период, когда город только начинал наряжаться в рождественские огни, но ещё не захлебнулся предпраздничной лихорадкой. Их новый дом стал чистым листом. Они заполняли его вместе, медленно, вдумчиво, как бы заново узнавая вкусы друг друга. Хисын настаивал на функциональности и качестве материалов, Джеюн на свете, воздухе и уюте. В итоге получился удивительный симбиоз. Было решено выделить два кабинета. Один, посветлее, с полками, быстро заполнившимися книгами по экономике, искусству и архитектуре, стал кабинетом Джеюна. Здесь он мог учиться, готовиться к будущим университетским курсам, которые планировал начать весной, или просто читать, глядя на проплывающие по реке баржи. Второй кабинет с огромным столом, несколькими мониторами и звукоизолирующими панелями, стал неприкосновенной территорией Хисына. Здесь он проводил долгие часы, управляя делами семьи Ли и координируя перенос офиса из Сеула, его голос во время онлайн-совещаний звучал из-за закрытой двери до позднего вечера. Сердцем же апартаментов стала большая, светлая гостиная-столовая с панорамными окнами. Днём здесь лился тусклый зимний свет, а по вечерам зажигались торшеры, отбрасывающие тёплые круги на диваны с глубокими сиденьями и на длинный обеденный стол из тёмного дуба. Именно за этим столом они теперь встречались каждый вечер. И были две спальни. После возвращения с отдыха, когда необходимость делить кровать отпала, они снова разъехались по своим комнатам. Не было больше необходимости делить кровать из-за болезни или тесноты гостеприимного дома. У каждого теперь было своё личное пространство, свой уголок для отступления. Логика и приличия диктовали это решение. И всё же, первые ночи в своей большой, идеально обставленной, но пустынной кровати, Джеюн понимал, что ему не хватает тяжести на груди, тёплого дыхания на шее и крепких рук, державших его во сне. Он стыдился этой слабости, считая её ребячеством, но тоска была физической. Он никому не говорил об этом, тем более Хисыну. За эти недели, прошедшие с момента отдыха на яхте и в тесной сицилийской спальне, многое случилось. Многое поменялось. Если оглянуться назад, на тех двух чужих друг другу людей, молча сидевших за одним столом в доме Ли и сравнить с теми, кто теперь делил одну жизнь в туманном Лондоне, разница была колоссальной, почти невероятной. Самое главное, что они сумели найти не просто общий язык, а общее пространство, эмоциональное, физическое, бытовое. Между ними теперь стояли не стены молчания, а тихие мосты понимания. Основанием этих мостов были уважение глубокое и взаимное, и забота, которая из обязанности превратилась в естественное проявление. А сверху, словно ажурные перила, легла та самая симпатия, которая начала прорастать на Капри и окрепла в тесной кровати в Палермо. Остальное вынужденный брак, трагедия, долг, первоначальная стена непонимания всё это теперь казалось пройденным, хоть и болезненным, этапом. Почвой, на которой, как ни парадоксально, проросло то, что у них было сейчас. И этот Новый год, первый в их новой жизни, они решили встретить так, как и обсуждали тогда, в полумраке каюты под шум моря, только вдвоём. Никаких грандиозных балов, многолюдных вечеринок с друзьями или даже скромного семейного ужина с Минхёном и Сандрой, которые звонили с предложением приехать в Милан. Только они, тишина их лондонских апартаментов и вид на Темзу, украшенную гирляндами огней.  Джеюн ждал этого момента с нетерпением. Не столько из-за самого праздника, сколько из-за того, что хотел сделать. К этой ночи он подготовил кое-что важное, подарок, который вынашивал в мыслях уже несколько недель. Нечто, над чем он размышлял неделями, что заказал у мастера и теперь ждал с замиранием сердца, представляя лицо Хисына. Подарок нужно было забрать от ювелира. Мастер работал в тихой, неприметной мастерской в районе Хаттон-Гарден. Джеюн мог легко заказать доставку или отправить за коробочкой кого-то из персонала. Но это показалось ему неправильным. Слишком безлично. Этот подарок был частью тайны, частью предвкушения, и сам процесс его получения должен был стать маленьким ритуалом. К тому же, ему отчаянно хотелось выйти. Декабрь в Лондоне был серым и влажным, они много времени проводили внутри, обживая пространство. Свежий, колючий воздух, праздничная суета на улицах всё это манило. И был ещё один пункт в его плане: заехать в ту самую крошечную, ничем не примечательную снаружи кофейню недалеко от их дома. Это место они открыли для себя случайно, в один из первых промозглых лондонских дней. Там готовили идеальные круассаны с миндальным кремом, которые обожал Хисын, и кофе, который они оба признали лучшим в округе. Это был бы маленький, дополнительный штрих к вечеру. Вскоре он уже сидел на заднем сиденье тёмного седана. За рулём был их личный водитель, мистер Эванс с безупречной репутацией, которого лично подбирал Ли Джунхо. Весь персонал в доме прошёл через строжайшую проверку, о чём Хисын говорил с ним откровенно ещё на этапе переезда. Безопасность была тщательно продумана.  Мастерская оказалось именно таким, как он его предоставлял, неприметная дверь с латунной табличкой, никаких витрин. Мастер поздоровался с Джеюном и принёс небольшую, бархатную коробочку тёмно-синего цвета и открыл её. Работа, как и ожидалось, оказалась идеальной. Мастер блестяще справился с задачей, воплотив в драгоценном материале ту идею, ту комбинацию смыслов и эстетики, которую описал ему Джеюн. Оставалось только дождаться новогодней ночи. Всего неделя. Семь дней, которые он планировал заполнить приятной подготовкой: купить хорошее вино, может, даже попробовать что-нибудь приготовить самому с большой долей вероятности, что придётся звать на помощь повара, настроить музыку, выбрать фильм для вечера. Простая, совершенная картина. Он сидел в машине, держа на коленях бархатный футляр, и смотрел в окно на проплывающие мимо празднично украшенные витрины. Где-то в стороне от маршрута была та самая кофейня, он уже предвкушал аромат свежей выпечки и свежеобжаренных зёрен. Но похоже, что даже самым тщательно выстроенным планам суждено было сорваться. И не в лучшую сторону. Машина, которая до этого двигалась плавно и без помех, вдруг резко, с визгом тормозов, свернула с привычного маршрута на узкую, почти пустынную боковую улицу, где праздничных огней уже не было видно.

***

Хисын сидел в своём новом кабинете на одном из верхних этажей стеклянного гиганта в Сити. Вид из панорамных окон был впечатляющим геометрия лондонских крыш, серая лента Темзы, но он его не замечал. Работа в этот предпраздничный день шла на удивление гладко, все дела были либо завершены, либо делегированы. Он с нетерпением ждал окончания рабочего дня, чтобы уехать в тот светлый, тёплый дом на набережной, где его ждал Джеюн. Ужин, тихий разговор, и… да, в его планах твёрдо стояло намерение сегодня же положить конец этой абсурдной игре в раздельные спальни. Эти недели в Лондоне были немым, ежедневным мучением. Привыкнув за время отпуска к его теплу, к его весу на своей груди, к запаху его волос на подушке, Хисын каждую ночь оказывался в холодной, слишком просторной кровати. Он больше не хотел терпеть и собирался сегодня всё обсудить. Мысль об этом казалась сегодня не просто возможной, а единственно верной. Он уже представлял, как Джеюн, возможно, смутится. Как они снова окажутся рядом, и эта бессмысленная дистанция исчезнет навсегда. Эти мысли были резко вырваны из его сознания. Дверь в его кабинет распахнулась с такой силой, что она ударилась об ограничитель. Ворвался его личный ассистент, Ким. Мужчина всегда был спокоен, но сейчас его лицо было бледным, глаза широко распахнуты от шока, дыхание сбившимся. Он даже не постучался. Хисын поднял голову, и первым чувством было не раздражение, а мгновенная тревога. Такое нарушение протокола могло означать только катастрофу. — Господин, — голос ассистента сорвался, был резким и непривычно громким в тишине кабинета. — Нападение на господина Джеюна. Он был в машине с водителем. Их намеренно вытеснили с маршрута, устроили ДТП. Слова не просто долетели до слуха — они ударили, как физическая пощечина, выбив воздух из легких. Вселенная сузилась до точки. Работа, планы, офис всё обратилось в серую, беззвучную муть. В голове, гулкой и пустой, застряло только одно имя, одна мысль, один образ. Джеюн. — Жив? Цел? Где он? — собственный голос прозвучал хрипло, чужим. Вопросы вылетали автоматически, пока его разум отчаянно пытался обработать информацию, отсекая всё лишнее. — Подробностей мало. Сигнал с тревожной кнопки в машине. Местоположение определено. Наши люди выехали. Полиция оповещена, — Ассистент выдавал информацию отрывисто, уже взяв себя в руки, но напряжение не спадало. — Водитель ранен, степень тяжести неизвестна. О господине информации пока нет. Эти слова были хуже любого подтверждения худшего. Они оставляли пространство для самого чёрного, самого невыносимого ужаса. Хисын уже не слышал. Он мчался к выходу, его пальцы с такой силой впились в косяк двери, что побелели суставы. Ким был у него на пятках, одновременно дозваниваясь кому-то и отдавая короткие распоряжения по связи службе безопасности Ли. Лифт спускался мучительно медленно. Каждая секунда в этой зеркальной капсуле была пыткой. В подземном гараже Ким, не спрашивая взял ключи.  — Я повезу. Вы сейчас не в состоянии.  Машина вырвалась на улицу, втискиваясь в поток вечернего движения с рычанием мотора. Хисын сидел на пассажирском сиденье, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Он смотрел в лобовое стекло, но не видел ничего, кроме внутренней киноленты кошмаров: разбитое стекло, кровь, бледное, безжизненное лицо Джеюна… Он тряхнул головой, пытаясь отогнать образы. Внутри бушевала одна, невыносимая мольба, обращённая ко всем силам вселенной, в которые он никогда по-настоящему не верил. Лишь бы застать его живым. Ким лихо лавировал между такси и автобусов. Они добрались до места происшествия за немыслимо короткие, но одновременно бесконечные минуты. Это был спальный район, всего в нескольких поворотах от их дома. Значит, Джеюн возвращался откуда-то домой. Картина, открывшаяся им, была пугающей. Их тёмный седан, который он видел ещё утром, теперь представлял собой груду искорёженного металла. Он с размаху врезался в невысокое кирпичное ограждение какого-то склада. Передняя часть была смята, словно бумажный стаканчик, лобовое стекло паутиной трещин. К счастью, ни дыма, ни языков пламени только резкий запах бензина, горячего металла и разлитой технической жидкости, едкий и тошнотворный. Полицейские уже были на месте. Двое из них выламывали покореженную дверь со стороны пассажира. Хисын выпрыгнул из машины и бросился вперёд, его сердце колотилось так, что заглушало все остальные звуки. Полицейский, осторожно вытаскивал из искорёженного салона фигуру в тёмном пальто. Это был Джеюн. Он был на ногах, но передвигался тяжело, опираясь на них, его ноги подгибались. Голова была опущена, тёмные волосы слиплись от крови на виске. Рядом вытаскивали водителя. Ему досталось куда больше он сидел за рулём и принял основной удар. Его лицо было в крови, одна рука неестественно вывернута, движения были затруднены. Но и он, к немыслимому облегчению, был жив и в сознании, хотя его дыхание было прерывистым и хриплым. Хисын бросился вперёд, не видя ничего, кроме этой хрупкой, пошатывающейся фигуры. Он буквально вырвал Джеюна из рук ошеломлённого полицейского, подхватив его под руки, почти взяв на себя весь его вес. — Джеюн-а. Я здесь, я тут, — вырвалось у него хриплым шёпотом прямо в волосы Джеюна, больше для себя, чем для него. Джеюн был в сознании и даже приоткрыл глаза. Взгляд был мутным, не сфокусированным, полным боли и шока. Он узнал Хисына, но он не смог ничего сказать. На его лице, рядом с глазом, расцветал синяк, тонкая царапина пересекала скулу. На лбу зияла глубокая, сочащаяся кровью ссадина, на тыльной стороне левой руки проступали синяки и рваные ранки от осколков стекла. Он выглядел потерянным.  Полиция уже работала по протоколу, пытаясь установить обстоятельства. Свидетелей, способных дать внятные показания, не нашлось. Машины, устроившей подставу, и след простыл. Это было спланированное нападение. Сейчас все силы были брошены на её поиски. С воем сирен подъехала скорая помощь. Парамедики в ярко-жёлтых жилетах выпрыгнули и быстро усадили Джеюна на носилки и начали первичный осмотр, накладывая повязку на лоб. Вторую группу направили к водителю. Эвансу потребовалось больше внимания подозрение на перелом ключицы и сотрясение мозга.  — Я еду с ним, — заявил Хисын парамедику, что возражать не посмели. Он забрался в салон скорой следом за носилками Джеюна, его пальцы нашли и сжали холодную руку юноши. Перед тем как двери захлопнулись, он встретился взглядом с Кимом, который стоял в стороне, разговаривая по телефону. — Предупреди отца. — коротко бросил Хисын. Ким кивнул. Задача была ясна оповестить Ли Джунхо в Сеуле, который, несмотря на расстояние, должен был узнать об этом первым, и координировать действия их службы безопасности на месте, помогая полиции. Двери скорой помощи закрылись, и машина, мигая синим, рванула в сторону ближайшей больницы.  В больнице Джеюна и водителя сразу госпитализировали. Сначала краткое пребывание в отделении экстренной помощи, где над Джеюном склонились врачи, накладывая аккуратные швы на рану на лбу, обрабатывая и перевязывая ссадины, делая рентген и МРТ, чтобы исключить внутренние повреждения и сотрясение мозга. Водителя, Эванса, состояние которого было серьёзнее, отправили прямо в операционную, у него были подозрения на переломы и внутреннее кровотечение. После всех процедур Джеюна перевели в отдельную палату с приглушённым светом и монотонным пиканьем монитора, отслеживающего его жизненные показатели. К этому времени за окном уже давно сгустилась глубокая декабрьская ночь, чёрная и беззвёздная. Хисын не отходил от кровати. Он сидел на жёстком пластиковом стуле, его рука лежала поверх одеяла, обхватывая кисть спящего Джеюна. Сон был тяжёлым, медикаментозным, но хотя бы мирным. Позже, почти бесшумно, в палату вошёл Ким. — Господина Ли я проинформировал лично.  Он потребовал ежечасных отчётов. Высылает дополнительную группу безопасности. Я также говорил с ведущим следователем и инспекторами на месте. — Ким сделал паузу, оценивая состояние Хисына, прежде чем продолжить. — Их предварительное заключение нападение было спланированным и целенаправленным. Следы на пассажирской двери машины… они явно пытались именно ударить, вытеснить, столкнуть с дороги. Целью был именно салон, где сидел господин Джеюн. Машину нападавших ищут, но район был выбран неслучайно, там нет камер наблюдения. Это часть плана. Хисын слушал, не отводя глаз от бледного лица Джеюна. Откуда ехал Джеюн? И, что важнее, почему напали только сейчас? Логика подсказывала одно: за ними следили. Враги выжидали момента, когда Джеюн покинет максимально защищённую зону их дом с круглосуточной охраной. Они ждали, пока он выйдет «в поле». И дождались. Но тогда возникал другой, ещё более тревожный вопрос. Почему не раньше? Почему не во время их средиземноморского отпуска? Тогда они были куда более уязвимы: яхта, пусть и роскошная, не была крепостью; открытые прогулки по незнакомым городам, скопления людей… Это был идеальный полигон. И при этом ничего. Ни одной подозрительной тени, ни одного тревожного звонка от службы безопасности, которая, безусловно, дежурила на заднем плане. Ничего, что могло бы намекнуть на открытую угрозу. Значит, либо угроза была настолько глубоко законспирирована, что прошла мимо всех их радаров, что было маловероятно, учитывая ресурсы семьи Ли, либо… что-то изменилось. Что-то произошло после их возвращения, что сделало Джеюна мишенью сейчас. Или, что ещё хуже, кто-то просто выжидал, когда он окончательно «войдёт во вкус» новой, относительно свободной жизни в Лондоне, расслабится, начнёт передвигаться с меньшей осторожностью. Вопросов было больше, чем ответов. Но одно он знал точно эта атака не была случайностью. Ближе к рассвету, когда за окном ночная тьма начала разбавляться холодной, свинцовой мутью, Джеюн пришёл в себя. Его сознание всплывало из глубин медикаментозного сна медленно, словно сквозь толщу воды. Первое, что он ощутил, это тупую, пульсирующую головную боль и лёгкую тошноту. Затем тепло. Тепло и твёрдость руки, сжимающей его пальцы. Он открыл глаза и встретился взглядом с Хисыном. Тот сидел на том же стуле, в той же одежде, что и вечером. Его лицо было бледным от усталости, под глазами залегли тёмные тени. Хисын никуда не уходил. Ким пытался его уговорить отправиться домой, хоть на пару часов, чтобы переодеться, отдохнуть, но всегда получал отказ. Для Хисына сейчас не существовало ничего, кроме этой палаты и человека в этой кровати. Вскоре в палату вошли врачи и медсестры для утреннего обхода. Они осмотрели Джеюна, проверили реакцию зрачков, заменили повязку на лбу, убедились, что сотрясение, к счастью, оказалось лёгким и задали несколько простых вопросов, что бы убедиться, что сознание ясное и нет признаков серьёзного сотрясения. Медсестра помогла ему приподняться, подложив подушки, так что он оказался в полусидячем положении. Поставили пару уколов обезболивающего и что-то для снятия воспаления. Затем, оставив их наедине, медицинский персонал удалился. Тишина палаты, нарушаемая лишь тихим пиканьем аппаратуры, сгустилась. Джеюн осторожно, преодолевая скованность в мышцах, приподнялся чуть выше. И тогда Хисын не выдержал. Он встал, наклонился и обнял его. Осторожно, но с такой силой, будто пытался вобрать его в себя, убедиться на ощупь, что он цел, что он здесь. Это объятие было немой исповедью, выдохом ужаса, копившегося все эти часы. Облегчение, хлынувшее в него, было настолько всепоглощающим, что на мгновение перехватило дыхание. Джеюн может двигаться. У него нет переломов, нет внутренних повреждений. Он жив. Это было главное. Единственное важное. Джеюн ответил на объятие. Он обвил руками спину Хисына и уткнулся лицом в его плечо, в знакомую ткань рубашки, которая теперь пахла больницей и холодом. — Я… поехал забрать кое-что, — начал он тихо, голос его был хрипловатым. — Потом хотел заехать в ту кофейню за круассанами. Мы возвращались домой. И вдруг… эта машина. Я даже не понял, что произошло. Она просто вынырнула и ударила нас. Я думал может, пьяный водитель. Или просто авария… Его слова, такие наивные полной надежды на случайность, сжали сердце Хисына ещё сильнее. Он медленно отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза. Теперь, когда худшее позади и Джеюн был в относительной безопасности, пришло время правды. Ему нужно было понимание. Осторожность. — Джеюн. Это не было случайностью. На вас напали. Целенаправленно. Их цель была столкнуть вашу машину, ударить именно с твоей стороны. — Он видел, как в глазах Джеюна отразилось сначала непонимание, затем страх, а потом — медленное, ужасающее осознание. — Тебе нужно понять. Опасность… она гораздо ближе, чем мы думали. Игнорировать её теперь нельзя. Хисын взял его руку снова, сжал её в своей, передавая не только тепло, но и твёрдую уверенность. — Я обещаю тебе. Я защищу тебя. Мы найдём тех, кто это сделал. Каждого. И я почти уверен, кто стоит за этим. Те же, кто отнял у тебя семью. Они не остановились. Теперь их цель — ты. Последний Шим. И они только что объявили, что игра не окончена. Джеюн, переварив тяжесть услышанного, после минутного молчания перевёл взгляд с лица Хисына куда-то в пространство, а затем снова на него. В его глазах, помимо страха и осознания опасности, появилась ещё и тревога. — А водитель?… — спросил он тихо. — Он был за рулём. Ему наверняка досталось больше. Он… в порядке? — Даже сейчас, будучи сам на грани шока и боли, Джеюн думал о другом. — Ему действительно досталось больше, — подтвердил Хисын. — У него переломы, внутренние ушибы. Его сразу отвезли в операционную. Сейчас операция позади, он в соседней палате, под наблюдением, и тоже приходит в себя. Он боец. Выкарабкается. Мы полностью покроем всё лечение. И не только. Ему будет предоставлен оплачиваемый отпуск столько, сколько потребуется для полного восстановления. Он наш человек. Работает у отца много лет, мы доверяли ему. И его преданность сегодня… она того стоит. Джеюн кивнул, видимо, немного успокоившись на этот счёт. Он посмотрел на белые стены, на капельницу, на мониторы. — Я хочу домой. Не хочу оставаться здесь. Один. Это «один» пронзило Хисына острее любой иглы. Он снова взял его руку. — Я обещаю, мы уедем отсюда. Сегодня же. Я поговорю с врачами, договорюсь о выписке. Мы заберём тебя домой, и там будет наш семейный врач, и всё необходимое для лечения. Но… сейчас, до вечера, тебе нужно остаться здесь. Под присмотром, чтобы врачи убедились, что нет отложенных последствий шока. Это важно. — Он видел, как в глазах Джеюна мелькнуло разочарование, но и понимание. — А я буду рядом. Никуда не уйду. Чтобы подкрепить слова действием, он поднял руку и осторожно, почти с благоговением, провёл ладонью по щеке Джеюна, избегая повязки на лбу. Прикосновение было успокаивающим, повторяющимся, гипнотическим движением большого пальца по скуле. Джеюн закрыл глаза, поддался этому ласковому жесту. Всё напряжение, весь испуг, казалось, на секунду вытекли из него. Он наклонил голову, прижимаясь щекой к его ладони, а затем медленно, ища опоры, переместился ближе, пока его лоб не упёрся в плечо Хисына. Ему не просто было нужно присутствие. Ему была нужна его близость. Его тепло. Его объятия, которые за последние месяцы стали синонимом защиты и покоя. Хисын тут же ответил на этот беззвучный зов. Он обнял его свободной рукой, притягивая к себе, позволяя Джеюну устроиться в этом неудобном больничном кресле как можно удобнее, создавая своим телом живой барьер между ним и холодным, враждебным миром, который только что снова напомнил о себе. Они сидели так, в тишине палаты, пока за окном медленно, неохотно светало. Вечером, после того как врачи, скрепя сердце, но поддавшись настойчивости Хисына и убедившись в стабильности состояния Джеюна, подписали выписку, они покинули больницу. Выход был организован через служебный вход, минуя назойливые объективы возможных папарацци, которых уже успели предупредить о происшествии. Вместо их обычного седана ждал другой, более неприметный внедорожник с тонированными стёклами. Хисын сам помог Джеюну сесть, поддерживая его под локоть. Дорога домой была тихой. Джеюн сидел, прислонившись головой к прохладному стеклу, его лицо в полутьме салона казалось уставшим и бледным, белая повязка на лбу выделялась ярким пятном. Хисын не сводил с него взгляда, его рука лежала поверх его, большой палец время от времени совершал лёгкие, успокаивающие движения по его костяшкам. Их дом, который они покинули вчера таким мирным и ожидающим, теперь встретил их по-другому. Освещение было приглушённым, но в воздухе витала напряжённая тишина, нарушаемая лишь тихими шагами дополнительного охранника, дежурившего в холле. Комфорт остался, но он был теперь огорожен невидимым барьером повышенной бдительности. Первые дни после возвращения стали временем гипертрофированной заботы со стороны Хисына. Он отменил все свои встречи, переведя работу в полностью удалённый режим прямо из кабинета дома. Его присутствие стало константой. Он не просто находился рядом он курировал каждый аспект выздоровления Джеюна. Лично следил за графиком приёма лекарств, ставил напоминания, приносил стаканы с водой и таблетки точно по времени. Он изучил рекомендации врача по питанию и через повара, обеспечивал, чтобы в меню были только нужные, лёгкие и питательные блюда. Если Джеюн пытался встать, чтобы что-то взять сам, Хисын появлялся в дверях раньше, чем тот успевал сделать два шага. Его забота не была навязчивой в привычном смысле. В ней не было суеты или лишних слов. Это была точная операция по обеспечению безопасности и комфорта. Он читал в Джеюне его потребности. Холодный чай незаметно заменялся тёплым. Спускавшееся с плеч одеяло поправлялось. Но самое главное изменение произошло в вечернее и ночное время. В первую же ночь дома, когда Джеюн, после долгих уговоров, отправился в свою комнату, он не успел даже лечь, как дверь тихо открылась. На пороге стоял Хисын. — Я остаюсь здесь, — заявил он.  Он лёг рядом на широкой кровати, и на этот раз это не было вынужденной близостью из-за нехватки места или болезни. Это был сознательный выбор. Его рука нашла руку Джеюна, а затем переместилась, чтобы обнять его за талию, притянуть к себе, пока их тела не соприкоснулись по всей длине. Это объятие было не просто утешением. Это была декларация. Стена раздельных спален рухнула, и Хисын больше не собирался её восстанавливать. Так они и спали переплетённые, как два ростка, ищущих опоры в бурю. Хисын часто просыпался среди ночи, его рука сжималась, проверяя, что Джеюн здесь, что он дышит. Дни текли неумолимо, подобно холодным, серым водам Темзы за их окнами. Они несли в себе странное, приглушённое ощущение. До новогодней ночи оставалось всего пара дней, но предвкушение праздника, которое должно было наполнять дом ароматом хвои, мандаринов и тёплого ожидания, было смыто, как рисунок мелом под дождём. Его место заняла тягостная, выжидательная тишина, нарушаемая лишь тихими разговорами по телефону и мерным тиканьем часов. Ёлка в гостиной, которую заботливо установил персонал по указанию Хисына ещё до происшествия, стояла наряженная, но её огни казались теперь слишком яркими, почти кричащими на фоне всеобщей настороженности. Их не выключали, но и не радовались им. Они просто были немым свидетельством того, каким должен был быть этот декабрь. Весь дом превратился в тихую, хорошо охраняемую крепость. Джеюн не покидал его пределов. Его мир сузился до гостиной, кабинета и спальни, которую он теперь делил с Хисыном. Врач приходил ежедневно, менял повязки, констатировал, что заживление идёт хорошо, физически. Физические следы нападения на Джеюне заживали: повязку на лбу сменил небольшой пластырь, синяки пожелтели и начали сходить. Душевные же раны были не так очевидны. Иногда Джеюн замирал, глядя в окно, и его взгляд становился отсутствующим, снова видел перед собой мелькающие фары и слышал звук удара металла. Полиция работала, но её отчёты были скупы на детали и полны канцелярских оборотов. Параллельно, в тени официального расследования активно трудились люди Ли Джунхо. Старший Ли, получив известие, не ограничился отправкой дополнительной охраны. В Лондон съехались несколько его самых проверенных людей, аналитиков, бывших военных, экспертов по финансовым потокам и теневым схемам. Они действовали эффективно, не афишируя своего присутствия.  Ким вернул Джеюну то, ради чего он чуть не погиб. Аккуратный бархатный футляр, который Джеюн в суматохе и страхе потерял в разбитой машине. Ассистент, проявляя чудеса предусмотрительности, лично проследил за его извлечением из конфискованного полицией авто и возвращением законному владельцу. Он вручил коробочку Джеюну в тот момент, когда Хисын был поглощён длительным сеансом видеосвязи с сеульскими юристами. — Нашли в машине, под сиденьем. Кажется, уцелел. Джеюн взял футляр, и кивнул не в силах вымолвить слова благодарности. Вес в руке был знакомым, ожидаемым. Самое главное Хисын ничего не видел. Сюрприз, едва не стоивший невероятной цены, был спасён. Джеюн спрятал футляр в самый дальний ящик своего письменного стола, под стопки конспектов. Теперь это маленькое бархатное тайно ждало своего часа в двух шагах от человека, для которого было предназначено, в доме, который больше не чувствовался абсолютно безопасным, но где, по крайней мере, они были вместе. Предвкушение праздника стало другим, сжавшимся в комок надежды в груди. Надежды на то, что эта ночь, их первая новогодняя ночь вдвоём, сможет хоть на несколько часов отгородить их от тени, нависшей снаружи. Известие пришло, как ледяной нож, пронзающий и без того напряжённую тишину лондонского дома. Это был звонок от Сонхуна. Атакованы были не только они. В Сеуле, почти синхронно с лондонским нападением, произошла серия инцидентов. На Сону, когда тот в сопровождении телохранителя направлялся к машине, совершили попытку наезда. Йеджи попытались силой затолкать в микроавтобус на почти пустой подземной парковке торгового центра. Офис Рики, который всегда казался неприступным цифровым бастионом, взломали и в него проникли физически видимо, в поисках информации или чтобы устроить диверсию злоумышленников спугнула сработавшая сигнализация и подоспевшая охрана. Семьи Пак, Чхве и сам Рики, взбешённые и встревоженные, немедленно запустили собственные, мощные расследовательские машины, параллельные тем, что уже работали по делу Джеюна. Картина начала проясняться быстро. Но почему именно эти трое? Почему не тронули Чонвона, Минхо, братьев Чхве напрямую? Несчастные случаи? Слишком много «совпадений» в один день. Слишком точный прицел по людям, связанным одной нитью. Сонхун, Ёнджун и семьи Йеджи и Сону, движимые яростью за своих близких, стали копать глубже всех. Они прошлись по всем старым счетам, по каждой потенциально опасной тени из прошлого. И их поиски быстро вывели на знакомые имена, на тех самых двух американских бизнесменов, Майк Танаки и Лукаса Вандерсона, с которыми у них был громкий, унизительный для гостей конфликт на ужине в ресторане Рики несколько недель назад. Тогда спор вышел за рамки деловых разногласий, перейдя в личные оскорбления.  Танаки и Вандерсон. Двое с блестящими визитками и грязными методами, пытавшиеся силой, деньгами и шантажом влезть на азиатские рынки и найти себе «партнёров» среди местных кланов. Тогда они потерпели сокрушительное фиаско, будучи выставлены на всеобщее посмешище и фактически изгнанными. Видимо, их амбиции оказались сильнее здравого смысла, а обида глубже, чем можно было предположить. Людей этих двоих нашли быстро а это говорило о том, что сети у семей Пак и Чхве в Сеуле сплетены не менее плотно, чем у Ли. Выбитые показания и перехваченные данные дали чёткую картину. Мотивы оказались до примитивности мелочными и злобными. На Сону и Йеджи напали не потому, что те представляли собой самостоятельную ценность. Их выбрали как самое уязвимое звено, близких Сонхуна и Ёнджуна. Прямой удар по самим Пак и Чхве был бы сложнее и рискованнее. А вот через тех, кого они любят… это классическая тактика давления, рассчитанная на боль и панику. Рики же попал под раздачу просто за то, что был тем, кто публично выгнал и унизил их в тот злополучный вечер. Это была месть, чистая и простая, удар по самолюбию. Вывод был ясен. Эти двое, затаив обиду, всё это время точили зуб. Они планировали, выбирали момент, когда бдительность могла быть слегка притуплена предпраздничной суетой. Их атаки в Сеуле и Лондоне были скоординированы, чтобы создать впечатление масштабной, непредсказуемой угрозы, посеять хаос и, возможно, заставить семьи дрогнуть. Это не были старые враги семьи Шим, не тени прошлого, пришедшие за Джеюном. Это была новая, свежая вражда, порождённая высокомерием и злопамятностью. Но методы говорили о том, что эти американцы не остановились на найме местных хулиганов. Скоординированные атаки в разных странах, почти одновременно, требовали ресурсов, связей и хладнокровия. Значит, они были серьёзны. Очень серьёзны. Это объявленная война их кругу, их друзьям, их общему миру. И если они смогли дотянуться до них в Лондоне и в самом сердце Сеула, значит, их щупальца длиннее, а амбиции мстительнее, чем кто-либо мог предположить.  Все остальные нападения обретали чёткую, пусть и уродливую, логику месть за унижение, давление через близких. Но Джеюн? Он был призраком из другой трагедии. Он не пересекался с Танакой и Вандерсоном ни на деловых полях, ни на светских раутах. Конфликта с ними у Хисына тоже не существовало их пути просто не пересекались в деловой сфере, у семьи Ли были иные приоритеты и партнёры. Те были сосредоточены на Пак, Чхве и Рики. И тем не менее, люди Джунхо, копавшие с другой стороны, пришли к тому же источнику. Всё указывало на тех же двоих. Атака на Джеюна была не случайным совпадением в череде событий. Значит, логика была иной. Может, зависть? Уничтожить молодого наследника возрождающегося клана Шим, пусть и находящегося под крылом Ли, это могло быть демонстрацией силы, попыткой доказать, что им всё по плечу. Или стратегия устрашения ударить по тому, кто воспринимался как самый слабый, самый уязвимый член могущественного альянса. Подобно тому, как волки отсекают от стада самого хромого, чтобы посеять панику среди остальных. Джеюн, со своей недавней трагедией и хрупким, восстанавливающимся статусом, идеально подходил на эту роль. Его гибель или похищение стали бы ударом по Хисыну, а следовательно по всей его семье. Пока Хисын ломал голову над этими вопросами, из Сеула и из Штатов приходили всё новые, отвратительные подробности. Оказалось, сеть была шире. За Сынмином и Чонином, которые после отдыха вернулись в США, тоже установили слежку. Пытались проникнуть в их офисы, вероятно, в поисках компромата или уязвимостей. Но самое мерзкое зондировали почву вокруг других, совсем незащищённых членов расширенных семей: матерей, живущих тихой жизнью, сестёр, маленьких детей, племянников. Это была уже не точечная месть, а широкомасштабная, подлая кампания запугивания, рассчитанная на то, чтобы посеять раздор и паралич в рядах противников. В ответ поднялась буря. Разбирательства начались не только в тени, но и на свету. Юристы семей Пак, Чхве, Ли и связанных с ними кланов, вооружённые собранными уликами, инициировали судебные процессы против Танаки и Вандерсона. Юристы обладающие влиянием на обоих континентах, подготовили горы документов, вытащили на свет все их тёмные схемы, от отмывания денег до нарушений международных санкций. Против них был запущен не просто суд, а юридический каток, призванный стереть с лица бизнес-ландшафта. Это был не просто гражданский иск, это было полномасштабное наступление с целью уничтожить финансово, репутационно, юридически. Шум начинал доноситься до прессы, грозя вылиться в громкий международный скандал. Хисын, получив сводки, какое-то время всерьёз рассматривал необходимость немедленного возвращения в Корею. Ощущение, что он должен быть в эпицентре, лично контролировать возмездие, было почти физическим. Но звонок от отца положил конец этим мыслям. — Оставайся там. С Джеюном. Защищай свой дом. Здесь я разберусь сам. Эти… выскочки осмелились коснуться не только наших партнёров но и нашей семьи. Они ответят сполна. Тебе не нужно марать руки. Отец взял на себя координирование ответного удара в Азии и Америке. Пока Джеюн пребывал в искусственно созданном, тихом оазисе неведения. Стены их лондонского дома, усиленные невидимыми слоями безопасности, стали также и звуконепроницаемым барьером для тревожных вестей из внешнего мира. Он не знал о взрыве ярости и напряжённой работе, кипевшей в Сеуле и за океаном. Не подозревал, что на его друзей на Сону, на Йеджи, на невозмутимого Рики были совершены такие же подлые покушения. Хисын намеренно выстроил вокруг него эту информационную блокаду. Джеюн был ещё слишком хрупок не столько физически, сколько эмоционально. Его нервная система, только начавшая зализывать шок от собственного нападения, не должна была подвергаться новой атаке страха и беспокойства за близких. Так дни текли в странном, подвешенном состоянии. Джеюн поправлялся под присмотром врача, который приходил каждый день, отмечая удовлетворительный прогресс. Его мир сузился до ритуалов приёма лекарств, лёгкая пища, короткие прогулки по парку прямо на их жилом комплексе под наблюдением охранника. Главным событием каждого дня становилось возвращение Хисына. Спустя несколько дней Хисын, уступив необходимости, вернулся к работе в офис. Но его отлучки были краткими, а возвращения ранними. Кабинет в Сити теперь был для него досадной помехой, местом, куда он являлся лишь для того, чтобы решить самые неотложные вопросы, прежде чем снова погрузиться в главную задачу быть рядом. Иногда Джеюн сидел в спальне, листая книгу, которую не мог прочесть. Иногда в своём кабинете, смотря в экран ноутбука невидящим взглядом. Но чаще всего Хисын заставал его в гостиной. Тот стоял или сидел на широком подоконнике, укутанный в мягкий плед, и смотрел в панорамное окно. Его взгляд был устремлён не на сверкающую вечерними огнями Темзу, а куда-то внутрь себя, в лабиринт невысказанных мыслей и затаённой тревоги. Хисын подходил к нему бесшумно, не говорил ни слова. Просто обвивал его талию руками сзади, притягивая спиной к своей груди, создавая живое, тёплое кольцо защиты. Его губы находили ухо или чувствительную кожу у основания шеи. — Ужин через полчаса. — шептал он, и его дыхание было горячим на холодной от сквозняка у окна коже. — Не забудь про таблетки. А потом будет твой любимый десерт. Затем он зарывался носом в его шею, чуть ниже линии волос, или в то место за ухом, которое, как он уже хорошо знал, было особенно восприимчивым. Он глубоко вдыхал его запах. Это был его способ проверить, ощутить, убедиться. И это неизменно работало, по телу Джеюна пробегали предательские, неконтролируемые мурашки, мелкая дрожь.  — Не хочешь выпечку из той кондитерской? Я могу заказать. — предлагал Хисын. —  Или, может, поспишь немного? Со мной. Вопросы были риторическими. Он знал ответ. Джеюн никогда не отказывался. Он либо кивал, прижимаясь затылком к его плечу, либо тихо выдыхал «Да». «Да» на выпечку, который они ели молча, сидя рядом на диване. И «да» на сон, который начинался не как ночной отдых, а как продолжение этого объятия днём, в полумраке спальни, где они просто лежали, прижавшись друг к другу. 

***

Утро последнего дня года выдалось холодным и ясным. Хисын собирался на работу с единственной целью окончательно разобрать накопившиеся бумаги, подписать последние документы уходящего года и официально распустить немногих оставшихся в Лондоне сотрудников на праздничные дни. Завтра он хотел быть абсолютно свободным.  Джеюн наблюдал за его приготовлениями, но не вставал с кровати. Он лежал на боку, уткнувшись лицом в подушку, и смотрел сквозь полуприкрытые, сонные веки. Хисын, уже одетый в тёмный костюм, поправлял манжеты у зеркала. — Поспи ещё. — бросил он через плечо, не оборачиваясь. Джеюн промычал что-то невнятное в ответ, но не закрыл глаза. Ему нравилось это тихое, утреннее наблюдение. Видеть Хисына собирающегося на работу это было новой, странно уютной привычкой.  Когда Хисын подошел к комоду за часами, Джеюн заметил деталь. Тёмно-синий галстук выскользнул из-под воротника рубашки. Не думая, Джеюн сполз с кровати и подошёл к нему. Его босые ноги бесшумно ступали по тёплому паркету. — Подожди — прошептал он, ещё не до конца проснувшимся голосом, и потянулся к его шее. Пальцы Джеюна, тёплые, нашли конец галстука и аккуратно заправили его под плотный шёлк воротника, поправив узел. — Спасибо — сказал Хисын, его взгляд скользнул с рук, возившимся у его шеи, на лицо Джеюна. Тот стоял перед ним в лучах утреннего света, падающего из окна. Его волосы были растрёпаны после сна, чёлка беспорядочно падала на лоб, из-под неё чуть виднелся телесный пластырь, скрывавший почти зажившую рану. Он был в своей светло-голубой пижамной рубашке из мягчайшего хлопка, которая делала его плечи ещё более хрупкими. В этом образе сонном, домашнем он выглядел невероятно… милым. Таким, что вызывало внутри Хисына что-то тёплое, щемящее и абсолютно иррациональное. Та самая картина уюта и покоя, ради которой стоило бороться и которую Хисын так отчаянно защищал. Нормально ли это? Считать красивым человека, который изначально был лишь пешкой в сложной игре долга и чести? Обнимать его потому что хочется чувствовать его близость? Прижимать к себе во сне, находя в его весе и дыхании самый глубокий покой? Вдыхать его запах, как самый естественный и желанный аромат на свете? И уже, откровенно признаваясь себе, не представлять ни одного дня без этого тихого присутствия рядом? Жалость, с которой всё начиналось, давно переплавилась во что-то иное. Желание помочь трансформировалось в желание оберегать. Джеюн стал катализатором для целой гаммы чувств, о существовании которых Хисын раньше только смутно догадывался, но никогда не проживал. Нежность, удовлетворение от его простого наличия рядом. Тревога, когда его не было в поле зрения, и облегчение, когда он возвращался в зону досягаемости.  И что со всем этим делать? Как бороться с чувствами, которые не вписываются ни в один из первоначальных договоров, не имеют логического обоснования и при этом кажутся такими… верными? Нужно ли вообще с ними бороться? Может, попытка подавить их будет подобна попытке остановить прилив, бесполезной и истощающей? Хисын стоял, глядя в сонные, доверчивые глаза Джеюна, и не знал ответов. Он знал только, что завтра Новый год. И что каким бы ни был ответ, он хочет встретить его именно с этим человеком в этой светло-голубой пижаме, с растрёпанными волосами и способностью одним своим видом переворачивать всю его внутреннюю вселенную. Остальное придётся разбирать позже. Возможно, это и будет его главной задачей в наступающем году. Тишина между ними затянулась, наполнившись невысказанными вопросами в глазах Хисына и сонной безмятежностью в глазах Джеюна. Задумчивость, затуманившая обычно ясный взгляд Хисына, не ускользнула от внимания Джеюна. Он не понимал её причины, но чувствовал лёгкое напряжение. И сделал то, что в его нынешнем, полусонном состоянии казалось самым естественным способом его разрядить. Он приподнялся на цыпочках, насколько позволяла разница в росте, и быстро приложил губы к щеке Хисына. Прикосновение было лёгким, как дуновение, тёплым от только что покинутой постели. — Удачи на работе, — прошептал он прямо у его уха и отступил, снова опустившись на пятки, с лёгкой, ещё сонной улыбкой. Этот простой, спонтанный жест сработал как удар током. Хисын буквально вздрогнул, его задумчивость развеялась, как дым. И на его лице появилось нечто совершенно новое, растерянность и смущение. Он, который в последние недели был главным инициатором их близости, без тени смущения обнимал Джеюна со спины, прижимал к себе во сне, зарывался носом в его шею, вдыхая его запах до головокружения, теперь стоял, слегка покраснев, от одного лишь невинного поцелуя в щеку. Глупое, нелепое, разливающееся жаром по скулам смущение. Ирония ситуации не ускользнула от Джеюна. Он прищурился, и на его губах появилась лукавая, понимающая улыбка. — Ты выглядишь мило, когда смущаешься, — заметил он тихо, и его слова, сказанные с лёгкой насмешкой, добили Хисына окончательно. Он попытался нахмуриться, сделать строгое лицо, но это ему не удалось. Он фыркнул короткий, невольный звук, который тут же перерос в тихий смех. Абсурдность ситуации была слишком очевидной. Он, Ли Хисын, смущённый поцелуем в щеку от собственного мужа, которого сам же и приучил к такой близости. Джеюн, подхватив этот смех, рассмеялся в ответ тихим, бархатным смехом, от которого ещё сильнее разгорелись щёки Хисына. — Ну давай ещё. На удачу.— пробормотал Хисын, смеясь. Он сделал шаг вперёд и наклонил голову, подставляя другую щёку, как ребёнок, выпрашивающий конфету. Но Джеюн, вошедший во вкус, только покачал головой, отступая на шаг назад с ещё более хитрой улыбкой. — Нет уж. Один бесплатный образец. Следующий по предварительной записи. И ты сейчас опоздаешь, — сказал он, кивая в сторону часов на комоде. Хисын вздохнул, но протестовать не стал. Время действительно поджимало. Утренние минуты таяли, а в офисе его ждали дела, которые нельзя было отложить. Он потянулся и провёл рукой по растрёпанным волосам Джеюна, слегка взъерошив их. — Постараюсь вернуться к ужину. Не шали тут без меня.  — И прихвати десерты из той кондитерской, — тут же, как по команде, выпалил Джеюн, ловя его руку и на секунду прижимая её к своей щеке, прежде чем отпустить. — Праздник же. Хисын кивнул, ещё раз бросив на него взгляд с лёгким головокружением от только что пережитого ощущения. Он поправил уже идеальный галстук и направился к выходу. На пороге он обернулся. Джеюн всё ещё стоял посреди спальни в своей голубой пижаме, улыбаясь. — Не забудь принять лекарства. — напомнил Хисын. — Не забуду. — послушно пообещал Джеюн. Дверь закрылась. Хисын шёл по коридору к лифту, и на его губах, против его воли, играла улыбка. Щека, куда коснулись губы Джеюна, всё ещё горела.  После ухода Хисына дом погрузился в тихую, размеренную тишину. Джеюн не стал возвращаться в постель. Вместо этого он принял душ, сменил пижаму на мягкие, тёплые брюки и просторный свитер, и начал свой день по заведённому за последнее время ритуалу. Он сел в своём кабинете за столом, заваленным учебниками по макроэкономике. Солнечный свет, бледный и холодный, падал через панорамное окно, освещая страницы. Он читал, делал пометки в блокноте аккуратным, чуть угловатым почерком, погружаясь в мир кривых спроса, монетарной политики и ВВП. Это был его островок нормальности, его способ двигаться вперёд, несмотря на всё. Ровно в положенное время он принял лекарства, запивая их большим стаканом воды, а позже, когда повар тихо постучал и принёс ланч лёгкий куриный бульон и паровые овощи, Джеюн поблагодарил и съел всё, хоть и без особого аппетита. Ближе к середине дня, когда он как раз отложил книгу, чтобы дать глазам отдохнуть, зазвонил телефон. На экране весело подпрыгивало имя «Сону». Джеюн улыбнулся. С тех пор как они разъехались из Сицилии, они почти не общались короткие сообщения в общем чате не в счёт. — Джеюн-а, привет! — голос Сону в трубке прозвучал таким же ярким и беззаботным, как всегда, словно между ними не было ни расстояния, ни прошедших недель. — Что делаешь? Не скучаешь? Я тут соскучился ужасно! Джеюн рассмеялся, устраиваясь поудобнее в кресле у окна. — Читаю. Лечусь. Скучаю, конечно. А ты как? — О, я в порядке. Родители завалили меня подготовкой. Ты же знаешь, мы с Сонхуном летом перебираемся в Лондон. Я буду готовиться к своему кошмару под названием «Оксфорд», а он будет… ну, делать то, что он всегда делает, только в другом часовом поясе. Буду тебя тут доставать. Обещаю выбрать квартиру где-нибудь рядышком, будем соседями, сможем болтать хоть каждый день.  Мысль о том, что Сону и Сонхун будут рядом, что привычный круг друзей хоть частично восстановится, была как глоток свежего воздуха. Сону продолжал болтать, перескакивая с темы на тему, и вскоре разговор плавно перетёк к событиям последних недель. — Кстати, как ты? Всё хорошо после того… инцидента с машиной? — спросил Сону осторожно.  — Да, уже почти всё зажило, — ответил Джеюн. — Просто синяки и царапины. — Фух, слава богу. — выдохнул Сону с искренним облегчением. — А то знаешь, у нас тут тоже веселуха была. Ты в курсе, что на меня тоже напали? Я шёл к машине, и на меня несётся чёрный джип, размером с танк, ей-богу! Чуть не превратили в блинчик. Хорошо, телохранитель рядом был, оттолкнул в последний момент, спасибо ему огромное, повысим зарплату! Машина пронеслась в сантиметрах.  Джеюн замер. Улыбка сошла с его лица. — Что? На тебя? — Да! И это ещё не всё. — Сону, захваченный повествованием, даже не заметил изменения в тоне Джеюна. — На Йеджи тоже напали. Пытались в машину затащить, будто в каком-то дешёвом триллере. А Рики… офис ему взломали. Представляешь? И туда пробрались. Правда, ничего не успели, охрана сработала. В общем, веселье тут у нас полное. — Он говорил быстро, смакуя детали, как будто рассказывал остросюжетную, но всё же заведомо выдуманную историю. — И знаешь, что самое интересное? — понизил голос Сону, хотя вокруг него явно никого не было. — Выяснили, кто за всем этим стоит. Те два типа, американцы, помнишь, с того ужина? Танаки и Вандерсон. Ну, которые тогда позорились и Рики тогда выгнал, а мы все над ними смеялись. Оказывается, они такие обидчивые! Всё это время точили зуб и планировали месть. На нас, на Йеджи, на Рики напали, чтобы досадить Сонхуну, Ёнджуну и, ну, самому Рики. Придурки, да? Сейчас их, конечно, крутят, как хотят. Идут суды, разбирательства… Отцы и братья в ярости, конечно. Но вроде как всё под контролем. Сону говорил дальше, делясь подробностями, которые уже ходили в их узком кругу как самая горячая, пугающая сплетня. Он говорил о слежке за Сынмином и Чонином, о попытках давления на семьи, Джеюн сидел, не двигаясь. Телефон будто прилип к его уху, но слова Сону долетали до него, как сквозь толстое стекло. Попытка наезда на Сону. Нападение на Йеджи. Взлом у Рики. Танака и Вандерсон. Суды. Он ничего этого не знал. Ни-че-го. Сону вывалил на него целый пласт информации, о существовании которого он даже не подозревал. И Хисын ни словом не обмолвился. Ни разу. Джеюн думал, что атака была только на него. Что это была какая-то отдельная, страшная, но изолированная трагедия. А оказывается, это была часть чего-то большего. Координационной атаки на их круг. И Хисын знал. Он должен был знать. Ким докладывал, отец звонил. А он молчал. Днём обнимал, заботился, а ночью, прижимая к себе, хранил эту ужасную тайну. — Джеюн-а? Ты меня слышишь? — голос Сону прозвучал в трубке, обеспокоенный. — Да… да, слышу. Просто… я не знал. Про всё это. На другом конце провода воцарилась короткая, неловкая пауза. — Ой, — тихо сказал Сону. — А я думал… Хисын наверное, рассказал. Он же всё знает. Они все там в курсе. «Он же всё знает» Да, он знал. И решил не рассказывать. Что бы, что? Оградить? Защитить? Или просто не считал нужным посвящать его в дела «взрослых»? — Да, наверное, — механически ответил Джеюн. — Я просто… отвлёкся. Спасибо, что позвонил, Сону. Было приятно поболтать. Солнечный свет в кабинете вдруг показался слишком ярким, холодным и бессмысленным. Он сидел и смотрел в окно на серую ленту Темзы, но видел уже не воду, а лицо Хисына заботливое, смущённое утром, скрывающее от него целый мир опасности и страданий их друзей. После звонка Сону, из которого посыпались, как из рога изобилия, все тревожные, гневные и откровенно панические новости, в голове у Джеюна воцарился хаос. На его друзей напали. Не только на него. На Сону, на Йеджи… Воздух вокруг стал густым от невысказанной правды, которую Хисын так тщательно скрывал. Он не мог оставаться в неведении. Его пальцы сами нашли контакт Йеджи. Звонок был долгим, прежде чем она ответила. — Джеюн-а? Всё в порядке? — Нет, — честно выдохнул он. — Я только что говорил с Сону. Он мне всё… рассказал. Про нападения. На тебя тоже. Йеджи… как ты? Что произошло? На другом конце провода последовала короткая, тяжёлая пауза.  — Ладно. Если ты уже в курсе… Это было в подземной парковке торгового центра. Я шла к машине, водитель ждал в ней, двигатель был заведён. Я прошла мимо одного из внедорожников, припаркованного в дальнем углу. Даже не обратила внимания. И вдруг… из него буквально выпрыгнули двое. Всё в чёрном, в балаклавах. Они набросились на меня сзади, один схватил за руки, другой попытался накинуть что-то на голову, мешок, наверное. Я даже крикнуть не успела. Но мой водитель… он увидел в зеркало заднего вида. Он выскочил из машины с таким рёвом… Я никогда не слышала, чтобы он так кричал. Он бросился на них, начал драться. Те явно не ожидали такого сопротивления. Я в какой-то момент вырвалась, кажется, поцарапала одному лицо, попала по глазам. Они отступили, вскочили в свою машину и умчались. Потом был ад. Мой водитель вызвал моих родителей. Приехал Хёнджин. Потом разъярённый Ёнджун с Бомгю и с отцом. Начались поиски. По всему городу. И в процессе… стали всплывать другие случаи. О Сону. О тебе. О Рики. О том, что за Сынмином и Чонином в Штатах следят. Это была не атака на кого-то одного. Это была… скоординированная вылазка. На всех нас. Теперь все нити ведут к одним и тем же людям. К тем двум американцам. Танаки и Вандерсону. Они, видимо, решили, что могут безнаказанно бросать вызов. Очень плохо просчитались. Джеюн твердо решил, что сегодня вечером, когда Хисын вернется, между ними состоится серьезный разговор. Внутри клокотала тихая ярость и тлеющее чувство глубокой обиды. Его супруг, человек, который теперь занимал центральное место в его жизни, скрыл от него НАСТОЛЬКО серьезные вещи. Это не были мелкие бытовые секреты или незначительные утаенные подробности. Речь шла о целой серии спланированных атак на его друзей, о попытке расправы, о похищениях и взломах, о судебных разбирательствах, раскинувшихся сетью от Кореи до Соединенных Штатов. И вся эта мрачная мозаика была тщательно от него скрыта. Он, вероятно, так никогда бы и не узнал о ней, если бы не болтливый Сону, который даже рассказывая о попытке покушения на свою жизнь, делал это с такой легкостью. Все эти события происходили практически параллельно с его собственным ДТП, и эта синхронность не могла быть случайной. Значит, между этими явлениями существовала связь. Хисын, конечно же, в курсе всего. Он упоминал о старых врагах семьи Шим, которые теперь переключились на него самого. Но Сону упомянул других виновников тех американских бизнесменов, чьё тщеславие было уязвлено на том злополучном ужине у Рики. Неужели Хисын солгал? Или, что вероятнее, тогда и сам не располагал всей картиной, выдвинув самое очевидное, лежащее на поверхности предположение? При его положении, первой мыслью действительно было бы о мести клановых врагов. Однако как ни крути, а в поступках Хисына сквозил тот же старый, глубоко укоренившийся подход, он по-прежнему не воспринимал Джеюна как самостоятельную, полноценную личность, имеющую право знать. Право быть в курсе всего, что затрагивает его ближний круг. Даже если угроза бушует на другом конце планеты, даже если она выходит за рамки их общего дома она касается и его мира, его людей. Безусловно, в этом могла быть гипертрофированная забота. Попытка оградить, создать иллюзию безопасности, уберечь от лишних тревог. Но, черт возьми, Джеюн не ребенок и не хрустальная ваза, готовная рассыпаться от дурных вестей. Он уже прошел через ад пережил убийство своей семьи, похороны, вынужденный переезд в чужой дом к чужим людям, брак по расчету с мужчиной, который тогда был почти незнакомцем. Мужчиной, который за последний месяц стал для него опорой. Вовлёк в работу, заботливо введя в курс дел, окружал вниманием, а с недавних пор стал поразительно тактильным. Его объятия, укутывание в плед, ночи, когда он во сне неосознанно притягивал Джеюна к себе, и эта странная, трогательная привычка прятать лицо в его шее, вдыхая запах кожи, будто искал в нём успокоения… Этот человек, которого Джеюн теперь глубоко уважает и ценит, с которым ему по-настоящему хорошо и спокойно, стал его избранной семьей. В памяти всплыло сегодняшнее утро, его собственный, робкий поцелуй в щеку Хисына, смущение, окрасившее лицо супруга, и просьба об ещё одном поцелуе. Этот эпизод делал нынешнюю боль от умолчания еще острее, контраст между теплой близостью и холодной тайной невыносимее. Доверие к Хисыну не испарилось. Джеюн по-прежнему ждал его возвращения, сердце по привычке замирало в предвкушении. Но утаивание правды ощущалось как предательство, как трещина в фундаменте их союза. Сегодня он должен будет найти в себе силы и слова, и объяснить, что партнерство, в которое он поверил, исключает избирательную честность. Ему нужна правда вся, какая бы горькая она ни была. Он уверен, Хисын поймёт. Ведь он всегда понимал. Всегда, в конечном счёте, принимал его мнение в расчёт.  Когда вечером зазвучал мягкий щелчок электронного замка на входной двери, сердце Джеюна учащенно забилось. Он услышал, как тот снимает пальто, вешает его, ставит на полку портфель из гладкой кожи. Обычные, бытовые звуки, которые за последние месяцы стали символом домашнего уюта и безопасности. Теперь они звучали как прелюдия к тяжелому разговору. Он сидел в гостиной, в глубоком кресле и слышал шаги в свою сторону. Хисын вошел, неся в руках два картонных короба с логотипом той самой кондитерской. Его лицо смягчилось при виде Джеюна. Поставив коробки на столик из черного дерева, он без слов подошел к креслу, привычно наклонился, чтобы обнять его сзади, их давний, устоявшийся ритуал возвращения. Но на этот раз Джеюн отвел его руки и развернулся в кресле, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Этот легкий отпор заставил Хисына замернуть. В его взгляде мелькнула тень недоумения.  — …Я привез эклеры с соленой карамелью и те шоколадные профитроли, что ты хвалил в прошлый раз, — голос Хисына был низким, успокаивающим, но в нем теперь звучала осторожная нота. — Как день прошел? Что-то случилось? Джеюн вдохнул, собирая всю свою внутреннюю стойкость, ту самую, что он и сам не всегда в себе осознавал. — День прошел… информативно, — начал он, глядя прямо в темные глаза Хисына. — Я говорил с Сону. Он рассказал мне много интересного. О том, как чуть не стал жертвой наезда. О том, как Йеджи едва избежала похищения. О том, что в Корее идут какие-то судебные разбирательства, а в Штатах объявились какие-то «обиженные бизнесмены», лающие на всех подряд.  Он сделал паузу, наблюдая, как маска спокойствия на лице Хисына дрогнула, в глубине глаз промелькнуло острое осознание, расчет, мгновенная переоценка ситуации. — И я сижу здесь и думаю. Думаю о том, за что все эти ужасные вещи происходят с людьми из моего круга? И что человек, который поклялся… который должен был меня защищать, даже если эта клятва была дана не мне лично, а моей фамилии, этот человек решил, что лучшее, что он может для меня сделать, это выстроить вокруг меня стеклянную клетку. Красивую, безопасную, с видом на Темзу и эклерами из лучшей кондитерской Лондона. Но клетку. Где от меня скрывают сам воздух, которым дышат снаружи. Где меня лишают права знать, какой ветер дует на тех, кто мне дорог. Мне обидно, Хисын. Не из-за опасности, я с опасностью знаком куда ближе, чем хотелось бы. А из-за того, что ты, именно ты, не счел меня достойным доверия. Достаточно сильным, чтобы вынести правду.  Он ждал. Ждал объяснений, оправданий, может быть, даже гнева. Но больше всего он ждал того понимания, в которое все еще отчаянно верил, несмотря на боль и накипевшую обиду. — Хисын, я ценю твою заботу. Более чем. Ты знаешь это. После всего, что было, твое спокойствие, твоя надежность… они для меня многое значат. Но скрывать от меня такое — это не забота. Это неуважение. Он видел, как челюсть Хисына напряглась. — Моя задача защитить тебя. От физической угрозы и от лишних волнений. Эти новости… они не принесли бы тебе ничего, кроме тревоги. Ты должен восстанавливаться. — «Должен», — повторил Джеюн. — Я «должен» много чего. Но я также имею право знать, что происходит с людьми, которых я люблю. Я не беспомощен. И я не сломлюсь. Ты думаешь, что после смерти моей семьи, после похорон, после всего… что какие-то корпоративные войны могут меня сломить? Ты ошибаешься. Меня ломает не правда, Хисын. Меня ломает ложь во спасение. Меня ломает ощущение, что я сижу в этой золотой клетке, в этом роскошном пентхаусе, и мир вокруг кипит и бурлит, а мне позволяют видеть только умиротворяющий вид на реку. Он встал, не в силах больше сидеть. — Я доверяю тебе. Я доверился тебе с самого начала. И я все еще доверяю. Но доверие улица с двусторонним движением. Я не прошу впутывать меня в твои дела или в дела семьи Ли. Я прошу… нет, я требую не скрывать от меня угрозы, которые касаются меня и моих близких. Даже если они на другом конце света. Потому что я не ребенок. И я заслуживаю знать, с чем мне, в конце концов, возможно, придется столкнуться. В комнате повисла тишина, густая и звонкая. Хисын не отводил взгляда. Его внимательные, глубокие глаза изучали Джеюна. Он медленно выдохнул, и его плечи под пикейной рубашкой чуть опустились, сбрасывая часть непосильного груза. — Я… пытался оградить тебя. Не потому, что считаю тебе слабым, Джеюн-а. Потому что… потому что я видел, через что ты прошел. И мне казалось, что любая лишняя капля может переполнить чашу. Это был неверный расчет. Прошу прощения. Джеюн почувствовал, как лед обиды внутри начал давать трещины, уступая место чему-то более сложному и теплому. — Спасибо, — тихо сказал он. — И теперь, пожалуйста, расскажи мне все. Что происходит на самом деле. С Йеджи, с Сону… со всеми. Я хочу знать. Хисын молча кивнул. Джеюн слушал каждое слово Хисына не прерывая. История, которую излагал Хисын, не была хаотичным взрывом агрессии, а скорее методичным, хорошо спланированным наступлением, где каждая атака, как оказалось, была связана с другой. Сону стал мишенью из-за Сонхуна и Чонсона. Йеджи из-за её жениха. Рики из-за унижения и обид. А затем Сынмин и Чонин… и их семьи. Матери, сестры, маленькие племянники. В этом была особая, леденящая душу жестокость, угроза, нависшая над невинными, над самой тканью обычной, мирной жизни его друзей. Джеюн прошелся по шершавому шелку персидского ковра от дивана к камину, где мраморный каминный экран отражал смутные очертания его фигуры, затем развернулся и пошел обратно. Каждый шаг был попыткой физически уложить в себе эту информацию, переварить её, найти в ней свое место. Майк Танаки. Лукас Вандерсон. Эти имена ничего не говорили Джеюну. Он перебирал в памяти обрывки разговоров отца, брата, Кристофера ничего. Никаких совместных проектов, никаких пересечений интересов. Семья Шим вела дела в других сферах, с другими партнерами. Как он мог их «обидеть»? Как он, восемнадцатилетний юноша, погруженный в учебу, горе и затем в новую, странную жизнь в семье Ли, мог «перейти дорогу» таким акулам бизнеса? — Мотивы по-прежнему не ясны. Прямых контактов, конфликтов, пересечений в бизнесе не было. Никогда. Склоняюсь к банальной зависти и желанию доказать свою власть. Показать, что они могут дотянуться до кого угодно, даже до человека под защитой Ли. «Показатель власти». Так легко, так цинично раздавить чужие судьбы, чтобы доказать свою силу. И в этой игре он, Джеюн, оказался одной из фигур. Но почему? Просто потому, что он был рядом? Потому что он последний Шим, и ударить по нему значит нанести урон престижу Ли, взявших его под защиту? Или здесь была какая-то иная, более глубокая связь, ускользающая от понимания? Он снова пошел, его шаги стали чуть резче, движения порывистее. Мысли кружились вихрем, смешивая страх за друзей, гнев за их невинных родных, недоумение относительно собственной роли в этой схеме. Он чувствовал себя пауком, попавшим в чужую, гигантскую паутину, сотканную из денег, амбиций и абсолютного пренебрежения к человеческому достоинству. И самое ужасное было в том, что эта паутина раскинулась по всему миру. Корея, Штаты, Лондон. Не было безопасного места. Он не замечал, как снова приблизился к креслу, в котором сидел Хисын. Его взгляд был обращен внутрь себя, в лабиринт собственных мыслей и страхов. Поэтому он вздрогнул всем телом, когда сильные, теплые руки внезапно схватили его за талию. Хисын, не выдержав этого нервного, метущегося движения перед собой, этого видимого воплощения внутренней бури, которое разворачивалось в шаге от него, действовал инстинктивно. Он притянул Джеюна к себе, зафиксировал его на месте, поставив прямо перед своим креслом, между его коленями. Джеюн замер, его мысли разлетелись, как стая испуганных птиц. Он смотрел сверху вниз. Хисын, сидящий, казался меньше, но от этого его присутствие не стало слабее оно сконцентрировалось, уплотнилось. Его взгляд, поднятый вверх, был пристальным. Руки, лежавшие на его талии, через тонкую ткань свитера, были тверды и несомненны. — Они используют тебя, чтобы ударить по мне. По семье Ли, — его слова звучали как окончательный, безрадостный приговор. — Это не твоя вина. Их сейчас ловят. Будет суд. Каждого, кто поднял на тебя или на твоих друзей руку, найдут. Это вопрос времени. Наши друзья под защитой. —  пальцы Хисына слегка сжались на талии, усиливая контакт. — Каждого мы взяли под наблюдение и охрану. Сонхун не отпускает Сону ни на шаг. У Йеджи теперь двое телохранителей вместо одного, и Хёнджин вместе с Ёнджуном лично контролируют ситуацию. Семьи в Штатах под опекой наших партнеров. Мы реагируем, Джеюн. Мы не позволим повториться тому, что случилось с твоей семьей. Ни с тобой, ни с твоими близкими. Джеюн не пытался вырваться. Он стоял, опустив руки вдоль тела, и смотрел в эти глаза, которые смотрели на него снизу вверх. Хисын не спешил отпускать свою хватку, его пальцы все так же ощущали под тонкой шерстью свитера легкий изгиб талии Джеюна, линию ребер, биение жизни. Казалось, он черпал в этом прикосновении какую-то опору, выравнивая собственное дыхание, сбитое долгими неделями тревоги и расчетов.  Когда он наконец заговорил, его голос прозвучал прямо в ткань свитера, приглушенно.  — С этого момента, я буду держать тебя в курсе всего. — сказал он, и его тепловатое дыхание ощущалось даже сквозь ткань, — Каждого нового факта, каждой зацепки, каждого решения. Никаких утаиваний. Ты прав, у тебя есть право это знать. И перестань изводить себя мыслями о друзьях. Сону, Йеджи, Рики, все они… в безопасности. У каждого теперь круглосуточная охрана. Эти… люди охотятся издалека, через подставных лиц. Прямой угрозы сейчас нет. Расследования идут, судебные механизмы запущены. Скоро это закончится. А теперь, нам стоит поужинать. Хисын слегка отстранил голову, чтобы его следующие слова прозвучали четче, но его руки не ослабили хватку, а, наоборот, обвили Джеюна чуть крепче, как бы прижимая его к реальности, к «здесь и сейчас». Джеюн, всё ещё переваривавший услышанное, мысленно уже согласился. Он ожидал, что теперь Хисын отпустит его, встанет, и они пройдут в столовую, к столу, уже накрытому хрусталем и серебром под мягким светом люстры. Он даже сделал едва заметное движение, готовясь отступить. Но Хисын не отпустил. Вместо этого он снова притянул Джеюна ближе, и на этот раз его движение было осознанным и обдуманным. Он повернул голову и прижался щекой к его животу, полностью расслабив шею, будто сбрасывая наконец непосильное бремя. Джеюн замер от неожиданности, затем его тело откликнулось само собой. Правая рука поднялась и легла на широкое, напряженное плечо Хисына, ощущая под ладонью упругую мышцу и тонкую ткань рубашки. Левая же, медленно погрузилась в его темные, идеально уложенные волосы. Они были удивительно мягкими, шелковистыми на ощупь. Джеюн начал гладить их легкими, успокаивающими движениями. Хисын глубоко вздохнул, и всё его тело под руками Джеюна на мгновение обмякло. — Завтра у меня нет никаких дел. Полностью свободный день. Мы проведем его вместе. Подготовим всё к Новому году. Встретим его здесь, вдвоем. — проговорил он, не отрываясь от него, голос приглушенный и потому звучащий особенно интимно. Джеюн молча кивнул, хотя знал, что Хисын не видит этого. Его пальцы продолжали свои неторопливые движения в волосах. — Повара и обслуживающий персонал… я планировал отпустить сегодня вечером. У них свои семьи, праздники. Они уедут на пару дней. Но повар нам перед отъездом всё приготовит. Холодные закуски, основные блюда, десерты. Нам останется только всё разогреть и сервировать. Самим. Джеюн довольно, тихо выдохнул, и его губы сами собой растянулись в мягкую, спокойную улыбку. Он снова кивнул, и на этот раз его пальцы в волосах Хисына на миг замерли, а затем легонько, ласково потрепали прядь у виска. — Хорошо — наконец произнес он вслух. — Это… будет чудесно. Я никогда не занимался сервировкой. Но думаю, справимся. Хисын не ответил но слегка повернул голову, еще глубже прижимаясь к Джеюну, и его дыхание стало еще более ровным, размеренным. Он не спешил отпускать. И Джеюн не спешил уходить. Ужин и десерты могли подождать. Они простояли так еще несколько долгих минут, в центре полутемной гостиной, где за окнами уже вовсю пылал огнями ночной Лондон. Тишина стала настолько глубокой и комфортной, что нарушать ее казалось преступлением. Однако тело Джеюна, наконец успокоившееся после нервной встряски, напомнило о себе легким ощущением пустоты в желудке.  — Нам правда пора поужинать, — проговорил Джеюн, его голос прозвучал почти виновато, нарушая заговорщицкую тишину. — А те десерты… мне уже очень хочется попробовать. Я представляю себе какие они вкусные и аппетитные.  Он ожидал, что это напоминание вернет все на круги быта. Но Хисын лишь слегка повернул голову, все еще прижимаясь щекой к его животу, будто слушая не только его слова, но и урчание, которого там пока не было. Затем, с едва слышным выдохом, он медленно поднял голову. Он встал. И все еще не отпускал Джеюна. Поднявшись во весь свой рост, Хисын оказался на полголовы выше. Его руки, обнимавшие талию Джеюна, лишь слегка ослабили хватку, но не отступили ни на миллиметр. Теперь они стояли вплотную, и Джеюну пришлось слегка запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом. В полумраке комнаты глаза Хисына казались еще глубже, еще более невероятно сосредоточенными. Джеюн, чувствуя, как учащается его пульс от этой внезапной близости и непрекращающегося физического контакта, инстинктивно положил свою ладонь поверх руки Хисына, лежавшей у него на боку. Но его прикосновение сработало как сигнал к обратному. Пальцы Хисына в ответ сжались чуть сильнее. И он смотрел. Смотрел пристальным, изучающим, пронизывающим взглядом, на который он один был способен. Взглядом, который казался лишенным эмоций, но на самом деле был полон требования. Он не улыбался и его черты оставались спокойными но в глубине этих темных глаз горел какой-то теплый огонь, направленный прямо на Джеюна. Джеюн пытался выдержать этот взгляд. Он смотрел в ответ, видя в нем отражение света торшера и собственную слегка растерянную фигуру. Но с каждой секундой он понимал, что проигрывает. Эта упрямая сила, исходившая от Хисына, была подобна глубокому течению, против которого бесполезно бороться вплавь. Оленьи глаза, широко распахнутые и такие серьезные, смотрели прямо в душу, обнажая все его смущение, его желание отступить к нормальности ужина и его же тайное, сладкое наслаждение от этой близости. — Хисын… ужин остынет, — снова попытался он. Хисын молчал еще мгновение, как бы взвешивая что-то. Потом его губы дрогнули в самом уголке, и в нем проскользнула тень упрямого, мальчишеского решения. — Хочу поцелуя. — произнес он четко, без всяких предисловий. — В щеку. Как утром. Иначе я не отпущу тебя. Буду держать здесь вечно. А в этом, как ты сам понимаешь, я силен. Джеюн замер. Волна тепла, на этот раз от смущения хлынула ему в лицо. Он рассмеялся, сбивчивый, смущенный смех, который сорвался с губ сам собой. — Вот как? — прошептал он, чувствуя, как его уши наливаются жаром. Его ум лихорадочно работал, пытаясь найти отговорку, повторить утреннюю игру, где он мучил Хисына своим отказом. Но один взгляд на эти непоколебимые, темные глаза, на эти крепкие руки, все еще державшие его в плену, дал понять сейчас игра ведется по другим правилам. Хисын был абсолютно серьезен в своем требовании. — Неужели ты готов даже на голод? Ради одного поцелуя в щеку? — Да. — ответил Хисын без тени сомнения, и его взгляд стал еще более пристальным. Он даже слегка наклонил голову, подставляя ту самую щеку, куда утром приземлилось мимолетное прикосновение. — Так что… скорее. Жду. Джеюн закатил глаза, но внутри у него всё пело от какого-то сладкого, щекочущего нервы волнения. Он вздохнул, сдаваясь ведь понял, что сопротивление бесполезно. Как и утром, он вытянул шею, чуть приподнялся на носках, чтобы сократить разницу в росте. Его губы, мягкие и теплые, легонько прикоснулись к гладко выбритой коже щеки Хисына. Легкий, воздушный звук «чмок» прозвучал в тишине гостиной громче любого слова. И прежде чем отстраниться, движимый внезапным порывом нежности и шалости, Джеюн повторил поцелуй чуть ближе к уголку губ. Он почувствовал, как под его губами напряглась мышца, как Хисын замер, перестал дышать. Затем отступил, опустившись на пятки, и посмотрел на него. Выражение лица Хисына изменилось. В его глазах появился теплый, мягкий блеск, а уголки губ поползли вверх в самой настоящей, неприкрытой улыбке. Он выглядел так, словно получил не поцелуй в щеку, а какой-то невероятный, долгожданный трофей. Довольный, как слон, нашедший сочный банан.  Прежде чем Джеюн успел сделать шаг назад, Хисын наклонился и его губы, чуть прохладные и удивительно мягкие, прикоснулись к коже Джеюна в опасной близости от губ, в впадинке между щекой и уголком рта. Это был не нежный «чмок», а скорее осознанное прикосновение, который длился намного дольше. У Джеюна перехватило дыхание. Сердце, только-только успокоившееся после тяжелого разговора, забилось с новой, бешеной силой, отдаваясь глухим стуком в висках. Весь мир сузился до точки прикосновения этих губ, до запаха дорогого одеколона. Потом Хисын отстранился. Тот был невозмутим, но в глазах плясали искорки мальчишеского удовлетворения. Джеюн же стоял и чувствовал, как пылают его щеки, а место поцелуя продолжает гореть. Они смотрели друг на друга еще несколько секунд, оба смущенные, оба невероятно довольные, оба сбитые с толку этой внезапной, сладкой неловкостью.  — Ну что. Теперь мы можем идти ужинать. А то твои десерты ждут. Столовая пентхауса, в отличие от уютного полумрака гостиной, была залита мягким, золотистым светом многоярусной хрустальной люстры. Джеюн, наконец утолив первый голод наблюдал, как длинные, уверенные пальцы Хисына ловко орудуют ножом и вилкой, разделяя идеально прожаренную утиную грудку с хрустящей кожицей. — Как прошел твой день? — спросил Джеюн, откладывая вилку и делая глоток прохладной воды. — До нашего разговора, я имею в виду. — Был рабочий и продуктивный день, — начал Хисын, слегка пожимая плечами. — Удалось разобрать оставшуюся кипу бумаг, которые скопились за время твоего выздоровления. В основном отчеты по азиатским активам и предварительные договоры на следующий квартал. Провел пару необходимых звонков с юристами в Штатах. Утвердил бюджет на новый проект в Сингапуре. Джеюну нравилось слушать этот спокойный, размеренный голос, рассказывающий о делах.  — И под конец распустил всех сотрудников из лондонского офиса. Отправил их по домам. Они и правда отлично поработали в этом году, особенно последние недели, в условиях повышенной нагрузки. Заработали свой праздник. — Это правильно, — сказал Джеюн. — У всех должны быть свои праздники. Хисын отрезал еще кусочек утки, но прежде чем отправить его в рот, заговорил снова, на этот раз более лично. — Мама звонила. Несколько раз. Она очень волнуется за тебя. Отец тоже. Требовал ежедневных отчетов о твоем состоянии, причем не только физическом. Даже Минхён хотел сорваться сюда, помочь с расследованием на месте. Я его отговорил. Сказал, что его место сейчас рядом с Сандрой. О Сандре, кстати, она ничего не знает. Ни о нападениях, ни об уровне угроз. Минхён и родители решили, что лучше ее не нервировать. Она и так… эмоциональна в последнее время. Джеюн понимающе кивнул. С одной стороны желание оградить, с другой горькое послевкусие от самого понятия «утаивание». — А еще, звонил Кристофер. — Имя прозвучало неожиданно, но приятно. Джеюн оживился. — Кристофер? — Да, он в Лондоне, — продолжил Хисын, внимательно наблюдая за реакцией Джеюна. — Настойчиво интересовался твоим состоянием. Хотел приехать, лично убедиться, что с тобой всё в порядке. Я сказал, что ты восстанавливаешься. Но он, кажется, всё равно намерен заглянуть. Возможно, сегодня, чуть позже. Если ты не против. — Конечно, я не против. Я буду очень рад его увидеть. Их последняя встреча была в Швейцарии. Кристофер тогда говорил много. О работе адвокатов, которые, словно верные псы, сторожили наследство Шим, терпеливо ожидая дня, когда последний отпрыск проявит к нему интерес. Он говорил о семье Ли, называя их действия бескорыстными. И он рассказывал о своей новой, добровольной миссии быть хранителем того, что осталось. Дома, яхты, штат преданного персонала, коллекции машин всё то, что превратилось из домашнего очага в бесценные активы. Ли Джунхо предоставил ему полный доступ и полномочия управлять этим. Джеюн внезапно осознал, что эти апартаменты, их нынешнее убежище, наверняка тоже прошли через заботливые, педантичные руки Кристофера. Тишина после ужина была тягучей, наполненной ароматом кофе и сладковатым послевкусием десерта. Но Джеюн постепенно начал ощущать в ней не комфорт, а нарастающее напряжение. Источником его был взгляд, неподвижно устремленный на него с другой стороны стола. Хисын не просто смотрел. Он всматривался. Его темные, глубокие глаза изучали каждую черту лица Джеюна. Это был тот самый пристальный взгляд, который Джеюн уже научился распознавать, взгляд, за которым всегда следовало что-то важное, что-то, что Хисын тщательно обдумывал, прежде чем выпустить наружу. Сначала Джеюн пытался выдержать его, отвечая легкой улыбкой. Но секунды превращались в минуты, а взгляд не ослабевал, лишь становился более задумчивым и тяжелым. Внутри Джеюна зашевелилось знакомое, щекочущее нервы предчувствие. Именно так Хисын смотрел на него перед тем, как потребовать поцелуй. И именно так перед тем, как обрушить на него тяжелую правду о нападениях. Что теперь? Какое еще откровение, какое еще требование или решение зреет за этим молчанием? Нервы не выдержали первыми. Джеюн откашлялся, слегка отодвинув фарфоровую чашку с недопитым кофе. — Хисын, ты снова так смотришь. В чем дело? Ты что-нибудь еще задумал? Вопрос был задан с попыткой сбросить напряжение шуткой. Но в ответ он не получил ни улыбки, ни немедленного ответа. Хисын лишь откинулся на спинку стула, его пальцы сомкнулись на столешнице. Он смотрел еще секунду, словно взвешивая каждое слово на невидимых весах. — Я думал о твоем наследстве, — наконец произнес он. — О том, что по-настоящему принадлежит тебе. Джеюн замер, не понимая, к чему клонит эта речь. — Мне важно понять твои желания, Джеюн. Особенно в отношении управления активами. Речь не только о деньгах. О домах. О бизнесе, который заморожен, но не умер. Отец говорил со мной сегодня. Активы и имущество твоей семьи находятся в полном порядке. Управление образцовое, все под контролем. И он готов вернуть тебе полный контроль над ними. Когда ты захочешь. И, как следствие… выйти из-под крыла семьи Ли. И разорвать этот брак. Это означало независимость. Настоящую, финансовую, юридическую. Но последняя фраза далась ему заметно тяжелее. Он произнес это как неизбежное условие, логическое завершение процесса освобождения, но в самом звучании слов чувствовалось сопротивление, будто они были вынуты из него щипцами. — Отец отмечает, что ты сейчас чувствуешь себя хорошо. Что ты оправился от горя и начинаешь по-настоящему жить. Он это видит. И он считает справедливым дать тебе такую возможность. Но… эти последние события. Нападения. Судебные тяжбы, которые еще не закрыты. Вся эта неразбериха. Она не дает ему покоя. Он не хотел бы отправлять тебя в свободное плавание, пока все не решится окончательно и не станет тихо. Пока угроза не будет устранена на корню. Ты можешь обсудить все это с Кристофером, когда он приедет. Он станет твоим личным советником. Поможет во всем разобраться, взять управление в свои руки. Он предан тебе. И компетентен. Внутри Джеюна бушевал странный, противоречивый вихрь. С одной стороны перспектива свободы. Вернуть свое имя, свое наследие, перестать быть вечным должником, обузой, объектом благородного долга. С другой рациональная логика Ли Джунхо, который, даже предлагая свободу, навязывал свою волю, свой график, свои условия безопасности. Но больше всего Джеюна задело не это. Его пронзило то, как Хисын это говорил. Каждое слово об «освобождении», о «возвращении контроля» звучало так, будто он зачитывал чужие строки, сценарий, написанный для него отцом. И лишь когда речь зашла о разрыве брака, эта скорлупа дала микротрещину. А в его глазах, которые сейчас снова были прикованы к Джеюну, не было ни облегчения, ни ожидания. Там была тяжесть от своих же слов. Он говорил о том, что «нужно» дать Джеюну возможность стать свободным. Но всем своим существом, каждой клеткой, каждым затянувшимся мгновением молчания, он кричал обратное. Он не хотел отпускать. Это было ясно, как день. Сам того до конца не осознавая, нашел в этой вынужденной близости, в этой ответственности, в этих тихих вечерах и смущенных поцелуях что-то такое, без чего его мир снова казался бы пустым и холодным. Он предлагал Джеюну крылья, но его собственные руки, сжатые на столе, выглядели так, будто готовы были сцепиться в замок, чтобы удержать его здесь. Роковая пауза, наполненная невысказанным и витавшим в воздухе между ними, была грубо и безжалостно разорвана отдаленными шагами в мраморном холле, тихим перешептыванием голосов охраны и, наконец щелчком открывающейся входной дверии. Мир сузился до пределов столовой разом исчез, уступив место обязанностям и протоколу. Хисын, ни на миг не отводящий взгляда от Джеюна, в последнюю секунду рефлекторно моргнул, и его выражение лица сменилось на привычную. Он не дал Джеюну возможности что-либо сказать, не то что ответить, но даже обработать только что услышанное. Быстрым движением кисти он указал в сторону выхода из столовой давая Джеюну понять, что нужно идти встречать гостя. — Это Кристофер. Пойдем его встретим. К этому разговору… особенно о браке мы вернемся позже. Джеюн, всё еще находясь под впечатлением от сказанного, машинально встал и последовал за Хисыном из столовой в просторный холл, отделанный темным мрамором и подсвеченный мягкой подсветкой. Там под высокой потолочной фреской уже стоял гость. Бан Кристофер Чан. Его массивная, мощная фигура, закутанная в длинное пальто цвета воронова крыла, казалось, заполняла собой пространство прихожей. Но впечатление было иным, нежели в их последнюю встречу в Швейцарии. Тогда Кристофер был тенью самого себя, сгорбленный, с глазами, потухшими от общего с Джеюном горя, с лицом, изможденным бессонными ночами и чувством чудовищной потери. Теперь же он стоял прямо, плечи расправлены. Лицо, все еще хранящее печать былой трагедии в более глубоких, чем прежде, морщинах у глаз, было собранным, внимательным. Скорбь не исчезла, но она кристаллизовалась, превратилась в решимость, в непоколебимую преданность. Увидев Джеюна, вышедшего из-за спины Хисына, вся эта собранность на мгновение дрогнула. Казалось, он выпустил из себя остаточное напряжение, которое носил в себе все эти недели тревоги. Его взгляд скользнул по Джеюну от лица, все еще слегка раскрасневшегося от недавнего волнения, до повязки на запястьье, оставшейся от больничных процедур.  — Господин Ли — кивнул он сначала Хисыну. — Благодарю, что нашли время принять меня так поздно. — Все в порядке Господин Бан.  Затем его взгляд полностью переключился на Джеюна.  — Джеюн, я очень рад видеть тебя . И рад видеть тебя… на ногах. Они обменялись рукопожатиями. Ладонь Кристофера была большой, сильной, но его пожатие Джеюну было на удивление осторожным, в то время как рукопожатие с Хисыном было твердым, деловым, полным взаимного понимания. — Прошу, проходите в гостиную, — сказал Хисын, указывая путь жестом.  Они переместились в просторную гостиную. Тот самый зал, где несколько часов назад кипели страсти, где звучали обвинения и оправдания, где тяжелая правда сменялась нежными прикосновениями. Теперь здесь царил почти церемониальный покой. На низком столике из черного дерева уже стоял сервиз из белого фарфора с позолотой, и от него струился легкий пар и нежный аромат жасминового чая. Джеюн, садясь на диван напротив того самого кресла, где сидел Хисын, невольно бросил взгляд на то место на ковре, где он стоял, зажатый между его коленями. Он отчетливо вспомнил, как здесь же, всего пару часов назад, его губы прикасались к щеке Хисына, а пальцы впивались в его волосы. Он почувствовал легкий прилив тепла к щекам и поспешно отвел глаза и быстро отогнал эти мысли, заставив себя сосредоточиться на Кристофере, который снял пальто и аккуратно сложил его на спинку соседнего кресла, прежде чем занять место. Хисын занял кресло напротив. Сейчас не время для личных воспоминаний. — Ты выглядишь значительно лучше, чем я опасался, получив последние известия, — начал Кристофер, его взгляд снова внимательно скользнул по лицу Джеюна. — Но это нападение… оно меня крайне обеспокоило. Мы все были обеспокоены. Когда господин Ли сообщил, что угроза имеет иные корни… это, признаться, и прояснило, и усложнило картину. Он говорил «мы», и Джеюн понимал, что речь не только о нем лично, а о всей той невидимой сети преданных людей — адвокатов, управляющих, которые, как и Кристофер, считали своим долгом стоять на страже наследия Шим. — Да, — тихо отозвался Джеюн, чувствуя, как подступает гора вопросов. — Мне тоже многое стало ясно только сегодня. И многое осталось непонятным. Кристофер, отхлебнув чаю, поставил чашку на блюдце.  — Ситуация с этими… индивидами, развивается по намеченному сценарию. Майк Танаки и Лукас Вандерсон были задержаны ранним утром по восточному времени в частном доме в штате Нью-Йорк. Операция прошла без инцидентов. Сейчас они находятся под стражей, ожидая экстрадиции. Суды, учитывая объем предъявленных обвинений, от организации покушений до экономического шпионажа и вымогательства начнутся сразу после новогодних праздников. Юридические команды в Сеуле и Нью-Йорке координируют действия. Твоя безопасность, Джеюн и безопасность всех, кто попал под удар, остается наивысшим приоритетом. Пока они за решеткой, их сеть обезглавлена, но бдительность, разумеется, сохраняется. Я постоянно на связи с господином Ли Джунхо. — продолжал Кристофер, переводя взгляд на Хисына, а затем снова на Джеюна. — Он информирует меня о каждом существенном развитии событий, касающихся тебя. Мы согласовываем позиции. Это… было его прямым указанием и моим искренним желанием. Джеюн кивнул, его взгляд самопроизвольно скользил к Хисыну, сидящему напротив. Тот слушал, откинувшись в кресле, пальцы сложены домиком. Тема, казалось, была исчерпана. Но Кристофер не сделал движения, чтобы уйти или сменить предмет беседы на что-то более легкое. Напротив, он выпрямился, положил руки на колени и опустил взгляд на свои сомкнутые ладони, словно собираясь с мыслями. В воздухе снова повисло то самое предчувствие тяжелого разговора, которое Джеюн уже испытывал сегодня. — Есть еще один вопрос, Джеюн, — начал Кристофер, и его бархатистый голос стал еще тише, потеряв прежнюю официальность. — Он касается Джебома. Имя, произнесенное вслух в этих стенах, прозвучало как удар колокола. Джеюн замер, почувствовав, как что-то холодное и острое сжимается у него в груди. Он кивнул, не в силах вымолвить слово. — Ты, возможно, знаешь, что у него была… невеста, — продолжил Кристофер, тщательно подбирая выражения. — Ее зовут Ким Соа. Она кореянка, из уважаемой семьи, хотя и не из вашего… круга. Они встречались три года. Джебом был без ума от нее. Перед трагедией он сделал ей предложение. Они обручились. Он планировал представить ее семье официально на следующем же семейном ужине… но, к сожалению, не успел. Да, Джебом говорил о ней. С легкой, счастливой улыбкой, которой он делился только с младшим братом в редкие моменты откровенности. «Она особенная, Джеюн-а. Когда-нибудь ты с ней познакомишься». А потом тогда в Швейцарий он видел фото среди его вещей. Это она была на том фото — Я помню, — выдохнул Джеюн. — Я видел фото. Как она? Где она сейчас? — Соа… она родила сына. Три месяца назад. Слова повисли в воздухе, не находя немедленного отклика. Джеюн просто смотрел на Кристофера, его мозг отказывался обрабатывать информацию. Сын? Ребенок? У Джебома… есть сын? — Мальчик родился здоровым, — тихо добавил Кристофер, как бы отвечая на невысказанный вопрос. Прежде чем Джеюн смог что-либо сказать, со стороны раздался голос. — Где они находятся сейчас? — спросил Хисын. Он наклонился вперед, его локти уперлись в колени, а сложенные пальцы касались губ. Его острый взгляд был прикован к Кристоферу. — И почему об этом молчали все это время? Почему он узнает об этом только сейчас? Вопросы висели в воздухе, острые, как лезвия. В них звучала укор, обращенный к системе, которая допустила такое утаивание, или даже личная досада от того, что его, держали в неведении относительно чего-то столь важного для Джеюна. — Она сама настояла на полной секретности, господин Ли. Была убита горем. Потеряла жениха, свою опору, будущее, которое они строили. Узнав о беременности уже после… случившегося, она решила скрыться ото всех. Боялась внимания, суеты, возможных угроз. Я уважал ее решение. Но я не оставлял ее без присмотра. Все это время я знал, где она, обеспечивал ей безопасность и медицинскую помощь. Финансово она полностью обеспечена через трасты, которые Джебом успел оформить на нее. Я считал своим долгом охранять ее покой и тайну… до того момента, пока она сама не будет готова или пока это не станет абсолютно необходимым. Теперь, когда главная непосредственная угроза, кажется, нейтрализована, и ты, Джеюн окреп я счел правильным сообщить тебе. У тебя есть племянник. Последняя живая кровь твоего брата. Слова Кристофера, уже озвученные, продолжали висеть в воздухе, ожидая осмысления. Джеюн ощущал их физически как тяжелый, холодный камень, упавший в неподготовленную почву его сознания. Сын. Племянник. Кровь Джебома, продолжающая жить где-то там, в параллельной реальности, о которой он не ведал. И прежде чем этот образ успел обрести хоть какие-то очертания, Кристофер продолжил. Он прокашлялся, словно пытаясь прочистить горло от невидимого препятствия. — Ребенок… он сейчас здесь, в Лондоне. Под моим присмотром, — произнес он, и каждое слово давалось ему с видимым усилием, будто он вытаскивал их из самой глубины своей скорби. — Соа рожала изначально здесь, в одной из лучших частных клиник. Я организовал всё. После рождения она… она настаивала на возвращении в Корею. Говорила, что хочет быть ближе к памяти Джебома. Я не мог ей отказать. Мы уехали. И там… — он замолчал, закрыв глаза на мгновение, собираясь с силами. Когда он вновь открыл их, в них стояла непроглядная, знакомая Джеюну боль. — К сожалению, она скончалась. Месяц спустя. Тишина, воцарившаяся после этих слов, была абсолютной, звенящей. Даже отдаленный гул города за окнами будто стих, прислушиваясь к этому тихому признанию в смерти. Джеюн не дышал. Он просто смотрел на Кристофера, видя, как тот сам сражается с демонами вины и горя. — Роды… были тяжелыми, — продолжил Кристофер, его взгляд упал на собственные руки, сжатые в бессильных кулаках на коленях. — Очень тяжелыми. Она продержалась месяц. Отдала все силы. Но организм… не справился. Ребенок родился совершенно здоровым. Крепким. Сильным мальчиком. Теперь он растет. За ним присматривают проверенные няни, лучшие врачи. Он путешествует вместе со мной. Я не мог оставить его. Не могу. Джеюна весь сжался. Его собственная сиротская доля, такой знакомый холод одиночества, вдруг отразилась в судьбе этого крошечного, беззащитного существа, которого он никогда не видел. Мальчик потерял отца, даже не зная его, а теперь и мать, едва успевшую его обнять. Волна горького, несправедливого сострадания захлестнула его, смешавшись с собственной, никогда не заживающей раной. Рядом с ним что-то сдвинулось. Он почти не почувствовал движения, лишь ощутил, как диван слегка прогнулся под добавочным весом, а затем теплое давление на его плечо. Хисын молча пересек пространство, разделявшее их кресла, и сел рядом. Он не смотрел на Джеюна, его взгляд был прикован к Кристоферу, но его рука легла на плечо Джеюна, обняла его, притянув чуть ближе. Жест не просто утешения, а солидарности. Яростного протеста против той жестокости, которая, казалось, преследует всех, кто связан с именем Шим. Кристофер наблюдал за этим молчаливым обменом, и он видел, что Джеюн не одинок. — Его зовут Шим Джейк. Именно так хотел назвать своего будущего сына сам Джебом. Он говорил об этом Соа. И она… исполнила его желание. Последнее, что она смогла для него сделать. Шим Джейк. Оно связало прошлое и настоящее в один тугой узел. В нем было американское звучание, которое так любил Джебом после учебы за границей, и корейская фамилия, которую теперь носил этот мальчик последний в роду, если не считать его дядю. Джеюн сидел, прижавшись плечом к Хисыну, и смотрел на Кристофера сквозь легкую пелену навернувшихся на глаза слез. Он думал о крошечном мальчике с фамилией Шим, который спал сейчас где-то в этом же городе, не ведая о тяжести своего наследия, о боли, его окружающей, и о том, что у него только что появился дядя, чье сердце разрывалось от жалости, ответственности и всепоглощающей любви. Хисын, не отнимая руки с плеча Джеюна заговорил. — Мой отец, знает обо всём этом? О ребёнке? О его матери? Вы же постоянно на связи. Вопрос был задан так, как будто Хисын уже знал ответ, но нуждался в его оглашении для полной картины. Для Джеюна это был щелчок, возвращающий к реальности ведь в их вселенной ничто, особенно что-то столь значимое, как наследник крови Шим, не могло остаться вне поля зрения Ли Джунхо. Кристофер медленно кивнул, его взгляд встретился с взглядом Хисына.  — Да, господин Ли Джунхо был уведомлён мной сразу после родов. Ещё в лондонской клинике, — подтвердил он. — Он… отреагировал мгновенно. Организовал для Соа и ребёнка полный комплекс безопасности, предложил забрать их под своё крыло, как и Джеюна. Но Соа… пока она была жива, она отказалась. Она сказала, что они в порядке, что предпочитают оставаться в тени. Она была сломлена горем и, кажется, боялась любого внимания, даже благожелательного. Она хотела тишины и покоя. Однако господин Ли, разумеется, не отступил полностью. Он продолжал обеспечивать удалённое наблюдение, полную защиту и, конечно, финансовую поддержку. Всё было подготовлено для того момента… который, увы, наступил слишком скоро. Его собственная судьба забранный в дом Ли, женитьба на Хисыне и судьба этого мальчика, оставшегося в тени, но под неусыпным оком того же покровителя, были двумя сторонами одной медали. Стратегия Ли была всеобъемлющей, железной и, в своём роде, милосердной. Он выпрямился, слегка отстраняясь от поддержки Хисына.  — Я хочу его видеть, — сказал Джеюн, глядя прямо на Кристофера. И затем, повернув голову, встретился взглядом с Хисыном, сидевшим рядом. — Я заберу его к себе. Он будет жить с нами. Кристофер не выглядел удивлённым. — Я ожидал этого. Я могу привести его к вам завтра. Условия здесь… более чем подходящие. Он сможет жить с вами. У него будет семья. Хисын, всё это время молча наблюдавший, мягко убрал руку с плеча Джеюна и поднялся. В нем не было ни капли несогласия или колебания. — Мне нужно сделать пару звонков, — произнёс он, его взгляд скользнул между Джеюном и Кристофером. — Организовать кое-что к приезду… гостя. Он кивнул Кристоферу и вышел из гостиной, оставив их наедине. Тишина снова сгустилась, но теперь в ней была усталость и грусть. Кристофер откинулся на спинку кресла, и его маска абсолютного самообладания наконец дала трещину, обнажив человека под ней уставшего, опечаленного.  — Соа… Она была не просто невестой Джебома. Она была моей подругой. А в первую очередь любовью моего лучшего друга. Я знал их историю с самого начала. Познакомились они в университете, в Бостоне. Джебом влюбился в неё с первого взгляда, но она была стойкой. Умной, независимой. Он бегал за ней полтора года. Полтора года глупых, трогательных ухаживаний, которые он планировал со мной по вечерам, как военную операцию. — На губах Кристофера появилась слабая, но самая искренняя за весь вечер улыбка при этом воспоминании. — Я помогал ему. Подсказывал, поддерживал, иногда даже передавал записки, как мальчишка. А когда она наконец сказала «да»… я никогда не видел его таким счастливым. На их обручении я был свидетелем. Со стороны Джебома. Он замолчал, глядя в пространство, будто видя перед собой не эту роскошную гостиную, а другое место, другое время, наполненное светом и смехом. — Они были… моими лучшими друзьями. И теперь их нет. Но… они теперь вместе. А от них остался маленький мальчик. Как живой памятник той любви, которая была между ними. Тяжелая дубовая дверь кабинета, расположенного в противоположном крыле апартаментов, закрылась за Хисыном, отсекая шум приглушенных голосов из гостиной. Хисын подошел к окну, за которым ночной Лондон сиял безразличным, холодным великолепием, и набрал номер, известный ему наизусть. Звонки прозвучали дважды, прежде чем на том конце взяли трубку. — Отец, — произнес Хисын, его ровный и контролируемый голос теперь звучал сдавленно, с ноткой гнева, которую он даже не пытался скрыть. — Хисын-а. Я ожидал твоего звонка, — ответил голос Ли Джунхо. Спокойный, глубокий, лишенный каких-либо признаков удивления или беспокойства. Эта предсказуемость, эта абсолютная осведомленность отца лишь подлила масла в огонь. — Ты знал, — начал Хисын обвиняющее. — Ты знал о ребенке. О невесте Джебома. О том, что она скончалась, оставив мальчика сиротой. И ты молчал. Теперь Джеюн узнает всё это. В канун Нового года. Узнает, что у него есть племянник, оставшийся один в мире, точно так же, как и он сам. Узнает постфактум, когда всё уже решено, случилось, когда у мальчика два месяца как нет матери! Как всегда почти что последним! На том конце провода не было ни возражений, ни оправданий. Джунхо был терпелив и молчал позволяя гневу сына излиться. Эта тактика позволить эмоциям исчерпать себя была фирменным приемом Ли Джунхо. Он понимал, что Хисын говорит не только от своего лица, но и от лица Джеюна, чьи обиды и боль он сейчас, наконец, прочувствовал на собственной шкуре. — Это было желание самой Ким Соа, — наконец прозвучал голос отца, без попыток смягчить удар. — Она, к сожалению, никого к себе не подпускала. Никого, кроме Кристофера. Она знала о Джеюне. Знала, что он под нашей защитой. Но она не захотела выходить на контакт. Ни с ним, ни с нами официально. Её единственной связью с миром был Кристофер. Её горе было слишком всепоглощающим. Она хотела исчезнуть. Хисын слушал, сжав челюсти. Волю человека, особенно находящегося в таком состоянии, нарушать было нельзя. Но это не отменяло жгучего чувства несправедливости. — Однако перед смертью её последним, самым ясным желанием было передать мальчика именно Джеюну. Чтобы у него была… какая-никакая семья. Кровная. Это признание на мгновение обезоружило Хисына. Гнев начал медленно оседать, уступая место пониманию. Он закрыл глаза, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Теперь он понимал. Понимал ту яростную, беспомощную обиду, что горела в глазах Джеюна несколькими часами ранее, когда тот узнал о нападениях на друзей. Понимал, каково это быть поставленным перед свершившимся фактом, быть лишенным права на знание, на участие, на своевременное решение. Даже если это делалось из самых лучших, самых милосердных побуждений. Это было горькое, унизительное прозрение. Эмоции притихли, Хисын тяжело вздохнул. — Хорошо. Я… понимаю. Но это было тяжело. Для него. — Я знаю, — просто ответил Джунхо. — Теперь главный вопрос: вы готовы к такой ответственности? К ребёнку? Готовы ли вырастить его, воспитать, дать ему всё необходимое? Это не просто предоставить крышу над головой и няньку. Это взять на себя роль отца. Вопрос был задан прямо, без обиняков. И ответ Хисына родился мгновенно, без тени сомнения.  — Да. Несомненно. Это не импульс а осознанное решение. Как когда-то он принял решение защищать Джеюна, теперь он принимал решение защищать и растить этого мальчика. Это было продолжением того же долга, той же ответственности, но теперь окрашенное чем-то более личным, более… отцовским. Но вслед за этой уверенностью поднялась другая, более сложная и мучительная мысль. Он молчал несколько секунд, подбирая слова. — Есть… ещё один вопрос, отец, — начал он тише, потеряв прежнюю твёрдость. — Наш брак. Ты сам говорил… его можно разорвать в любой момент, если Джеюн того пожелает. Особенно теперь, когда ему возвращают контроль над его наследием. И если он захочет этой свободы, чтобы начать всё с чистого листа, с ребёнком на руках… — Хисын проглотил комок, заставив себя закончить мысль, высказать вслух то, что уже несколько часов горело у него внутри, с тех самых пор, как он произнес эти слова за ужином. — …признаться честно… я не хочу его отпускать. Сильный, надёжный наследник Ли, всегда знавший своё место и долг, теперь стоял перед перспективой потерять то, что даже не считал полностью своим, но без чего его будущее вдруг виделось пустым и лишённым смысла. Он не хотел отпускать Джеюна. Молчание на том конце провода после откровения Хисына было красноречивым. — Я понимаю твои чувства, сын, — прозвучало в трубке, и слова эти были произнесены с необычной для него мягкостью. — Сам я, как уже говорил, не горю желанием отпускать Джеюна на свободное плавание. Не сейчас. И уж тем более с ребёнком на руках. Подумай сам если он решит разорвать брак и уйти, чтобы начать всё «с чистого листа», как ты говоришь, примет ли он снова нашу помощь? Позволит ли опекать себя и мальчика? Сомневаюсь. Его гордость, его новообретённая решимость… они помешают. Он захочет делать всё сам. А это, в нынешних обстоятельствах, даже с обезглавленной угрозой, неоправданный риск. Логика отца била точно в цель, в ту самую рану, которую Хисын уже нащупал сам. Да, безопасность. Всегда безопасность. Это был фундамент, на котором строились все решения их семьи. Но сейчас этого казалось недостаточно. Холодный расчет сталкивался с чем-то тёплым, живым и крайне неуместным. — Отец, ты прав, — согласился Хисын, его взгляд блуждал по огням города, не находя точки опоры. — Но дело не только в беспокойстве о безопасности. Или не столько. Он заставил себя продолжить, вытаскивая наружу слова, которые никогда раньше не формулировал даже для себя. — Дело в… личных чувствах. Моих. После всего этого времени. После этого отдыха, где я действительно привязался к нему. После жизни вместе в этих апартаментах, после всех этих разговоров, тихих вечеров, даже после этих ссор и недопониманий. И тем более теперь с появлением маленького ребёнка. Это создаёт… что-то вроде семьи. Я не хочу развода. Но я понимаю я не могу держать его насильно. Я видел его сегодня. Видел, как он меняется, крепчает. Он говорил, что ценит меня, уважает. Что ему хорошо рядом. Но всё это не отменяет его права на выбор. На свободу, которую ему теперь предлагают. Если он захочет уйти… у меня не будет морального права его удерживать. Только деловые доводы о безопасности, которые он, возможно, уже не захочет слушать. На том конце провода раздался тяжёлый, глубокий вздох. Звук усталости и осознания пределов собственной власти. Ли Джунхо был стратегом, переговорщиком, главой клана, способным сдвигать горы. Но здесь он столкнулся с территорией, где его власть заканчивалась. — К сожалению, Хисын-а,  в личных чувствах я не смогу вам помочь. Это вам придется разбирать самим. Только вы двое. Мы будем только рады, если в итоге всё сложится хорошо. Если Джеюн останется членом нашей семьи. Мы успели к нему проникнуться самыми теплыми чувствами. Твоя мама переживает за него, как за своего родного сына. Мы желаем ему счастья. И тебе тоже. И этому малышу, который теперь появился. Мир жесток, но семья должна быть крепостью. И если ваша крепость будет держаться не на камне долга, а на чём-то более прочном… что ж, это будет лучшим исходом из всех возможных. Слова отца не давали готового решения. Они не снимали тяжести с души. Но они давали разрешение. Разрешение чувствовать. Разрешение бороться за то, что важно, не прячась за ширму долга и безопасности. — Спасибо, отец. Я поговорю с ним. Гнев ушёл, оставив после себя решимость. Ему предстоял самый важный разговор в жизни. На кону было уже не выполнение долга, а его собственное сердце. Но вскоре мир сузился до одной цели а именно подготовить дом к прибытию самого маленького и самого важного гостя. — Отец, мне понадобится помощь с кадрами. Нужна няня человек с хорошей репутацией, опытом, преданностью. И которому можно доверить жизнь ребёнка без тени сомнения. И педиатр. Постоянный, на вызов, лучший в Лондоне. — Понимаю. У нас есть такие люди в списках. Проверенные, надёжные. Я сам всё организую и отправлю к вам завтра утром. И няню, и врача для первичного осмотра. Документы, рекомендации, всё будет предоставлено. — Спасибо, — коротко кивнул Хисын, даже несмотря на то, что его не видели. В их семье благодарности часто были краткими, но от этого не менее весомыми. — Я буду ждать. Положив трубку, он тут же набрал номер своего личного ассистента.  — Слушаю, господин Ли. — Мне нужно, чтобы к завтрашнему утру здесь, в апартаментах, было всё необходимое для новорождённого ребёнка, примерно трёх месяцев от роду. Кровать, люлька, коляска прогулочная и для переноски, автокресло. Всё высочайшего качества и безопасное. Одежда, пеленки, средства гигиены, стерилизаторы, всё. Составь максимально полный список и закажи. Доставка немедленно, вне зависимости от времени и стоимости. Тот, привыкший к любым, даже самым экстравагантным запросам, в этот раз едва не выдал своё удивление, услышав приказ. Хисын делал паузы, давая ассистенту записывать. Он подумал о комнате рядом с их спальней, которую нужно было превратить в детскую. — И оформи одну из спален под детскую. Возможно, Кристофер уже всё это приобрёл для малыша. Но Хисыну было важно, чтобы эти вещи появились здесь по его указанию. Чтобы кровать, в которой будет спать племянник Джеюна, была куплена им. Чтобы коляска, в которой они повезут его на первую прогулку, была выбрана им. Он хотел окружить ребёнка удобством, ему хотелось всего нового, самого дорогого, самого качественного из желания дать этому малышу абсолютно всё, что только можно дать. Осознание этой новой для себя роли организатора детского быта было непривычным, почти странным. Он никогда не занимался подобным. Не выбирал коляски, не думал о стерильности бутылочек. Но он испытывал… предвкушение, трепетное ожидание. В этот огромный пентхаус должен был войти крошечный человечек. Отдав все распоряжения, он наконец вышел из кабинета. Кристофер уже ушёл оставив после себя тишину, полную отголосков тяжёлых разговоров. Джеюн сидел в одиночестве на том самом диване, поджав ноги, уставившись в пустоту перед собой. Хисын подошёл к нему и наклонился, взял его за обе руки, что были холодными и потянул на себя, побуждая встать. Джеюн поднялся послушно, почти автоматически, его глаза медленно сфокусировались на Хисыне. — Пойдём, — тихо сказал Хисын, не выпуская его рук, и повёл его из гостиной по длинному коридору в их общую спальню. Джеюн, словно лунатик, выполнял привычные вечерние ритуалы. Он умыл лицо ледяной водой, пытаясь смыть с себя груз шока и печали. Переоделся в мягкую пижаму. Все его движения были механическими. Хисын, тем временем, сел на край огромной кровати, обитой тёмным шёлком, и просто наблюдал. Когда тот наконец лег, отворачиваясь к краю кровати, Хисын не стал ждать и подвинулся, притянул Джеюна к себе, обвив его руками и прижав к своей груди. Тело Джеюна постепенно обмякло, приняв это объятие, уткнувшись лицом в его пижаму. — Я заказал всё необходимое для него. Кровать, коляску, одежду… Всё будет здесь к утру. Отец отправляет проверенную няню и врача. Всё будет готово. Я очень жду завтрашнего дня. Жду, когда он будет здесь. С нами. Джеюн ждал тоже с нетерпением.