Там, где кончается долг

Джеюн почувствовал, что не может больше лежать неподвижно, погруженный в пучину своих мыслей. Ему нужно было видеть лицо человека, чье сердце билось так близко. Он медленно приподнялся на локте, оторвавшись от надежной опоры груди Хисына. Хисын не сопротивлялся движению, лишь слегка скорректировал свою позу, оставаясь лежать на боку. Теперь он смотрел на Джеюна снизу вверх. Его рука по-прежнему лежала на боку Джеюна, как ощутимое присутствие. В ответ Джеюн поднял свою руку и положил ладонь на шею Хисына, ощутив под пальцами сильный, ровный пульс. Затем его пальцы начали медленное, почти неосознанное движение вверх, скользя по линии коротко остриженных волос на затылке, касаясь кожи у виска. Прикосновение, искавшее утешения и связи. Долго молчать он не смог. Слова, копившиеся внутри со времени ухода Кристофера, просились наружу, давя на грудь тяжестью невысказанного. — Я всё думаю о нём… о Джейке, — начал Джеюн. — Кристофер, перед тем как уйти… он рассказал мне их историю. Джебома и Соа. Как они познакомились, как он за ней ухаживал… Как они были счастливы. Он был свидетелем на их обручении. Они были его лучшими друзьями. В его словах звучала не просто грусть, а болезненное и завистливое восхищение той любовью, которая была у его брата, и которая теперь казалась такой же далёкой и идеальной, как картина в музее. — И теперь… теперь этот маленький человечек… Он остался без своих родителей так рано, что даже не успел их узнать. Джебом… он так и не узнал, что у него родился сын. Он так мечтал о семье. А Соа… Я даже представить не могу, о чём она думала, умирая. Зная, что её мальчик… её крошечный, беспомощный мальчик останется один. Без неё рядом. Без мамы. Сиротой… в этом огромном, холодном мире. В его глазах, влажных от непролитых слёз, отразился весь ужас этого осознания. Его собственная сиротская доля обретала новые, ещё более мучительные грани в судьбе племянника. — я теперь задаюсь вопросом. Смогу ли заменить ему родителей? Смогу ли дать ему достаточно любви, тепла, безопасности? Я… сам ещё только учусь жить без своих. Я не знаю, как быть отцом. Как быть опекуном. Что, если я всё сделаю не так? Страх не справиться, страх навредить, страх не оправдать память брата и его возлюбленной — всё это клубилось в нём, грозя задавить даже радость от того, что часть Джебома жива. Когда Джеюн замолчал, выдохнув своё самое сокровенное опасение, Хисын мягко сжал его бок, привлекая внимание. — Я слишком хорошо понимаю эти чувства. Чувство ответственности, которое давит так, что нечем дышать. Страх не справиться. — Он приподнял свою свободную руку и положил её поверх руки Джеюна, все ещё лежавшей у него на затылке, заключая её в своеобразное кольцо поддержки. — Но ты не один, Джеюн. Я обещаю тебе я помогу. Я буду рядом на каждом шагу. Потому что я тоже чувствую эту ответственность, за этого мальчика. Он часть тебя. А значит, он стал частью и моей жизни. Частью… нашей семьи. Я тоже не знаю, как быть отцом. Но я готов учиться. Учиться вместе с тобой. Быть опекуном, защитником, поддержкой. Для него. И для тебя. Мы теперь… полноценная семья. Которая образовалась самым странным и тяжёлым образом, какой только можно представить. Через долг, через потерю, через опасность. Хисын приподнял свою свободную руку и легонько коснулся пальцами щеки Джеюна.  — Но мы уже столько пережили вместе. Мы справились. Мы выстояли. И с этим мы тоже справимся. Будем вместе читать книги о воспитании. Будем слушать советы няни и врача. Будем учиться менять подгузники и готовить смесь. Будем держать его на руках, когда он будет плакать. Будем радоваться его первой улыбке, первому слову, первому шагу. Мы не заменим ему Джебома и Соа. Никто и никогда не сможет. Но мы дадим ему свою любовь. Свою защиту. Свой дом.  Они справятся. Потому что теперь они вместе. И завтра к ним присоединится малыш Джейк, для которого они станут целым миром. Слова Хисына о семье, об общей ответственности, о том, что они справятся вместе — они словно растворили последнюю плотину, сдерживавшую накопившийся вал эмоций. С тихим, сдавленным звуком, смешанное с облегчением, Джеюн обвил Хисына руками и всем телом навалился на него. Это было не просто объятие а желание впитать в себя, раствориться, слиться с этой силой, с этим спокойствием, с этой обещанной поддержкой. Он прижался так крепко, что под его весом Хисын, лежавший на боку, неожиданно оказался на спине. Его руки мгновенно обхватили Джеюна в ответ — одна крепко сомкнулась на его спине, другая вплелась в его волосы, прижимая его голову к своей шее. Джеюн не мог описать словами то, что переполняло его. Благодарность была слишком мелким словом. Благодарность за то, что Хисын просто был. Что он стоял рядом, живой, теплый человек, который понимал. Понимал его страх, его растерянность, его боль. Благодарность за его готовность взвалить на свои плечи груз, который не был его. За то, что он ждал этого малыша, уже видел его частью их будущего. За его утешения, которые были не пустыми словами, а действиями, за эти объятия, которые стали его убежищем. Но это было не только благодарность. Это было нечто большее, бесконечно более мощное и пугающее. Джеюн не мог выразить, как он его обожает. Всеми фибрами души, каждой клеткой своего существа. Он тянулся к Хисыну, как растение к солнцу — его сознание, его тело, вся его сущность отвергала мысль о том, что рядом может быть кто-то ещё, кто был бы так же близок. Хисын стал центром его вселенной, точкой отсчёта, в которой обретался покой и сила. И сегодня, после дня, полного шока, боли и откровений, Джеюн перестал сдерживаться. Он не думал о том, как это прозвучит, что подумает Хисын, не боялся показаться слабым или навязчивым. Он просто вывалил наружу всё, что копилось неделями, и с утра, когда он впервые поцеловал его в щеку. — Спасибо тебе, — выдохнул он, его голос приглушен тканью пижамы и кожей Хисына. — Спасибо, что ты есть. Что ты понимаешь. Что ты не сбежал, увидев этот хаос, который я принёс в твою жизнь. Что ты готов взять на себя моего племянника, как своего. Что ты такой надёжный. Такой тёплый. Я… не знаю, что бы я делал без тебя. Я бы просто… сломался. Его слова были бессвязными, обрывистыми, вырывались рывками между глубокими, прерывистыми вздохами. Он прятал лицо в шее Хисына, вдыхая его запах.  — Я так тебе доверяю. Больше, чем кому-либо в жизни. Ты для меня самый главный человек. Единственный. И я… тебя так сильно люблю, Хисын. Люблю. Просто за то, что ты — это ты. Это было признание, вырвавшееся с такой искренностью, что оно не оставляло места для сомнений или недоговорок. Джеюн не ждал ответа. Ему было важно просто высказать это. Пусть Хисын смутится, как тогда утром, покраснеет, отведёт взгляд. Но он будет знать. И этого для Джеюна в этот момент было достаточно. Хисын слушал. Он слушал этот поток чувств, обрушившийся на него, и внутри него происходило что-то странное и прекрасное. Первоначальное напряжение, ожидание, тревога — всё это растаяло под жаром этих слов и этого прикосновения. Он чувствовал облегчение — то самое, которое приходит, когда долго носишь в себе что-то важное, и наконец слышишь это от другого. Он чувствовал волну такой нежности, что она почти физически сдавила ему горло. А ещё он отчётливо ощутил, как по его щекам разливается предательский жар, заливая смущением всё лицо. И тогда, словно добивая его окончательно, Джеюн поднял голову. Его блестящие глаза встретились с его взглядом. И он, не отрываясь, начал осыпать его щёку мелкими, лёгкими, как прикосновение бабочки, поцелуями. Нежные, быстрые прикосновения губ к коже, каждый из которых был тихим «спасибо», «люблю», «верю». Это стало последней каплей. Контроль, державший Хисына все эти месяцы, лопнул. С решительным движением он перевернул их. Теперь он оказался сверху, нависая над Джеюном, опираясь на локти по обе стороны от его головы. Его тень накрыла Джеюна, в его глазах, пристально смотрящих вниз бушевал ураган облегчения, нежности, смущения и долго скрываемой привязанности, которая теперь требовала выхода. — Джеюн. Ты сводишь меня с ума понимаешь? Своими словами. Своими поцелуями. Просто всем. — Он наклонился чуть ближе, его дыхание смешалось с дыханием Джеюна. — Ты думаешь, я смогу тебя отпустить теперь? После всего этого? После того, как ты сказал, что я для тебя самый главный человек? После того, как ты так ко мне прижимаешься? — Хисын покачал головой, и в его глазах вспыхнула та самая решимость, которую Джеюн так хорошо знал, но теперь она была направлена не на бизнес, а на него. — Нет. Я теперь точно не смогу. Не смогу разорвать этот брак. Не смогу позволить тебе уйти. Даже если ты захочешь. Особенно если ты захочешь. Он сделал паузу, собираясь с духом, чтобы высказать своё, не менее важное признание. — Я не просто «беру ответственность». Я хочу, чтобы этот ребёнок был нашим. Я хочу, чтобы этот дом был нашим. Я хочу…, чтобы ты был моим. По-настоящему. И если для этого нужно бороться, учиться, совершать ошибки… то я готов. Готов на всё. Потому что ты стал для меня необходимостью Джеюн. Слова Хисына, такие прямые, такие обнажённые, вибрировали в воздухе между ними. Если Хисын не может его отпустить, если он видит в нём необходимость… тогда всё было дозволено. Все те робкие мечты и желания, которые Джеюн подавлял, боясь разрушить хрупкий баланс между ними. Не говоря ни слова, он лежавший под ним, поднял руки. Его пальцы впились в волосы на затылке Хисына, и с силой, которая удивила их обоих, он потянул его вниз, на себя. Расстояние между их лицами исчезло. Он поцеловал его. Не в щеку, не где-то рядом. Прямо в губы. Быстро, неуверенно, он оставил несколько коротких, отрывистых, горячих прикосновений — три, четыре быстрых касания мягких, слегка приоткрытых от удивления губ Хисына. Каждое прикосновение было как вспышка, от которой всё внутри Джеюна замирало, а затем взрывалось фейерверком чистой радости. Но смелость, как часто бывает, оказалась мимолётной. Как только он осознал, что сделал, волна смущения накрыла его с головой. Он оторвался, его собственные губы горели, а лицо пылало таким жаром, что, казалось, могло осветить всю комнату. Он не посмел встретиться взглядом с Хисыном, который замер над ним, абсолютно неподвижный. Вместо этого Джеюн просто обвил его руками за шею, прижал к себе, пряча своё пылающее лицо в изгибе его плеча. Его сердце колотилось так бешено, что он был уверен — Хисын чувствует его стук через кожу и ткань пижамы. Над ним повисла тишина. Затем Джеюн почувствовал, как грудная клетка Хисына вздымается в глубоком, медленном вдохе. А потом тихий, сдавленный звук облегчения и невероятной нежности. Хисын опустил голову, прижавшись щекой к виску Джеюна, позволяя тому скрывать своё смущение. Его дыхание было тёплым на коже Джеюна. А потом он сместился, освобождая пространство, чтобы его губы оказались рядом с ухом Джеюна — которое сейчас было красным не только от смущения, но и от прилива крови, от всех пережитых за день чувств. — Джеюн-а… — прошептал он, и его шёпот был таким низким, бархатистым, что казался скорее вибрацией в воздухе, чем звуком. — Ты… невыносимо милый. И смелый. — Его губы едва касались раковины уха, когда он произнёс следующие слова, выдохнув их прямо в чувствительную кожу, отчего Джеюн вздрогнул всем телом.  — Я тоже тебя люблю. Больше, чем могу выразить. И вслед за этим признанием, которое было таким же прямым и честным, как и всё, что он говорил до этого, последовали поцелуи. Хисын, словно отдавая дань их неловкой, зарождающейся близости, начал целовать его шею. Медленно, осторожно, исследуя. Его губы касались излюбленного места — чувствительной кожи под мочкой уха, скользили по линии челюсти, опускались к основанию шеи. Это были нежные и робкие прикосновения, но каждое из них было наполнено такой концентрацией чувств, что Джеюну перехватило дыхание. Он задрожал мелкой дрожью, которая пробежала по всему его телу, от кончиков пальцев, впившихся в плечи Хисына, до самых пяток. Это была дрожь от переизбытка эмоций, от счастья, от этого нового, головокружительного ощущения полной взаимности. Он вцепился в Хисына ещё крепче, почти впиваясь в него, как будто боялся, что это видение, этот миг абсолютной гармонии, вот-вот растворится. — Не уходи, — выдохнул он почти неслышно, его голос был приглушён кожей и тканью. — Никогда не уходи. Хисын в ответ лишь глубже погрузился в его объятия, его поцелуи на шее стали чуть увереннее, а рука, лежавшая на его боку, легла прочнее, утверждая своё право быть здесь. Плавно, без спешки, Хисын сместил вес, и они снова перекатились на бок. Теперь они лежали лицом к лицу, разделенные лишь сантиметрами воздуха, который казался густым и теплым от их дыхания. Хисын не отпускал его, не позволял возникнуть даже этой крошечной дистанции. Его ладони, широкие и тёплые, начали своё медленное путешествие по телу Джеюна. Одна скользила от виска, через висок, погружаясь в мягкие волосы, затем спускалась по линии шеи к ключице. Другая легла на поясницу и притянула Джеюна ещё ближе, хотя, казалось, ближе уже быть невозможно. Они лежали так, словно были вылеплены из одного куска глины — грудью к груди, животом к животу, бёдрами к бёдрам. Их дыхание смешалось, став единым, тихим ритмом в полумгле комнаты. Они просто смотрели друг на друга. Не говорили. Взгляды скользили по знакомым чертам, но видя их теперь в новом, преображённом свете. Джеюн любовался тёмными, прямыми бровями Хисына, его твёрдым, но сейчас таким мягким взглядом, капелькой смущения, всё ещё тлёвшей на его щеках. Хисын же впитывал образ Джеюна: его размытые от усталости, но сияющие счастьем глаза, слегка припухшие губы, рассыпавшиеся по подушке тёмные пряди волос. Они нежились в этой близости, в тишине, где каждый нервный кончик был настроен на другого. Они любили. Хотя день был полон болезненных откровений и тяжёлых новостей, в эту минуту, в этом тёплом коконе из простыней и объятий, они были по-настоящему счастливы. — Сегодня… был морально очень тяжёлый день. А ведь утро начиналось так прекрасно. — Джеюн вспомнил тот утренний свет, заливающий спальню, свою собственную дерзость, смущение Хисына. Хисын согласно хмыкнул, коротко. Но его взгляд устремлённый на Джеюна, стал каким-то подозрительно тёплым, игривым. Джеюн почувствовал лёгкое щекотание предвкушения в животе. Он ждал подвоха. И подвох не заставил себя ждать. — Тогда… давай закончим этот тяжёлый день как следует, — произнёс Хисын, и в его низком голосе зазвучала та самая, знакомая упрямая нота требования, но теперь она была окрашена лаской. — Я хочу поцелуй. В губы. Не в щеку. Джеюн рассмеялся — тихим, счастливым смехом, который вырвался из самой глубины его души. Он качнул головой на подушке. — Боже, я, кажется, разбаловал господина Ли, — проворчал он. — И теперь он не может без поцелуев? — Ты сам виноват, — ответил Хисын без тени сожаления, его губы растянулись в победоносную улыбку. — Научил на свою голову. И теперь я буду хотеть целовать тебя всегда. — Ну что ж, — вздохнул Джеюн. — Раз уж так… Он не стал ждать, пока его снова притянут, он сократил оставшиеся сантиметры. Их взгляды не отрывались друг от друга. Затем Джеюн закрыл глаза и коснулся его губ своими. На этот раз это не было мимолётным, испуганным касанием. Это был настоящий поцелуй. Мягкий, вопросительный, полный нежности и доверия. Его губы лежали на губах Хисына, неподвижно, позволяя ощутить их текстуру, тепло. И это был самый сладкий, самый волнующий момент в его жизни. Но Хисын не собирался останавливаться на достигнутом. Он ответил на давление, слегка приоткрыв рот. Его губы стали двигаться — медленно, осторожно, но с растущей уверенностью. Он углубил поцелуй. Джеюн вздрогнул от нового ощущения, но ответил, следуя его ритму, позволяя Хисыну вести. Их дыхание снова сплелось, став более прерывистым. Даже когда их губы медленно, неохотно разомкнулись, физический контакт не прервался. Лбы остались соприкасаться, носы — слегка тереться друг о друга в нежном движении. Дыхание, горячее и учащённое, смешивалось в крошечном пространстве между ними. Хисын не отстранился. Вместо этого он начал новое паломничество. Его губы, мягкие и тёплые, коснулись сначала щеки Джеюна, оставив там едва ощутимое прикосновение. Затем переместились к скуле, к линии челюсти. Каждый поцелуй был осознанным, ритуальным касанием. Он целовал его лоб, как бы благословляя, нос — лёгким, игривым прикосновением. Он опустился ниже, к закрытым векам Джеюна, и его губы коснулись нежной кожи с такой бережностью. Между каждым поцелуем он делал паузу, давая ощущению улечься, наслаждаясь самой возможностью это делать, а Джеюн замирал под ним, погружённый в водоворот нежности, который смывал остатки дневного стресса. — Я звонил отцу… после того, как Кристофер всё рассказал. Я набросился на него. Винил в том, что он всё скрывал. О ребёнке, о Соа. Был по-настоящему зол. Обижен. — Хисын сделал паузу, его губы снова коснулись виска Джеюна в безмолвном извинении за свою былую слепоту. — Но отец был спокоен. Объяснил всё. Волю Соа, её страх, её горе. И пока он говорил… я вдруг понял. Понял, как ты себя чувствовал, когда узнал о нападениях. Обиду, что горела в твоих глазах. Ощущение, что от тебя утаивают самое важное, даже из лучших побуждений. И я признаю это. Прости меня, что раньше не осознавал. — Он отодвинулся на сантиметр, чтобы встретиться взглядом с Джеюном, — И тогда… я признался отцу. Сказал ему, что не хочу развода. Что не хочу отпускать тебя. Он поддержал меня. Сказал, что в делах чувств он не может помочь, что нам самим предстоит разобраться. Но сказал поговорить с тобой. И добавил, что они с мамой будут только рады, если ты останешься с нами. Что ты стал для них полноценным членом семьи. Джеюн слушал, и его глаза снова наполнились влагой, но на этот раз это были слёзы облегчения и благодарности. Когда он переезжал в холодный, величественный дом Ли, раздавленный горем и чувством чужеродности, он и представить не мог такого исхода. Он ожидал холодности и простой вежливости, исполнения долга, возможно, снисходительной опеки. Но не этого. Не этой бездонной, великодушной доброты, не этой честности, не этого желания видеть его счастливым, как своего. — Я поверить не могу, — прошептал он наконец, его голос срывался. — Когда всё случилось… я думал, мне просто повезло найти крышу над головой у сильных людей. Людей, которые могут защитить из чувства долга. Но они оказались не просто сильными. Они оказались самыми добрыми. Самыми честными. — Он прижался лбом к груди Хисына, пряча лицо, пытаясь собраться с мыслями. — Как же мне повезло, найти своё место среди таких людей. Рядом с тобой. И теперь я могу сказать это от всего сердца. Я благодарен. Господину Ли и госпоже Ли. Минхёну и Сандре. Благодарен за каждый тёплый взгляд, за каждое слово поддержки, за то, что приняли меня как своего. Они стали для меня семьёй. Ты стал для меня семьёй. И я никогда этого не забуду. И никогда не захочу это потерять. Хисын слушал его слова о благодарности и принадлежности, и его сердце сжалось от чего-то тёплого и могучего. Он провёл ладонью по его спине, успокаивающе. — Ты и не потеряешь их. И меня особенно. Мы будем рядом. Всегда. И даже если моя семья никогда не сможет полностью заменить тебе твою родную… мы будем стараться. Изо всех сил. Потому что ты для них с самого начала не был чужим, Джеюн. Ты стал членом семьи. Ты — Ли Джеюн. Ли Джеюн. Он впервые услышал это от Хисына. Да, в документах, в контракте, он, вероятно, фигурировал именно так. Но из уст Хисына, в такой интимной обстановке, это прозвучало совершенно иначе. Раньше его никто так не называл — ни персонал, ни сам Хисын, ни его родители. Все использовали его фамилию, очевидно из уважения к его прошлому, к его утрате, к его фамилии Шим, которую не хотели стирать даже формальностью. Это была деликатная дистанция, которую все соблюдали. Но услышать это сейчас, из уст Хисына… это было иначе. «Ли Джеюн» — это значило «наш». Навсегда. И Джеюну… понравилось. Хисын, видя его реакцию, тихо продолжил, как будто разговаривая сам с собой, вслух выкладывая мысли, которые долго носил в себе. — Я раньше не называл тебя так. Даже в мыслях. Для меня ты был просто Джеюн. Шим Джеюн. Человек, за которого я в ответе. А потом в Италии я подумал: «Ли Джеюн». И понял, что ты мне нравишься. Просто нравишься. Когда ты болел я вдруг поймал себя на том, что мне не просто нужно о тебе заботиться. Мне хочется это делать. Хочется, чтобы тебе было хорошо. Чтобы ты улыбался. Ты выздоровел, а мне всё равно хотелось быть рядом.  Джеюн плотнее прижался щекой к его груди. Он помнил. Солнце, море, смех. И Хисына, который был непривычно… расслабленным. И внимательным. Очень внимательным именно к нему. Он думал, что Хисын был так заботлив и… чрезмерно тактилен просто потому, что он был болен. А потом, когда он выздоровел, эта забота не прекратилась. Она просто стала другой — более естественной, но всё такой же пристальной. И Джеюну это ужасно нравилось. Нравилось, что всё внимание Хисына было полностью, без остатка, нацелено на него. Это было как тёплое солнце после долгой зимы, и он неосознанно тянулся к этому теплу всё сильнее. — А я-то думал, что ты просто исполняешь супружеский долг заботы о больном. И потом… привык. Хисын фыркнул, и его грудь под щекой Джеюна слегка вздрогнула. — Да, привык. Привык думать о тебе. Привык искать твой взгляд в комнате. Привык прислушиваться к твоему смеху. Это очень дурная привычка, как оказалось. — Он наклонился и поцеловал его в макушку. — Я теперь точно от тебя не отстану. Развода не будет. Никогда. Ты обречён быть Ли Джеюном до конца своих дней. И делить свою жизнь со мной, с моими родителями, с моим братом, с его будущим ребёнком… и с малышом Джейком, которого мы вырастим вместе. Джеюн не был против. Он был бесконечно далёк от того, чтобы быть против. Мысль о вечном проклятии быть Ли Джеюном, связанным с этим человеком навсегда, вызывала в нём лишь сладкую, тёплую дрожь счастья. Он прижимался к его груди, чувствуя под щекой устойчивый, сильный ритм его сердца, и ощущал, как его собственное тело, наконец, полностью расслабляется после дня, полного эмоциональных ураганов. Спать, несмотря на поздний час и эмоциональное истощение дня, совершенно не хотелось. Адреналин откровений, радость взаимных признаний, сладкое головокружение от поцелуев — всё это создавало в них странную, бодрящую энергию. Они просто лежали, наслаждаясь близостью, тишиной и новообретённой свободой быть собой рядом друг с другом. Зачем спать, когда можно вот так лежать в тишине, ощущая каждый вдох Хисына, каждое микроскопическое движение его мышц под кожей? Зачем закрывать глаза на реальность, которая оказалась прекраснее любых снов? Джеюн полностью расслабился под ладонями Хисына, которые продолжали своё медленное, гипнотическое движение по его спине. Но это движение постепенно меняло характер. Оно становилось не просто успокаивающим, а… исследующим. Целеустремлённым. Хисын прижимал его к себе всё крепче, и Джеюн ощущал всю силу его рук, мышечную мощь, обычно скрытую под костюмами. А затем одна из этих широких, тёплых ладоней остановилась у края его пижамной кофты. Пальцы слегка зацепились за ткань и начали медленно поднимать её вверх, обнажая полоску кожи на пояснице. Джеюн понял, чего добивается Хисын. И его собственное тело отозвалось на это волной жара, разлившейся под кожей. Но позволить всё так легко? После того как он сам весь день был открытой книгой? Нет уж. В этот момент Хисын возобновил поцелуи. Но теперь они были другими. Более уверенными, настойчивыми. Его губы скользили по шее Джеюна, находили то самое чувствительное место за ухом, которое заставляло Джеюна вздрагивать, и задерживались там, целуя глубже, чуть влажным прикосновением. Он явно соблазнял. И соблазнял мастерски, используя все те слабые места, которые уже успел изучить. Джеюн засмеялся прямо в его грудь. Смех счастья, волнения и игривой насмешки. — Ох, — прошептал он, когда губы Хисына снова коснулись его шеи, вызывая мурашки. — Утром ты краснел, как маков цвет, от одного поцелуя в щеку. А сейчас какие-то смелые замыслы строишь. Он ловко поймал запястье руки Хисына, которая уже успела скользнуть под ткань и ладонью легла на его обнажённую кожу. Пальцы Джеюна сомкнулись вокруг него, не давая двигаться дальше. — И ладони куда-то не туда пробираются, — добавил он, в голосе звучала явная шаловливая нота. Он поймал и вторую руку, которая намеревалась обхватить его бок, и прижал обе к своему телу, но не под одеждой, а поверх неё, удерживая в своих. Хисын на мгновение замер над ним, и Джеюн почувствовал, как под его щекой учащённо забилось сердце. Затем тот опустил голову, прижавшись лбом к его плечу. — Видишь ли, утренний поцелуй был сюрпризом. Неожиданным. А сейчас я действую совершенно осознанно. И у меня есть все права мужа. Да и ты сам всё начал, а теперь дразнишься. — Он наклонился и снова поцеловал его, на этот раз в уголок губ провокационно и прошептал прямо в его губы. — Так что перестань дразниться и выпусти мою руку, Или тебе не нравится, когда я тактилен? — Я ведь ничего не начинал, — невинно ответил Джеюн, хотя сам прекрасно понимал, что его ответные поцелуи и полная согласие в объятиях были более чем красноречивы. — Я просто… благодарил за заботу. А ты, я смотрю, решил её проявить в полном объёме. Хисын поднял голову. В полумгле его глаза блестели, а на щеках, несмотря на тень, читался тот самый, дорогой сердцу Джеюна румянец. — Ты прав, Я решил, что моя забота теперь включает в себя всё. Каждую частичку тебя. И если ты думаешь, что твои насмешки меня остановят… — он ловко высвободил одну руку из слабой хватки Джеюна и снова, уже более уверенно, положил её ему на живот, на этот раз никуда не собираясь убирать, — …то ты сильно ошибаешься.  — Я начал с поцелуя в щеку, — возразил Джеюн, всё ещё хихикая. — А ты уже хочешь раздеть меня догола. — Это логичное развитие событий, — проворчал Хисын, но его губы снова потянулись к Джеюну, на этот раз пытаясь найти его губы. Джеюн отклонился на сантиметр, продолжая удерживать его руку. Его собственное сердце колотилось где-то в горле, а тело горело от прикосновений, но он наслаждался этой игрой, этой новой для них формой близости — нежной, игривой, полной взаимного понимания. — Может, сначала надо спросить разрешения? — дразнил он, его губы уже были в сантиметре от губ Хисына. Тот издал короткий, нетерпеливый звук. — Джеюн-а… — Да? — прошептал Джеюн, наконец позволив их губам соприкоснуться в лёгком, дразнящем поцелуе. Используя своё физическое преимущество, Хисын снова перекатил их, нависнув сверху, заковав Джеюна в клетку из своих рук и тела. Однако контроль над ситуацией был иллюзорным. Он прекрасно понимал, что Джеюн сейчас не просто упирается — он играется. Как котёнок с клубком, он дёргал за ниточки его терпения, то позволяя прикоснуться, то уворачиваясь, прерывая поцелуи в самый неподходящий момент своим счастливым, смущённым смехом. И каждый этот смешок, каждый уклончивый взгляд заставлял нетерпение в Хисыне кипеть и бурлить, превращаясь в сладкую, мучительную агонию. Его поцелуи стали смелее. Он не просто целовал — он исследовал. Его губы скользили по линии челюсти, затем опустились к ключице. И там, где кожа была особенно тонкой и чувствительной, он слегка, совсем чуть-чуть, укусил её. Достаточно, чтобы Джеюн под ним вздрогнул всем телом и издал короткий, прерывистый вздох, который тут же перешёл в сдавленный стон. Его руки, которые только что пытались остановить Хисына, ослабли. Но Джеюн не был тем, кто легко сдаётся. Даже когда его голова кружилась от поцелуев, а тело горело под прикосновениями, в нём ещё теплился огонёк шаловливого вызова. Когда Хисын попытался снова поймать его губы, Джеюн ловко уклонился, повернув голову, и его собственные губы приземлились на уголок рта Хисына, а затем скользнули к его подбородку. — Такой… нетерпеливый… — прошептал он между короткими, быстрыми поцелуями, которые он сам теперь наносил на любое доступное место на лице и шее Хисына. — А ведь казался таким неприступным… таким холодным наследником Ли. Целая ледяная гора. — Я достаточно сдерживался, — прохрипел он, его губы снова нашли путь к его уху. — Все эти недели. Ты даже не представляешь, как мне хотелось это сделать. Поцеловать. Прикоснуться. Ты вообще знаешь, как тяжело было сдерживаться рядом с тобой? Особенно, когда мы обнимались. Когда ты прижимался ко мне, как сейчас. Его голос, звучащий прямо в ухо, с его низкой, вибрирующей интонацией, был сам по себе мощным оружием. Джеюн почувствовал, как по его спине пробежала новая волна мурашек. Но он собрал остатки самообладания. Когда рука Хисына снова попыталась сдвинуть ткань пижамы с его плеча, Джеюн поймал его запястье и мягко отвел в сторону, прижав к матрасу рядом со своей головой. — А я думал, ты просто очень заботливый, — продолжал дразнить Джеюн, целуя его в щёку, затем в висок, наслаждаясь тем, как под его губами дрожит напряжённое тело Хисына. — Оказывается, у тебя были совсем не заботливые мысли. — Самые что ни на есть заботливые, — Хисын попытался освободить руку, но Джеюн держал крепко, а другой рукой ловко поймал вторую его ладонь, когда та снова потянулась к его талии. Теперь их руки были сцеплены, а Хисын оказался в ловушке, нависая над Джеюном, но лишённый возможности прикасаться к нему так, как хотел. — Мне нравится видеть, как ты теряешь голову. Нравится, что ты такой… сильный, но такой послушный. — Он поцеловал его. Быстро, украдкой, прямо в уголок рта, и тут же отпрянул, когда Хисын попытался углубить поцелуй. — Ведёшь себя, как избалованный кот, — проворчал Хисын, но его глаза смеялись, отражая ту же игривость. Хисын не стал дальше отвечать словами. Вместо этого он наклонился и захватил его губы в поцелуй — уже не нежный, а требовательный. Он пытался отвлечь, захватить, лишить его возможности думать о чём-либо, кроме этого. Его язык коснулся губ Джеюна, прося впустить его. Джеюн на секунду поддался, позволив углубить поцелуй, ответив тем же жаром, но словно очнувшись, резко разорвал поцелуй и откинулся на подушку, его губы, влажные и покрасневшие, растянулись в самую дразнящую, самую невыносимо красивую улыбку, какую только видел Хисын. Игра длилась ещё несколько минут, наполненных смехом, прерывистым дыханием и тихими возгласами. Джеюн, почувствовав власть в своих руках, стал ещё изобретательнее. Он выкручивался из объятий, когда те становились слишком властными, ловко уклонялся от поцелуев в губы, подставляя вместо них щёку или шею, но при этом сам не упускал возможности оставить на коже Хисына следы своих собственных, быстрых поцелуев. Его пальцы то впивались в волосы Хисына, то скользили по напряжённым мышцам его спины под тонкой тканью пижамы, то ласково трепали его за ухо. Хисын, в свою очередь, изображал натиск, но каждый раз наталкивался на мягкую непреклонную оборону. Он пытался прижать Джеюна к матрасу всем весом, но тот извивался, как угорь, смеясь прямо ему в лицо. Он хватал его руки, но Джеюн выскальзывал или, наоборот, прижимал их к груди, не давая двигаться. Собственные руки постоянно искали новые лазейки — касались открытой кожи на животе, когда пижама задиралась, гладили бёдра поверх ткани. Но каждый раз, когда его движения становились слишком целеустремлёнными, Джеюн с хихиканьем останавливал его. В конце концов, Хисын выдохнул, сдаваясь. Он перестал пытаться продвинуться дальше, просто опустив голову ему на грудь.  — Ладно, ладно, — прохрипел он, его голос был приглушён тканью пижамы. — Ты мог бы просто сказать, если не хочешь. Не обязательно так изощрённо меня пытать. Джеюн рассмеялся, звук был тихим и счастливым. Он запустил пальцы в его волосы, нежно массируя кожу головы. — Я хочу. Очень хочу. Но не сейчас. Не сегодня. — его пальцы снова мягко заскользили по спине Хисына, чувствуя под тонкой тканью напряжение мышц. — Сейчас мне вполне хватает вот этого. Поцелуев. Обнимашек. Того, что я могу вот так баловаться с тобой и чувствовать себя свободно. Хорошо. Ты не представляешь, как приятно просто… быть рядом вот так, после всего. И мне правда нравится, как ты это делаешь. Как целуешь. Как касаешься. Это… приятно до мурашек. Ты точно умеешь соблазнять. Я в полном восторге. Хисын замер на секунду, а затем сдавленно рассмеялся. — Чёрт. Ты меня сейчас добьёшь. Сначала дразнишь, а потом говоришь такие вещи. Только ты можешь сказать такое, посреди всего этого… — он сделал неопределённый жест, указывая на себя, на Джеюна, на общую постель, — …и заставить меня чувствовать себя… Ладно. Торопиться, пожалуй, и правда не стоит. — Давай поспим, — предложил Джеюн. — Я не могу дождаться следующего дня. Хочу наконец увидеть Джейка.  Одного упоминания малыша было достаточно, чтобы все другие мысли отступили. Хисын мгновенно согласился кивком. Он откатился на свою половину кровати, но не ушёл далеко. Он просто убрал руки, которые всё ещё жаждали прикосновений, и снова обнял Джеюна — так, как делал это раньше, до всей этой игры. Крепко, защищающе, положив одну руку ему на талию, а другой подложив под его голову. Это было знакомое, уютное объятие. Джеюн вздохнул с безмерным облегчением и счастьем, прижавшись к нему, и закрыл глаза. В его ушах ещё звенел смех, на губах чувствовалось тепло поцелуев. 

***

Утренний свет, бледный и жидкий в зимнем лондонском небе, пробивался сквозь щели между тяжелыми шёлковыми шторами, рисуя на полу и стенах длинные, призрачные полосы. В спальне царила тишина, нарушаемая лишь ровным, глубоким дыханием Хисына. Он спал на спине, одна рука всё ещё лежала на талии Джеюна, притягивая его к себе даже во сне. Его лицо в расслабленном состоянии казалось моложе, мягче, без привычной маски ответственности и контроля. Джеюн проснулся первым и несколько секунд просто лежал, погружённый в ощущения: твёрдое тепло тела рядом, знакомый запах кожи и дорогого белья, абсолютная тишина и покой. Затем он приоткрыл веки и первое, что он увидел, был профиль Хисына, освещённый утренним светом. И его сердце сжалось от такой нежности, что ему захотелось что-нибудь сделать. Что-нибудь милое и глупое. Он осторожно приподнялся на локте, следя, чтобы не разбудить его резко. Потом медленно, стараясь не дышать, склонился над ним. Его губы коснулись сначала лба Хисына — лёгкое, едва ощутимое прикосновение. Затем — кончика носа. Потом — скулы. Каждый поцелуй был тихим, как падение снежинки. Он не целовал его в губы, боясь нарушить этот хрупкий, спящий мир. Но Хисын, несмотря на глубокий сон, почувствовал это. Его брови слегка сдвинулись, нос сморщился, как у ребёнка, которого беспокоит муха. Джеюн замер, затаив дыхание. Но Хисын не проснулся. Тогда Джеюн, ободрённый, продолжил. Он поцеловал его в подбородок, затем в щечку. Его губы скользнули к мочке уха.  — Пора вставать, спящая красавица. Именно это, видимо, и сработало. Длинные ресницы Хисына дрогнули, затем медленно поднялись. Его ещё затуманенные сном глаза несколько секунд ничего не понимали, уставившись в потолок, а потом нашли Джеюна, склонившегося над ним. — Что ты делаешь? — пробормотал он, голос хриплый от сна. — Будил тебя, — беззастенчиво ответил Джеюн, улыбаясь во весь рот. — С добрым утром. Хисын что-то невнятно промычал в ответ, закрыл глаза, как бы пытаясь вернуться в сон, но рука его на талии Джеюна сжалась, не позволяя тому отдалиться. Джеюн рассмеялся и, наконец, позволил себе поцеловать его в губы.  — Если бы я раньше знал, как это приятно, как здорово просыпаться вот так… я бы подключил поцелуи к нашим утренним ритуалам намного раньше. — А смелости не хватало, да? — дразнил Джеюн, целуя его в подбородок. — Ну… — Хисын покраснел, что было как всегда очаровательно.  — Ладно вставай, ленивец. У нас сегодня большой день. Медленно, неохотно, Хисын подчинился. Их утренние ритуалы, обычно происходили тихо и быстро, но в этот раз были пропитаны новой, сладкой неловкостью. Они чистили зубы перед одной раковиной, их взгляды в зеркале то встречались, то поспешно отводились, и оба не могли сдержать глупых улыбок. Джеюн наливал кофе, а Хисын, уже одетый в тёмные брюки и простую рубашку с расстёгнутым воротом, обхватывал его сзади, целуя в шею, пока тот пытался не расплескать напиток. — Прекрати, я всё пролью! — протестовал Джеюн, но всё равно прижимался к нему спиной. Хисын не отпускал. Завтрак прошёл быстро, почти на бегу. Их ожидало что-то куда более интересное, чем круассаны. Едва они вышли из кухни, как в холле их уже ждало зрелище, достойное рождественского утра. Десятки коробок, пакетов и свертков, аккуратно расставленных вдоль стен, создавали впечатление, будто невидимый великан оставил здесь свои подарки. Всё это было доставлено ночью и рано утром по распоряжению Хисына. — Ого, — выдохнул Джеюн, останавливаясь на пороге. Его глаза округлились. — Ты заказал… всё это? — Всё необходимое, — кивнул Хисын а в его глазах светилась та же гордость, что и у Джеюна. — Давай посмотрим. Они сели на пол в холле, среди коробок, как дети. Хисын вскрывал упаковки а Джеюн извлекал содержимое. Вот люлька-кокон из светлого дерева и натурального льна, мягкая, как облако. Вот сложная, но невероятно удобная коляска цвета слоновой кости, которая, казалось, могла сама катиться по парковым аллеям. Они распаковывали крошечные бодики из нежнейшего хлопка, комбинезоны с заячьими ушками, пижамки в сине-белую полоску. Джеюн аккуратно складывал каждую вещь, поглаживая ткань, представляя, как она будет смотреться на малыше. — Смотри, — сказал Хисын, достав из плоской коробки мобиль для кроватки — конструкцию с парящими над ней серебряными звёздами и луной. — Должно успокаивать. — Он будет в восторге, — уверенно заявил Джеюн, хотя понятия не имел, что на самом деле нравится трёхмесячным младенцам. Но он верил в это. Верил, что всё, что они делают, сделано с любовью, и это должно как-то передаться. — Ты думаешь, ему понравится? — вдруг спросил Джеюн, держа в руках мягкую плюшевую игрушку — медвежонка в жилетке. — Ему три месяца, Джеюн, — с лёгкой усмешкой ответил Хисын. — Он будет любить всё, что пахнет чистотой и заботой. И спать. Он будет много спать. В разгар их импровизированного шоппинга раздался звонок домофона. Хисын встал, отряхнувшись от невидимого ворса. — Это, наверное, няня или врач, которых отец прислал. Он пошёл встречать, а Джеюн остался сидеть среди моря детских вещей. Совсем скоро. Он обнял колени, глядя на маленькую полосатую пижамку в своих руках. Через несколько часов в этот дом войдёт крошечный человечек, который ничего не знает о трагедиях, о бизнес-войнах. Просто маленький мальчик, который нуждается в тепле, еде и любви. Через мгновение в холле появилась женщина в сопровождении одного из охранников. Она остановилась на пороге. Это была Пак Соён, как они узнали из предварительного досье. Женщине было около тридцати, её лицо с правильными, тонкими чертами выдавало корейское происхождение, но во всей её манере чувствовалась давняя принадлежность к европейской, а именно лондонской, среде. Она была одета не в униформу, а в костюм из мягкого твида тёмно-синего цвета, её волосы были аккуратно собраны в низкий пучок. В руках она держала тонкое портфолио из натуральной кожи. — Господин Ли, — кивнула она Хисыну, который вышел ей навстречу. Затем её взгляд скользнул на Джеюна, сидевшего среди коробок, и она кивнула и ему. — Господин Шим. — Миссис Пак, добро пожаловать, — ответил Хисын. Он жестом пригласил её следовать за собой. — Прошу пройти в кабинет. Джеюн поднялся с пола, отряхнувшись. Он почувствовал лёгкую нервозность. Эта женщина будет проводить с Джейком больше времени, чем они, по крайней мере, первое время. Она должна была стать важной частью их новой жизни. Он последовал за ними. Кабинет, с его высокими книжными полками и массивным столом, казался ещё более официальным с новой гостьей внутри. Хисын предложил ей сесть, заняв место за столом сам. — Как вам, наверное, известно, в наш дом сегодня прибывает ребёнок. Мальчик, три месяца от роду. Его зовут Шим Джейк. Мы искали человека, который будет отвечать за его ежедневный уход, развитие и безопасность. Не сиделку на пару часов, а постоянного, преданного специалиста. Соён кивнула, открывая портфолио. — Я ознакомилась с краткой информацией, которую мне предоставили. У меня есть десятилетний опыт работы с детьми от новорождённого до дошкольного возраста, преимущественно в семьях с повышенными требованиями к безопасности и конфиденциальности. У меня есть соответствующие сертификаты по уходу за младенцами, детской психологии первой помощи. Я свободно владею корейским и английским, базово — французским. Она передала Хисыну папку с документами. Тот бегло, но внимательно просмотрел страницы — не столько содержание, сколько оценивая аккуратность и полноту. — Условия проживания, — продолжил Хисын, отложив папку. — Мы предоставим вам отдельную полностью меблированную квартиру в этом же жилом комплексе, на этажом ниже, где живут остальной наш персонал. Это избавит вас от долгих поездок и позволит быть доступной в случае необходимости. Однако жить в наших апартаментах вы не будете. Ваше рабочее время будет обсуждаться гибко, но мы ожидаем присутствия в основном в дневные и вечерние часы, с возможностью ночных дежурств по особой договорённости, если ребёнок будет нездоров. — Это приемлемо, — спокойно ответила она. — Могу я задать несколько вопросов о ребёнке? Особенности здоровья, режим, есть ли аллергии? Хисын перевёл взгляд на Джеюна в дверях. Тот прошел внутрь.  — Мы получим полную медицинскую карту сегодня, от человека, который до сих пор о нём заботился, — сказал Джеюн. — Мы сами увидим его впервые сегодня. — Понятно. Тогда я адаптируюсь по факту. Первые дни будут посвящены наблюдению и налаживанию контакта с малышом. Они обсудили ещё несколько технических деталей: систему безопасности в квартире и апартаментах, процедуру доступа, конфиденциальность, размер вознаграждения, которое было названо Хисыном с такой же лёгкостью, как если бы он заказывал обед. Наконец, Хисын откинулся в кресле. — Всё необходимое для ребёнка уже закуплено и будет размещено в отведённой для него комнате. Завтра, после праздника, вы сможете приступить к своим обязанностям. Вам будут предоставлены все контакты, включая личный номер нашего педиатра, с которым вам предстоит тесно сотрудничать. — Благодарю вас за доверие, господин Ли, господин Шим. Я буду готова к завтрашнему дню. С Новым годом. Они обменялись короткими поклонами. Хисын проводил её до выхода, отдав распоряжение охране показать ей предоставленную квартиру. Джеюн вышел из кабинета и снова опустился на пол рядом с распакованными вещами. Он взял в руки маленькие пинетки из мягкой кожи. — Она… компетентная, — сказал он негромко. — Да, — коротко согласился Хисын, садясь рядом с ним. Он смотрел на закрытую входную дверь. — Отец не подвёл. Время текло медленно, как густой мёд. Они пытались отвлечься, но любое занятие — попытка собрать очередную игрушку, расстановка крошечных одежек по полкам в детской — казалось лишь тщетным заполнением паузы. Воздух в апартаментах был наполнен ожиданием, которое висело почти осязаемо. Ожидание достигло своего пика, Джеюн не мог усидеть на месте, он то вставал, то снова садился на край распакованной коробки, его пальцы нервно теребили край мягкого пледа. Хисын стоял у окна, внешне спокойный, но его взгляд, прикованный к подъездной дорожке внизу, выдавал ту же нетерпеливость. И вот, наконец, раздался щелчок и гул, послышался разговор в прихожей, голос Кристофера, отвечающий на тихий вопрос охраны. Сердце Джеюна ушло в пятки, а затем рванулось в горло, забившись бешеным, радостным стуком. Хисын, стоявший у окна, резко развернулся. Они обменялись быстрым, молчаливым взглядом. В просторный холл, пропущенный охраной, вошёл Кристофер. Но на этот раз его мощная фигура, была преображена. Он не нёс портфель. В его больших, сильных руках, с невероятной осторожностью, покоился небольшой, закутанный в тёплый слитный комбинезон нежно-голубого оттенка, свёрток. Малыш, судя по всему, спал. На голове у него была тонкая вязаная шапочка, из-под которой выбивались тёмные, мягкие волосики. Личико было почти полностью скрыто в складках ткани и в том, как он был прижат к груди Кристофера, но была видна пухлая, розовая щека и ресницы, лежащие на ней тёмными полукружиями. Кристофер сделал несколько шагов внутрь и замер его ю взгляд на секунду оторвался от лица ребёнка и скользнул по холлу. Он увидел горы ещё не распакованных коробок, коляску, прислонённую к стене, коробку с игрушками, из которой виднелась мягкая мордашка плюшевого мишки. Его брови слегка приподнялись, — Вы… уже всё подготовили, — произнёс он тихо, словно боясь разбудить малыша. И лишь потом, словно спохватившись, перевёл взгляд на Хисына и Джеюна, которые стояли, заворожённо глядя на свёрток в его руках. — Прошу прощения. Добрый день. Поздравляю с наступающим. — Добро пожаловать, Кристофер, — ответил Хисын. — Проходи, пожалуйста. Джеюн лишь молча кивнул. Кристофер прошёл в гостиную. Он выбрал самый широкий диван и опустился на его край. Затем он начал освобождать малыша от тёплого кокона. Его большие пальцы ловко расстегнули крошечные кнопки на комбинезоне, аккуратно высвободили сначала одну ручку, потом другую. Он снял шапочку. Под комбинезоном оказался простой бодик с рисунком маленьких звёздочек. Малыш, лишённый тёплой оболочки, слегка сморщился во сне, пошевелил крошечными кулачками, но не проснулся. И вот он лежал перед ними. Шим Джейк. Крошечный, хрупкий, совершенный. Его лицо, теперь полностью открытое, было круглым, с пухлыми щёчками, аккуратным носиком-пуговкой и губами, сложенными бантиком. Длинные, тёмные ресницы отбрасывали лёгкие тени на кожу. Хисын и Джеюн медленно подошли и сели рядом, по обе стороны от Кристофера, не сводя глаз с малыша. — Он… очень похож на Джебома. И на тебя. В чём-то вы с братом были похожи. Особенно… глаза и в форма губ. — он перевёл взгляд на Джеюна, который сидел, заворожённо глядя на племянника.  Кристофер, аккуратно сложивший комбинезон у себя на коленях, кивнул. — Да. Особенно, когда спит. Та же самая серьёзная складка между бровей, что и у Джебома. А когда он открывает глаза… они такие же тёмные, умные, как у Соа. Они сидели втроём вокруг спящего младенца, как у древнего очага. Джеюн долго не решался. Он смотрел на крошечную ручку, сжатую в кулачок, на тонкие, прозрачные ноготки. И наконец, медленно, как будто двигаясь под водой, он протянул руку. Его указательный палец, дрожащий, коснулся тыльной стороны ладони малыша. Кожа была невероятно мягкой, бархатистой, тёплой, как шёлк на солнце. Малыш во сне рефлекторно сжал кулачок сильнее, и его крошечные пальчики обхватили палец Джеюна. У Джеюна перехватило дыхание. Он поднял взгляд и встретился глазами сначала с Хисыном, который смотрел на эту сцену с такой концентрацией, что, казалось, забыл дышать. Прикосновение крошечных пальчиков к его собственному было как электрический разряд, пробежавший по всему телу. Это реально. Он здесь. Джеюн с трудом оторвал взгляд от спящего лица, чтобы посмотреть на Кристофера.  — Крис… Останешься ненадолго? Выпьем чаю? Хотелось бы ещё немного поговорить. О нём. — Он кивнул в сторону малыша.  Хисын, до сих пор зачарованно смотревший на то, как палец Джеюна сжат в крошечном кулачке, встрепенулся. Он поднял взгляд на Кристофера и коротко кивнул в подтверждение приглашения. Кристофер медленно кивнул. Он не выглядел торопящимся. — Конечно, — сказал он так же тихо. — Если я не помешаю. — Нисколько, — быстро ответил Хисын, уже поднимаясь. — Я принесу чай. Он вышел на кухню, но вернулся невероятно быстро, как будто боялся что-то пропустить. В его руках был лёгкий поднос с небольшим фарфоровым сервизом и тарелкой с несколькими миниатюрными эклерами и макарунами. Он поставил поднос на низкий столик рядом с диваном, так чтобы никто из них не должен был отдаляться от спящего Джейка больше, чем на пару шагов. Кристофер сел на своём месте рядом с малышом, Джеюн — напротив, на соседнем кресле, склонившись вперёд, чтобы быть ближе. Хисын разлил чай с бергамотом, и его тонкий, успокаивающий аромат смешался с тихим, почти священным настроением комнаты. Первые глотки были сделаны молча, взгляды то и дело возвращались к мирно спящему ребёнку. — Расскажи о нём, Крис. Всё, что знаешь. Какой он? Как ест, как спит? Что его успокаивает? — Медицинская карта, график прививок, предпочтения в смеси, если он на искусственном вскармливании. Всё, что может быть важно. — добавил Хисын отхлебнув чаю.  — Он спокойный мальчик, — начал Крис. — Не капризный. Ест хорошо, каждые три-четыре часа. Сейчас на смеси, специальной, гипоаллергенной, её тебе оставлю. Засыпает лучше всего на руках, если немного покачать, но потом спит крепко. Любит, когда с ним тихо разговаривают. И у него есть любимая игрушка. Маленький плюшевый зайчик.  — Зайчик? — переспросил Джеюн, и его губы сами собой растянулись в улыбку. — Он в моей сумке, — сказал Кристофер. — Я его не забыл. И медицинскую карту тоже. Всё в порядке, прививки по графику, педиатр, который наблюдал его здесь, в Лондоне, один из лучших. — А как он реагирует на незнакомых? — осторожно спросил Джеюн, снова глядя на крошечное личико. — Пока что спокойно. Он ещё слишком мал, чтобы бояться. Но он чувствует настроение. Если вокруг спокойно и безопасно — он спокоен. Соа… всегда говорила с ним тихо, пела ему. Он к этому привык. Они сидели, попивая чай, украдкой поглядывая на спящего малыша, и говорили о мелочах, которые вдруг стали самыми важными вещами на свете: о том, как купать, как распознать колики, какая температура воды идеальна. Кристофер оказался неиссякаемым источником нежных, подробных наблюдений. Он знал, с какой стороны Джейк предпочитает лежать, как он морщит носик, если смесь слишком тёплая, как затихает, если положить руку ему на грудь. Чай в чашках остыл, а пирожные так и остались почти нетронутыми. Время, растянутое волшебством первого знакомства, начало постепенно возвращаться к своему обычному ходу. Кристофер, отхлебнув последний глоток, посмотрел на свои часы на запястье. На его лице мелькнула тень сожаления. — Мне пора, — сказал он тихо, поставив чашку на поднос. Его взгляд снова прилип к малышу, который по-прежнему мирно спал, лишь изредка посапывая. — Мой рейс в Сидней вылетает через пять часов. Я улетаю к своей семье. Попытаюсь встретить Новый год с ними. Джеюн, погружённый в созерцание племянника, вздрогнул и поднял взгляд. — Уже? — в его голосе прозвучала неподдельная грусть. Кристофер кивнул.  — К сожалению, я в одном месте долго не задерживаюсь. Дела имущества твоей семьи разбросаны по миру. Европа, Азия…— Он взглянул на ребёнка, и его глаза смягчились ещё больше. — С ним… вначале было непросто. Переезды, номера в отелях, чужие люди. Но он стойкий. Как его отец. И как его дядя. — Он посмотрел на Джеюна. — Но я не могу таскать его с собой по свету. Это не жизнь для младенца. Ему нужен дом. Постоянство. Семья. И я очень рад, что он нашёл это здесь. И… я хотел бы, если вы не против, время от времени приезжать. В гости. Чтобы видеть его. И тебя, Джеюн. Хисын, до сих пор молча слушавший, ответил первым. — Кристофер, этот дом всегда открыт для тебя. Приезжай когда захочешь. Мы будем рады. Джеюн кивал. — Да, конечно! Пожалуйста. Ты его первый настоящий защитник. Он должен знать тебя. Я хочу, чтобы он знал. Их слова, простые и прямые, казалось, сняли последнюю невидимую тяжесть с плеч Кристофера. Он медленно поднялся, стараясь не создавать лишнего шума. Но как будто почувствовав движение, малыш на диване пошевелился. Его личико сморщилось, тёмные ресницы дрогнули, и он медленно открыл глаза. Они были именно такими, как описывал Крис — большими, тёмными, как влажный агат, и невероятно умными для трёхмесячного младенца. Он не заплакал. Он просто смотрел, спокойно и внимательно, на высокую фигуру, склонившуюся над ним. Кристофер осторожно, одним пальцем, коснулся пухлой щёчки малыша. — Будь умницей, Джейки. Слушайся дядю Джеюна и… дядю Хисына. — Он чуть запнулся на этом новом титуле для Хисына. — Я скоро вернусь. Обещаю. Затем он выпрямился, взял своё пальто и небольшую дорожную сумку, из которой перед уходом достал толстую папку с документами и плюшевого зайчика, положив его рядом с ребёнком. — Его заяц. И Медицинская карта. Хисын и Джеюн тоже встали. Хисын осторожно взял проснувшегося малыша на руки, поддерживая его головку. Джейк не запротестовал, его большие глаза с любопытством смотрели на нового человека, держащего его. Джеюн тут же пристроился рядом, одной рукой легонько поглаживая спинку ребёнка. Втроём — Хисын с ребёнком на руках, Джеюн, прижавшийся к нему плечом, и Кристофер — они прошли к входной двери. Это была странная и трогательная процессия. На пороге Кристофер снова обернулся. Его взгляд скользнул по лицу Джеюна, затем задержался на малыше в объятиях Хисына. — Спасибо вам. За всё. И с наступающим Новым годом. Пусть он будет для вас мирным и счастливым. До свидания.  — И тебе, Крис. Счастливого пути. И… скорей возвращайся. — До скорого, — сказал Хисын, не в силах высвободить руку для рукопожатия.  Дверь закрылась за Кристофером с тихим щелчком. В холле воцарилась тишина, но теперь она была иной. Она была наполнена присутствием. Тёплым, живым, дышащим присутствием маленького человека, который смотрел на них своими тёмными, серьёзными глазами, будто спрашивая: «Ну, и что будем делать теперь?» Джейк не плакал. Он просто лежал на сгибе руки Хисына, его большие, тёмные глаза медленно скользили по высоким потолкам, по картинам на стенах, по свету, льющимся из окна. Он тихо агукал, размахивая крошечными, сжатыми в кулачки ручками. И выглядел… умиротворённым. А Джеюн чувствовал себя так, словно его бросили в глубокий океан, не научив плавать. — Хисын. Что… нам теперь делать? Он проснулся. Может, он голоден? Или ему холодно? Мы сняли комбинезон, а здесь сквозняк? Или ему мокро? Надо проверить подгузник? Как это проверить? — Его вопросы сыпались один за другим, голос повышался от нарастающей паники. Он представлял себе этот момент иначе — более плановым, подконтрольным. А тут — живой, дышащий, непредсказуемый младенец, который даже не плакал, чтобы дать понять, что не так. Хисын, в отличие от него, казался островком спокойствия в бушующем море догадок Джеюна. Медленными, размеренными шагами он начал ходить с малышом по просторному холлу, затем плавно повернул в гостиную. — Смотри, Джейки. Это твой новый дом. Вот здесь мы будем сидеть вечерами. А там — камин. Видишь, как огоньки за окном? Это Лондон. Малыш, казалось, слушал. Или, по крайней мере, его успокаивал низкий, вибрирующий тембр голоса и ритмичное покачивание. Он перестал размахивать ручками и просто смотрел, его взгляд задерживался на движущихся картинах за окном. — Хисын! — Джеюн шёл за ними по пятам, как тревожная тень. — Ты уверен, что с ним всё в порядке? Может, ему неудобно так держать? Ты поддерживаешь головку? — Джеюн, — Хисын остановился и повернулся к нему. Он одной рукой продолжал крепко, но бережно держать ребёнка, а другой поймал запястье Джеюна, которое тот нервно теребил. — Дыши. Всё в порядке. Посмотри на него. Он мягко потянул Джеюна ближе, чтобы тот мог разглядеть лицо малыша. Джейк действительно выглядел довольным. Его губы были слегка приоткрыты, а на пухлых щеках играл румянец. — Скоро приедет педиатр, он его полностью осмотрит, скажет точный режим питания и сна, даст все необходимые советы по уходу. Сегодня — наш первый день. Мы просто будем рядом с ним. Попытаемся справиться сами. Методом проб и ошибок. А завтра будет няня. Она всё знает и нам поможет. И Крис сказал, что Джейк поел всего час назад. Значит, следующее кормление примерно через два-два с половиной часа. У нас есть время, чтобы просто познакомиться. Чтобы он привык к нам, к нашему запаху, к нашим голосам. Не надо пытаться решить все задачи сразу. — Ладно, — выдохнул Джеюн, чувствуя, как паника отступает. — Ладно. Ты прав. Просто… познакомиться. Он осторожно протянул палец, и малыш снова ухватился за него своим цепким кулачком. На этот раз Джеюн улыбнулся — настоящей улыбкой. — Привет, Джейк, — прошептал он. — Я твой дядя Джеюн. А это… — он кивнул на Хисына, — …дядя Хисын. Ощущение маленького, тёплого, доверчиво прильнувшего к его груди существа было для Хисына настолько новым и захватывающим, что он, казалось, совсем не собирался расставаться с этим сокровищем. Он продолжил свою неторопливую экскурсию по апартаментам, превратившись в самого преданного гида на свете. — А вот здесь будет твоя комната, — объявил он, останавливаясь в дверях пустовавшей, светлой комнаты с видом на внутренний двор-сад ЖК. — Пока тут пусто, но завтра приедут люди. Они привезут твою кровать, шкафы, всё, что нужно. И дизайнеры. Мы выберем вместе обои… может, с самолётиками или звёздами? Как захочешь. А первую ночь ты побудешь с нами. В нашей комнате. Пока мы все не привыкнем друг к другу. Джеюн, следовавший за ними, как преданная тень, снова заволновался. Мысль о том, чтобы оставить крошечного Джейка одного в соседней комнате, даже идеально обустроенной, казалась ему немыслимой. Он заглянул через плечо Хисына в пустующее пространство. Оно казалось таким огромным и холодным для крошечного существа. — А может, он пока не подрастёт, будет спать с нами? — осторожно предложил он, входя вслед за Хисыном обратно в гостиную. — В своей кроватке, конечно, но в одной комнате? А то вдруг он проснётся, испугается… или ему что-то понадобится, а мы не услышим? Хисын не повернулся, но Джеюн увидел, как его плечи слегка расслабились, будто он только и ждал этого вопроса. Он медленно покачал ребёнком, который начал слегка ёрзать. — Кроватки будут две, — ответил он Джеюну. — Одна в детской. Для дневного сна и для будущего, когда он подрастёт. Другая в нашей комнате. Будем смотреть по обстоятельствам. Если ему спокойнее с нами — пусть спит с нами. Если он лучше засыпает один и не просыпается то перейдём в детскую. Главное чтобы ему было хорошо. И чтобы мы не сходили с ума от недосыпа. — Согласен, — выдохнул Джеюн с облегчением. Эта идея — две кроватки, два варианта — казалась идеальным компромиссом между его страхами и необходимостью дать ребёнку собственное пространство. Тем временем Джейк, утомлённый, видимо, однообразием осмотра несуществующей мебели, начал проявлять больше признаков бодрствования. Он заковылял ножками и ручками, и на его личике появилось недовольное выражение. — Кажется, ему нужно сменить обстановку, — заметил Хисын. Он остановился в гостиной, где на полу лежал мягкий, плюшевый игровой коврик с контрастными чёрно-белыми узорами, который они достали из коробки утром. Осторожно, как сапёр с миной, Хисын опустился на колени на ковёр, а затем ещё более осторожно перевернул малыша, уложив его на животик. Он поддерживал его головку до последнего момента, пока Джейк не упёрся пухлыми предплечьями в мягкую ткань. — Вот так, — прошептал Хисын, чуть отодвигаясь. Джеюн тут же присоединился к ним, устроившись по другую сторону коврика. Он порылся в ближайшей коробке и извлёк яркую, тканевую погремушку в форме солнца с мягкими лучами. — Смотри, Джейк, что у меня есть — воскликнул он, тряся погремушкой. Звук был негромким, мелодичным. Джейк, однако, был пока не в состоянии оценить игрушку. Лежание на животе было для него серьёзной работой. Он упёрся лбом в коврик, а ножки и ручки начали совершать хаотичные, забавные плавательные движения, как будто он пытался оттолкнуться от невидимой поверхности. Он кряхтел, сопел, и его тёмные глаза с невероятной серьёзностью изучали контрастные узоры в сантиметре от своего носа. Это было одновременно и трогательно, и смешно. — Он как маленький жучок, — не удержался от смешка Джеюн, наблюдая за этими усилиями. — Сильный жучок, — поправил Хисын, его губы растянулись в улыбку. Он не сводил глаз с малыша. Но Джейк, хотя и выглядел недовольным положением, справлялся. Он даже на секунду оторвал голову от коврика и огляделся, его взгляд зацепился за лицо Джеюна, затем за Хисына, прежде чем голова снова мягко упала вперёд. Картина, разворачивавшаяся перед Хисыном на мягком коврике, была настолько совершенной, что он не мог оторвать от неё глаз. Идиллия, которую он никогда не планировал и даже не мог вообразить себе год назад. Джеюн, его Джеюн, сейчас сияющим от восторга и сосредоточенности лицом, пытался поймать внимание малыша, водя яркой погремушкой из стороны в сторону. Он приговаривал что-то тихое, нежное, совсем не похожее на ту твёрдость, с которой он требовал правды всего сутки назад. Волна такой нежности нахлынула на Хисына, что он не смог усидеть на месте. Он тихо подобрался на коленях, приблизившись к Джеюну сзади и обхватил его за талию, притянул к своей груди и устроил подбородок на его плече, чтобы смотреть на происходящее с той же точки зрения. Его дыхание стало тёплым веером на шее Джеюна. Джеюн на секунду замер от неожиданности, но тут же расслабился, откинувшись на эту живую, тёплую опору. Он повернул голову, намереваясь оставить свой обычный, быстрый «чмок» в щёку Хисына, но из-за неудобного угла и своего движения, его губы приземлились не на щёку, а в самый чувствительный уголок губ Хисына — там, где мягкая кожа встречается с ещё более мягкой тканью самих губ. Это было мимолётное, случайное прикосновение, но от него по телу обоих пробежала лёгкая, сладкая искра.  — Ой, — выдохнул Джеюн, пытаясь отстраниться, но Хисын не отпускал. Джейк, забыв про свой сложный труд лежания на животе, перестал дрыгать ножками. Он упёрся пухлыми ручками в коврик, поднял голову, насколько мог, и уставился на них. Его большие, тёмные глаза были широко раскрыты. Он смотрел с такой недетской сосредоточенностью, будто изучал новый, самый интересный экспонат в своей вселенной — двух взрослых, обнимающихся прямо перед ним. Смущение Джеюна усилилось вдесятеро. — Он… так смотрит. Как будто всё понимает. И осуждает. — прошептал он, отводя взгляд от пронзительного детского взгляда. Хисын, наблюдавший за этой сценой с вершины плеча Джеюна, не смог сдержать тихого смеха. — Он не осуждает, — прошептал он ему прямо в ухо, его губы касались кожи. — Он изучает. Он видит, как его дядя Джеюн целует другого дядю, и думает: «Интересно. А что это такое? Надо запомнить»  Он обнял Джеюна ещё крепче, прижимая его к себе, и опустил голову, чтобы уткнуться носом и губами в тёплую кожу на шее. Он глубоко вдохнул, наполняя лёгкие знакомым, вкусным ароматом Джеюна. Не удержавшись, он оставил там лёгкий, неслышный поцелуй. — Хисын… он же смотрит.  — А ночью, ты не особо смущался. — напомнил ему Хисын, его голос звучал низко и насмешливо, но бесконечно нежно, — Был даже очень игривым. Так что не притворяйся теперь ханжой. Джеюн открыл рот, чтобы что-то возразить, но ничего не смог придумать. Он лишь покраснел ещё сильнее, что, казалось, только развеселило Хисына. Малыш на коврике, тем временем, потеряв интерес к взрослым и их странным тихим разговорам, снова углубился в изучение узоров, издав довольное похрюкивание возобновил свои плавательные движения. Его внимание переключилось на более насущные задачи. Объятия Хисына, сначала нежные и поддерживающие, начали постепенно менять свой характер. Его губы, после того первого поцелуя в шею, не ушли далеко. Они продолжили своё медленное, исследующее путешествие по чувствительной коже, перемежая поцелуи лёгкими прикусываниями, от которых по спине Джеюна бежали мурашки. И это было ещё полбеды. Настоящую тревогу вызвали его руки. Большие, тёплые ладони, до этого мирно лежавшие на его талии, снова пришли в движение. Кончики пальцев нашли край его мягкой, хлопковой кофты и, без тени сомнения, начали задирать её, пытаясь проскользнуть под тканью, чтобы ощутить голую кожу. Ощущение прохладного воздуха и затем — тёплого, грубоватого прикосновения пальцев к обнажённой коже на животе и рёбрах заставило Джеюна вздрогнуть так сильно, что он чуть не выронил погремушку. Он схватил обе руки Хисына своими, крепко сжав их запястья, не давая продвинуться дальше. — Хисын! — выдохнул он, его голос прозвучал на грани паники и смущения. Он резко повернул голову, чтобы шикнуть ему прямо в лицо, но их носы чуть не столкнулись. — Ты что делаешь? Мы же перед ребёнком сидим! Боже, твои руки… они вообще не туда лезут! Он был пунцово-красным до самых корней волос. Игривость прошлой ночью была одно дело. Но эта… эта беззастенчивая ласка прямо перед пристальным, пусть и младенческим, взором Джейка, который, к слову, снова прекратил свои упражнения и уставился на них, — это было уже слишком. Хисын, чьи запястья были зажаты в тисках, не выглядел ни смущённым, ни раскаивающимся. Он приостановил своё наступление, но не отстранился. Его губы всё ещё были прижаты к шее Джеюна.  — А что? — спросил он, и его губы растянулись в ту самую, редкую, счастливую улыбку, которая сводила Джеюна с ума. — Я просто хочу быть ближе к своему мужу. Разве это преступление? Хочу компенсировать всё потерянное время за весь наш… формальный брак. — он говорил прямо в кожу, его голос был приглушённым, но от этого не менее внятным и… дьявольски невинным. Его пальцы под кофтой слегка пошевелились, лаская кожу на животе Джеюна, заставляя того вздрогнуть и сильнее вцепиться в его запястья. — И потом, у тебя кожа… такая мягкая. Приятная. Просто хочется касаться.  Джеюн аж задохнулся от этого сочетания наглости и нежности. Его собственное сердце бешено колотилось, и часть его, та самая, что смущалась прошлой ночью, откликалась на эти слова и прикосновения. Но другая, более рациональная часть, горела от стыда. Хисын действительно осмелел до небес. Вчерашние признания, кажется, сбили с него все тормоза. — Это преступление против приличия, совершаемое на глазах у младенца! — прошипел Джеюн, пытаясь вырваться, но его попытки были тщетны. Хисын держал его крепко, а собственному телу, предательски, нравились эти прикосновения. — Хисын, серьёзно, прекрати. Сейчас явно не время и не место компенсировать что-либо и вообще… лапать меня так беззастенчиво перед ребенком. На «лапать» Хисын рассмеялся счастливым смехом. Вибрация смеха ощущалась по всей спине Джеюна.  — Ему всего три месяца, Джеюн. Он не запомнит, как я «лапаю» своего мужа.  Но, видя, что Джеюн действительно на грани взрыва от смущения, он наконец сдался. Медленно убрал свои руки из-под кофты Джеюна, позволив тому наконец выдохнуть с облегчением. Но он не отпустил объятия полностью, просто ослабил хватку.  — Ладно, ладно, — сдался он, и в его голосе всё ещё звучала улыбка. — Уступаю твоей ханжеской морали. Но только пока. И только потому, что ты такой милый, когда краснеешь. Джеюн фыркнул, пытаясь сохранить подобие негодования, и осторожно посмотрел на Джейка. Тот, увидев, что шоу, видимо, закончилось, снова уткнулся носом в коврик. — В любом случае, — продолжил Хисын, его подбородок по-прежнему лежал на плече Джеюна, — нам пора начинать готовиться к вечеру. Новогодний ужин, помнишь? Повара всё приготовили и ушли. И, кстати… я кое-что заказал. Для нас. И для него. Джеюн насторожился. — Что ещё? — Новогодние свитера, — торжественно объявил Хисын. — Один для меня, один для тебя, и один… крошечный, для Джейка. Все в одном стиле. Чтобы мы были… командой. Идея была настолько неожиданной, милой и абсолютно не в стиле Ли Хисына, что Джеюн на секунду остолбенел, а потом рассмеялся — звонко, искренне, забыв про всё смущение. — Свитера? Ты? Ли Хисын? — он повернулся, насколько позволяла поза, чтобы увидеть его лицо. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — кивнул Хисын, и в его глазах светилась беззаботная радость. — Всё должно быть прекрасно. Особенно первый Новый год нашей… новой семьи. В этой глупой, трогательной идее со свитерами, было столько любви и преданности их новому общему будущему.  Джеюн прижался затылком к груди Хисына и просто кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Компенсация за потерянное время, оказывается, могла принимать самые разные формы. Небольшое представление с игрушками и взрослыми дядями, видимо, наскучило главному герою утра. Джейк, лежа на животе, несколько минут кряду усердно работал ножками и ручками, напоминая миниатюрного, очень старательного пловца. Его личико покраснело от усилий, а из груди вырывались сосредоточенные кряхтящие звуки. Джеюн и Хисын, наблюдавшие за этим с замиранием сердца, обменялись улыбками — широкими, бессловесными, полными одинакового умиления. И вот, после особенно мощного толчка ногами и решительного взмаха рукой, случилось чудо. Малыш, с тихим, победным «ух!», внезапно завалился на бок, а затем, сделав последнее усилие, перекатился на спину. Он лежал, широко раскинув ручки, его грудь быстро вздымалась, а на пухлом личике застыло выражение полного облегчения и торжества. Он издал долгий, удовлетворённый звук, похожий на вздох, и снова задвигал конечностями, но теперь уже свободно, наслаждаясь новым, более комфортным положением. — Ого, — прошептал Джеюн, не в силах оторвать взгляд. — Он сам перевернулся. — Наш силач, — с гордостью констатировал Хисын, его рука на талии Джеюна слегка сжалась. Некоторое время они просто любовались им, этим крошечным завоевателем, одержавшим свою первую большую победу над силой тяжести. Но идиллия не могла длиться вечно. Вокруг них по-прежнему царил хаос из коробок, упаковочной бумаги и разбросанных игрушек. Пространство нужно было приводить в порядок, особенно перед приездом педиатра и перед вечером. — Нужно всё это убрать, — вздохнул Хисын, наконец отрывая подбородок от плеча Джеюна и оглядываясь. — Освободить место. — Но Джейк недавно проснулся и вряд ли скоро уснёт. — тут же возразил Джеюн, кивнув на Джейка, который теперь с интересом разглядывал собственные пальчики. — За ним нужен глаз да глаз. Хисын подумал секунду. Потом аккуратно высвободился из объятий и встал, потягиваясь. — Хорошо. Я уберу коробки, вынесу мусор и разложу его игрушки по местам в детской и здесь. А ты посидишь с ним. Наблюдай, играй. Это твоя работа на сейчас. Джеюн кивнул, чувствуя смесь облегчения, что ему не придётся разбираться с хламом и новой порции ответственности. Он снова взял погремушку и попытался привлечь внимание Джейка. Но малыш, удовлетворившись первым осмотром мира с позиции на спине, скоро начал проявлять признаки недовольства. Сначала он просто заёрзал, потом начал тихо хныкать. Его лицо сморщилось, нижняя губа задрожала, и он издал жалобный, требующий звук. — Что такое, солнышко? Снова на животик хочешь? — озабоченно спросил Джеюн, но при одной мысли о том, чтобы снова перевернуть его и вызвать новый приступ героических усилий, ему стало жалко малыша. Хныканье усиливалось. Джеюн, следуя инстинкту, осторожно поднял Джейка с коврика и прижал к своему плечу, поддерживая головку. Эффект был мгновенным. Хныканье прекратилось. Малыш уткнулся носом в его шею, его дыхание стало ровным, а тело обмякло, приняв удобную позу. Видимо, мир с высоты человеческого роста и в тепле объятий был куда интереснее. Джеюн вздохнул с облегчением и огляделся. Хисын уже ловко складывал пустые картонные коробки, сминая их мощными движениями. — Молодец, — одобрительно кинул Хисын из другого конца комнаты.  — Он просто хотел на ручки, — с улыбкой ответил Джеюн, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Но сидеть просто так, пока Хисын работает, ему не хотелось. Он посмотрел на разбросанные вокруг небольшие мягкие игрушки и кубики, которые ещё не были убраны. Идея пришла сама собой. — Ладно. Тогда я буду убирать игрушки с тобой малыш. — сказал он, поднимаясь уже с ребёнком на руках. — Так даже веселее. Осторожно перевернув малыша лицом вперёд, чтобы тот мог видеть комнату, и прижав его спинкой к своей груди, Джеюн одной рукой крепко держал его, а другой свободной рукой начал действовать. С Джейком, притихшим и внимательным на руках, это было не так-то просто, но возможно. Джеюн присел на корточки рядом с разбросанными погремушками, прорезывателями и мягкими кубиками. Он начал аккуратно складывать игрушки в плетёную корзину, которую Хисын, видимо, тоже приобрёл. Каждую вещь он показывал Джейку перед тем, как опустить в корзину. — Смотри, зайчик твой. Мы его положим сюда. А это… звёздочка. Тоже туда. Джейк, к его удивлению, внимательно наблюдал за этим процессом. Его тёмные глаза следили за движением руки Джеюна, за яркими предметами. Он даже пытался тянуться к одной из погремушек, но его координация пока позволяла только беспорядочно махать ручкой в её направлении. Хисын, проходя мимо с охапкой сплющенных коробок, на секунду остановился, чтобы полюбоваться этой сценой. Джеюн, с малышом на одном руке, бережно и методично наводит порядок в их новом, общем мире. В самый разгар их импровизированной уборки, когда Джеюн, уже освоившись с ношей, пытался одной рукой поставить на полку большого плюшевого жирафа, а Джейк с интересом хватал его за ухо, раздался очередной звонок домофона. На сей раз это был предварительно оговорённый сигнал от охраны о прибытии врача. — Это доктор, — сказал Хисын, направляясь к видеопанели у входа. Он коротко переговорил с охраной и кивнул. — Его проведут. Через пару минут в холле появился новый гость. Это был мужчина, явно не кореец, лет тридцати, с аккуратной светлой щетиной и внимательными, спокойными голубыми глазами за тонкой оправой очков. В руках он нёс плоский кейс из матового пластика. — Доктор Андерсон, — Он пожал руку Хисыну. — Марк Андерсон. Рад быть полезным. — Затем он перевёл взгляд на Джеюна, который стоял в проходе в гостиную, всё ещё с Джейком на руках, и кивнул. — Мистер Шим. Добрый день. — Добрый день, доктор, — ответил Джеюн. Малыш на его руках, почувствовав, возможно, новую энергию в комнате, перестал теребить ухо жирафа и уставился на незнакомца. — Вот наш… пациент, — сказал Хисын, указывая на Джейка. — Шим Джейк. Три месяца. Доктор Андерсон поставил кейс на консоль в холле и снял пальто.  — Позвольте взглянуть, — произнёс он, подходя к Джеюну. Сначала он просто постоял рядом, давая малышу возможность его рассмотреть. — Здравствуй, Джейк. Я Марк. Я врач. Он улыбнулся — не широкой, натянутой улыбкой, а лёгкой, искренней, которая дотянулась до уголков его глаз. Затем он обратился к Джеюну.  — Можно мне его? Мы пройдём в гостиную, там светлее. И, возможно, найдётся ровная поверхность для осмотра? — Конечно, — Джеюн осторожно передал малыша. Джейк на секунду нахмурился, увидев, что его передают новому человеку, но не заплакал. Доктор Андерсон взял его  с лёгкостью и прижал к себе, наверняка делал это тысячу раз, и направился в гостиную. Хисын и Джеюн последовали за ним, как два тревожных пажа. Доктор выбрал широкий диван, попросил принести пару жёстких подушек и несколько чистых полотенец. Пока Хисын хлопотал, Джеюн наблюдал, как врач, не выпуская малыша из рук, уже начал визуальный осмотр, он проверил цвет кожи, реакцию зрачков на свет из окна, симметрию складочек на ручках и ножках. — Вы можете быть рядом, — спокойно сказал доктор, укладывая Джейка на расстеленное на диване полотенце. — Иногда присутствие знакомых людей успокаивает. Он открыл свой кейс. Внутри был компактное, высокотехнологичное оборудование: электронный термометр, портативный пульсоксиметр, отоскоп с камерой, планшет для записей. Всё стерильное, в индивидуальных упаковках. Доктор во время осмотра всё комментировал обращаясь к ребёнку — А теперь посмотрим твои ушки, Джейк, ничего страшного. — И после обращался к взрослым.  — Температура в норме. Сатурация отличная. Сердцебиение чёткое, ритмичное. Слуховая реакция хорошая. Рефлексы соответствуют возрасту, даже чуть опережают — кто у нас тут сильный мальчик? Ага, вот этот рефлекс говорит о том, что он уже пытается переворачиваться… Да, я вижу, как вы и говорили. Он взвесил малыша на портативных электронных весах, измерил рост, окружность головы и груди, всё тщательно занеся в планшет. — Вес и рост соответствуют. Растёт хорошо, — заключил он. И аккуратно снял с Джейка подгузник, чтобы осмотреть кожу. — Кожа чистая, здорового цвета. Ни опрелостей, ни высыпаний. Уход был отличный. Только после полного физического осмотра он задал вопросы.  — Режим питания? Стул? Сон? Хисын и Джеюн, немного успокоившиеся иногда перебивая друг друга, рассказали всё, что знали от Кристофера. Доктор кивал, внося данные. — На искусственном вскармливании с рождения. Смесь пока что переносит хорошо. Значит, продолжим её. График кормлений гибкий, по требованию, но в среднем каждые 3-4 часа. Это правильно. — Затем он закрыл кейс и повернулся к ним, сложив руки на коленях. — В целом, Джейк абсолютно здоровый, хорошо развивающийся младенец. Никаких отклонений или причин для беспокойства я не вижу. Рекомендации стандартные: продолжать текущий режим, гулять на свежем воздухе, когда позволит погода, делать лёгкую гимнастику и массаж. Вы получите от меня полный отчёт и график ближайших прививок на электронную почту. Мой номер телефона будет в отчёте. Звоните в любое время суток по любому вопросу, даже самому, как вам кажется, незначительному. — Он снова улыбнулся, на этот раз его взгляд скользнул между Хисыном и Джеюном. — Первые дни всегда волнительны. Но вы справитесь. У вас хорошая команда. И главное он чувствует себя в безопасности. Доктор Андерсон собрался, попрощался с бодрствующим и уже явно уставшим от осмотра Джейком, которого Джеюн тут же взял назад на руки, и покинул апартаменты. Джеюн прижал его чуть ближе и, не удержавшись, наклонился. Его губы коснулись пухлой, бархатистой щёчки малыша в нежном, воздушном чмоке. — Молодец, Джейки. Такой храбрый мальчик. Всю проверку выдержал и даже не заплакал. Умничка. Малыш, уставший от внимания незнакомца, но, кажется, довольный возвращением в знакомые, тёплые объятия, уткнулся носиком в шею Джеюна и тихо вздохнул. Его маленькое тельце полностью расслабилось. — Он и правда невероятно спокойный, — заметил Хисын, подходя ближе. Он протянул палец, и Джейк ухватился за него. — Похоже, характер у него… золотой. Идёт в отца, наверное. Джеюн кивнул, глядя на мирное личико племянника. В его памяти всплыли обрывки давних разговоров, голос матери, звучащий сквозь месяцы и боль. — Мама всегда говорила, что Джебом в младенчестве был именно таким.  Идеальным ребёнком. Спал по расписанию, почти не плакал, улыбался всем. Они после такого идеального первого ребёнка так хотели второго. И получили… меня. А я, по её словам, был полной противоположностью. Капризный, плаксивый, устраивал истерики по любому поводу — то мокрая пелёнка, то игрушка не та, то просто потому, что мир не крутился вокруг меня достаточно быстро. Мама шутила, что Джебом истощил весь запас ангельского терпения в семье, и мне ничего не осталось. Хисын смотрел на Джеюна — на его мягкие, сейчас задумчивые черты, на его спокойные, полные нежности глаза, глядящие на ребёнка. Ему было трудно представить этого человека, такого стойкого, тактичного, умеющего находить тепло в самых сложных обстоятельствах, в роли капризного, требовательного младенца. — Не верю, — наконец сказал Хисын недоверчиво. — Ты? Истерики? Нет, не могу представить. Джеюн фыркнул. — Ну, я же вырос. Научился свои истерики… внутренне переваривать. Но в детстве, говорят, был настоящим маленьким монстром. — Что ж. Тогда, получается, Джейк унаследовал лучшие гены. Гены спокойного Джебома. — Хисын помолчал, глядя, как малыш начинает засыпать на руках у Джеюна. — Я, кстати, по рассказам родителей, тоже не был образцом ангельского поведения. По их словам, я был коварным, и если что-то было не так, как я хочу, я мог молча и упорно делать что-то назло. Разливать сок, рвать книги, прятать важные бумаги отца. Пока мне не исполнилось три, в доме, кажется, не было ничего ценного на нижних полках. И Минхён — тоже. Хотя я его младенцем, конечно, не застал. Когда я родился, ему было уже лет семь. Но по семейным байкам… мы оба в первые пару лет жизни умудрялись изводить родителей и няней по полной программе. Потом, правда, оба успокоились. Я, наверное, даже слишком. Джеюн рассмеялся, представляя маленького, серьёзного Хисына, методично творящего тихий хаос. — Коварный — это про тебя. Ничего не изменилось, — пошутил Джеюн и посмотрел на спящего Джейка, потом на Хисына. — Значит, у малыша есть шанс унаследовать и мою эмоциональность, — сказал он с улыбкой.  Вскоре маленькое тельце на руках Джеюна постепенно становилось всё тяжелее и безвольнее. Дыхание Джейка превратилось в лёгкое, едва слышное посапывание, а его пухлые пальчики, до того цепко державшиеся за ткань, разжались. Он погрузился в глубокий, заслуженный сон после утренних приключений и визита врача. — Кажется, отключился, — прошептал Джеюн, боясь пошевелиться. Он сам начал клевать носом, убаюканный этой безмятежностью. Но Хисын понимал, что так они могут просидеть до вечера, а дел ещё много. Он поднялся и направился к одной из распакованных коробок, из которой утром извлёк люльку-кокон. Стараясь не скрипеть пластиком, он достал её. Это было мягкое, овальное гнездышко из дышащего материала, с небольшими бортиками и широким, мягким ремешком с безопасной застёжкой посередине — чтобы можно было зафиксировать малыша, если он начнёт ворочаться, и предотвратить случайное переворачивание или падение. — Джеюн, — тихо позвал он. — Давай переложим его. Ты устанешь. Джеюн моргнул, возвращаясь к реальности. Он кивнул, хотя ему было немного жаль отпускать это тёплое, доверчивое существо. Хисын подстелил на широкую часть дивана мягкое байковое одеяло, а затем установил на него кокон. Джеюн, затаив дыхание, медленно опустил спящего малыша в мягкое гнездо. Джейк лишь слегка сморщил носик, пошевелился, но не проснулся. Хисын ловко провёл мягкий ремешок поверх его животика, не затягивая, а просто зафиксировав, и защёлкнул замок. Они отступили на шаг, стоя плечом к плечу, и просто смотрели. Малыш в своём коконе, укутанный в мягкость, с пухлыми щеками и тёмными ресницами на щеках, был картиной такой беззащитной, чистой красоты, что у Джеюна снова сжалось сердце. Он не удержался и протянул руку, чтобы одним пальцем нежно погладить крошечную, сжатую в кулачок ручку. Хисын последовал его примеру, проведя тыльной стороной пальца по бархатистой щеке. — Совершенство, — прошептал Хисын.  Они простояли так ещё несколько минут, наблюдая за каждым вздохом, за каждым мимолётным движением во сне. Но спокойствие, как часто бывает с младенцами, оказалось хрупким. Через какое-то время Джейк пошевелился сильнее. Его брови нахмурились, губы сложились в недовольную гримасу, и он издал тихий, жалобный звук, который быстро перерос в ленивое, сонное хныканье. Он ещё не плакал, но явно был на пороге. Джеюн встрепенулся, его мозг лихорадочно перебирал список возможных причин из разговора с Кристофером и доктором. — Он наверное, хочет соску, — догадался он, вспоминая, как Крис упоминал, что малыш успокаивается с ней. — Крис говорил, у него есть. — Соска, — повторил Хисын, уже двигаясь к сумке, которую оставил Кристофер. Он нашёл маленький стерильный контейнер, внутри которого лежала новая, ортодонтическая пустышка. Но Хисын не стал сразу её давать. Он открыл контейнер, взял соску и направился на кухню. Джеюн, тем временем, присел на край дивана рядом с коконом и снова начал нежно гладить Джейка по животику, пытаясь отсрочить неминуемое.  — Тихо, малыш, тихо. Сейчас всё будет. Хисын вернулся через минуту. Он держал обработанную кипятком и остуженную соску. Осторожно, он поднёс соску к губам малыша. Джейк, почувствовав знакомый предмет, инстинктивно открыл ротик. Он сделал несколько движений, его брови разгладились, хныканье прекратилось, как по волшебству. Через несколько секунд его дыхание снова стало глубоким и ровным, а веки закрылись. Кризис был предотвращён за считанные мгновения. Джеюн выдохнул с облегчением и посмотрел на Хисына, тот стоял, наблюдая за тем, как его действия принесли мгновенный результат, и на его губах играла удовлетворённая улыбка. — Ну вот, — сказал Хисын. — Теперь у нас есть немного времени. Разберём оставшиеся вещи, приберёмся. И подготовимся сами к вечеру. Два часа, пока Джейк спал в своём коконе были временем продуктивности и… отвлекающих манёвров. Гостиная, ещё недавно напоминавшая зону выгрузки, преобразилась. Коробки исчезли, обёртка была утилизирована, игрушки аккуратно расставлены на новых полках. Мягкий коврик лежал ровно, а в углу уже стояла собранная коляска, готовая к первому выезду. Джеюн, заряженный новой энергией, с энтузиазмом вытирал пыль и расставлял книги. Но его планы систематически срывались. Хисын, казалось, открыл для себя новую забаву — отвлекать Джеюна. Как только Джеюн замирал, сосредоточившись на чём-то, сзади появлялись сильные руки, обхватывавшие его за талию. Его отрывали от полки с книгами, прижимали к себе, а губы Хисына находили его шею, ухо или щёку. — Хисын, я пытаюсь убраться! — протестовал Джеюн в первый раз, пытаясь вырваться. — Ты и так всё делаешь. Отдохни секунду. Это повторялось регулярно. Хисын словно не мог насытиться простой близостью, возможностью прикасаться. Он прерывал Джеюна, когда тот пытался застелить диван новым пледом, обнимал его сзади, пока тот мыл руки на кухне, и даже устроил короткую потасовку за пульт от телевизора, которая закончилась тем, что они оба повалились на только что расстеленный плед. Но даже в разгар этой счастливой возни их внимание постоянно возвращалось к дивану. Каждые пять минут один из них, а то и оба, подкрадывались к спящему малышу, чтобы просто посмотреть, как он дышит, поправить край одеяльца или сфотографировать его спящее личико. Хисын сделал это впервые в жизни на свой рабочий планшет. Они не могли оставить его надолго. Магнетизм этого крошечного существа был непреодолим. Час спустя их усилия увенчались успехом. Они даже успели быстро принять душ и переодеться в более нарядную, но удобную домашнюю одежду. И как будто по расписанию, именно в этот момент из кокона донёсся первый, недовольный кряхтящий звук, который быстро перерос в требовательное, громкое хныканье. Джейк проснулся. И он был голоден. Они уже приготовились. На кухне стояла стерилизованная бутылочка и банка со смесью, но главным экспонатом был высокотехнологичный аппарат для приготовления детского питания, который Хисын заказал, видимо, вместе со всем остальным. Устройство напоминало кофемашину премиум-класса. Пока Джеюн брал на руки расстроенного, начинающего всхлипывать малыша, пытаясь успокоить его покачиванием, Хисын подошёл к аппарату. Он внимательно изучил инструкцию на планшете, отмерил необходимое количество смеси, залил воду. Аппарат тихо зажужжал, самостоятельно подогрел воду до идеальных 37 градусов, смешал со смесью, взболтал и выдал в бутылочку порцию идеального молока. Мгновенная тишина, когда малыш ухватился за соску и начал жадно сосать, была наградой за все усилия. Они сидели рядышком на диване, Джеюн кормил Джейка, а Хисын наблюдал за этим процессом. После еды, естественно, последовал закон природы. — Его нужно… искупать. И переодеть, — сказал Джеюн, глядя на довольного, сонного, и теперь сытого Джейка. И вот тут их уверенность пошатнулась. Они оба никогда этого не делали. Теория, почерпнутая из видео и статей, резко столкнулась с практикой хрупкого, извивающегося младенца. — Я не уверен, что у меня получится, — признался Джеюн, панически глядя на упаковку подгузников. — А вдруг я сделаю что-то не так? Надо слишком туго затянуть или, наоборот, слабо… Хисын глубоко вздохнул. Он посмотрел на Джеюна, потом на малыша, который начинал засыпать у него на руках. — Я займусь этим, — решительно сказал он. — Ты будь рядом. Помогай. Подсказывай. И… подержи телефон. Я посмотрю то видео ещё раз. — Ты уверен? — спросил Джеюн, внутренне радуясь, что не ему выпала эта честь быть первопроходцем. Он не был уверен, что его дрожащие руки справятся. — Теорию усвоил. Практику отработаем. Ты будешь ассистировать. Он протянул Джеюну свой телефон с открытым ютубом и коротким, наглядным роликом. Хисын взял на себя следующую миссию. Он разложил пеленальный столик, который тоже успели собрать и подготовил всё необходимое. Джеюн с облегчением передал ему сытого, но теперь требовавшего гигиены малыша. — Я побуду на подхвате. Держать что-нибудь, подавать. — Идеально, — кивнул Хисын, уже ловко расстёгивая комбинезон. Джеюн наблюдал, затаив дыхание, как Хисын справляется с крошечными кнопочками, липучками Джейк, разбуженный этими манипуляциями, начал возиться и с интересом наблюдал за происходящим. Затем настало время первого купания в новом доме. Хисын наполнил маленькую ванночку водой, снова проверив температуру термометром. Он погрузил его в воду, одной рукой постоянно поддерживая головку. Джейк, сначала удивлённый, через секунду расслабился, с удовольствием болтая ножками в тёплой воде. — Смотри, ему нравится. — прошептал Джеюн, его страх сменился восторгом. Хисын, сосредоточенно и нежно намыливая мягкой губкой крошечное тельце, не мог сдержать улыбки. Его опасения развеялись. Малыш не только не плакал — он был активен, любопытен и выглядел абсолютно довольным. Джеюн смеялся, видя, как Хисын, с серьёзным видом намыливает крошечную спинку. После купания, завернутого в мягчайшее полотенце и пахнущего чистотой, Джейка уложили на пеленальный столик с целью надеть ему подгузник. Процесс, конечно, занял минут десять. Хисын действовал медленно, сверяясь с видео, которое Джеюн держал перед ним. В конце концов, подгузник был надет. Может быть, не так симметрично, как у профессиональной няни, но он был на месте, и малышу судя по всему не было дискомфортно. Хисын вытер со лба несуществующий пот и уложил его обратно в кокон, уже в свежем подгузнике и новом, мягком боди. Он был сыт, чист, утомлён впечатлениями и снова начинал клевать носом. Сумерки уже сгущались за окнами, окрашивая небо в лиловые тона. — Теперь стол, — сказал Хисын, вытирая руки. — И… наш особый дресс код. Хисын исчез на кухне, чтобы достать приготовленные поваром блюда и начать расставлять их на широком обеденном столе в столовой с видом на огни города. Джеюн же отправился в спальню, где на кровати лежали три аккуратно упакованных коробки. Он вскрыл первую. Внутри лежал свитер его размера — тёмно-бордовый, из мягчайшей кашемировой шерсти, с тонкой, почти незаметной вышивкой оленей серебристой нитью по краю ворота. Второй коробка содержала такой же для Хисына. А третья… Джеюн достал крошечный, миниатюрный свитерочек того же оттенка, с таким же оленем, но ещё и с маленькой помпоном на капюшоне. Он прижал его к лицу, чувствуя невероятную мягкость. Когда Хисын вернулся, Джеюн уже переоделся. Бордовый свитер сидел на нем идеально. Хисын переоделся молча, затем они подошли к спящему Джейку. Одевание малыша в его первый в жизни праздничный свитер стало отдельным приключением, полным смеха и осторожных манипуляций с его гибкими ручками. Но в итоге малыш, теперь пахнущий чистотой, сытый и одетый в крошечный семейный свитерок, снова заснул на руках у Джеюна, пока те двое накрывали на стол в столовой, украшая его свечами и расставляя блюда. Они были готовы. Свет в столовой был приглушённым и тёплым — горели только свечи в серебряных канделябрах на каминной полке и мягкая подсветка за стеклянным буфетом. Длинный стол был накрыт лишь для двоих. На широком пуфе рядом со столом, в коконе, лежал главный виновник торжества — Джейк. Он уже не спал, но и не капризничал. Уложенный на спинку, он с сосредоточенным видом разглядывал свои собственные ручки, которые то сжимал в кулачки, то растопыривал пальчики, сопровождая это действие тихим кряхтением, бульканьем и случайными гласными звуками. Иногда его взгляд отрывался от этого увлекательного зрелища и блуждал по комнате, задерживаясь на мерцающих огоньках гирлянды, на их лицах. Усевшись за стол, Джеюн не мог оторвать от него глаз. Он откладывал вилку, чтобы просто смотреть, как малыш изучает мир. — Смотри, он свои ручки открывает и закрывает, — прошептал он, как будто делал великое открытие. Хисын, наливая им обоим по бокалу безалкогольного игристого сидра, кивнул, его взгляд тоже был прикован к дивану. Они начали ужинать, но разговор тек лениво, постоянно возвращаясь к малышу и их новым, общим планам. После нескольких минут тишины, нарушаемой лишь звоном приборов и кряхтением Джейка, Хисын положил вилку. — Кстати, я получил сообщение от Сонхуна, — сказал он, отхлебнув сидра. — Они с Сону прилетают через пару дней. После Нового года. Хотят посмотреть на квартиру в этом же комплексе, ту, что я им присмотрел. Джеюн улыбнулся, он вспомнил его болтовню, его обещание быть соседями. — Сону всё-таки добился своего. Будем настоящими соседями. Это здорово. Он будет в восторге. И от квартиры, и… — он кивнул в сторону дивана, — …от него. — Да, — согласился Хисын. — И не только они. Ёнджун звонил днем, пока ты был в душе. Спрашивал, как ты, поздравлял. Говорил, что все ребята соскучились. Что после той поездки в Италию все разбежались по работам и учёбе, даже собраться нормально не удавалось. Хотят как-нибудь встретиться. Отметить, наконец. Джеюн посмотрел на малыша, который сейчас пытался засунуть в рот свой собственный кулачок. — Но… как? — спросил он тихо. — С ним мы же никуда не поедем. Особенно в какой-нибудь шумный ресторан или клуб. Да и оставлять его с няней в первые дни… я не готов. Хисын наблюдал за ним, его взгляд был понимающим. Он уже думал об этом. — Я тоже об этом подумал. И у меня есть предложение. Мы никуда не поедем. Мы пригласим их всех сюда. — Сюда? Всех? Но это же… — Это наш дом, — спокойно закончил за него Хисын. — Мы попросим их не шуметь слишком сильно. Объясним ситуацию. Они взрослые люди, Джеюн. И они наши друзья. Они поймут. Более того… я уверен, они будут в полном восторге от малыша. Сону, я думаю, будет сложно отогнать от кроватки. А Йеджи, наверное, захочет сразу понянчиться с ним. Это звучало… идеально. Возможно, даже лучше, чем поход куда-либо. — Ты прав. Это будет здорово. По-домашнему. И он будет с нами. — Именно, — кивнул Хисын. Он протянул руку через стол и взял Джеюна за руку, его большой палец нежно провёл по его костяшкам. — После праздников организуем. Тихую, домашнюю встречу. Оставшиеся часы до полуночи текли медленной, медовой рекой, наполненной простыми, бесценными моментами. Джейк, словно чувствуя праздничное настроение, был необыкновенно бодр и общителен. Он поел, громко и с аппетитом, после чего его ненадолго уложили на игровой коврик, где он с серьёзным видом «разговаривал» со своим отражением в безопасном зеркальце и пытался дотянуться до висящих над ним игрушек. Потом он побывал на руках — сначала у Джеюна, который ходил с ним по квартире, показывая картины и безделушки, затем у Хисына, который, сидя в кресле, устроил малыша у себя на груди и просто смотрел, как тот засыпает, а потом снова просыпается, улыбаясь своему новому «дивану». И конечно, его целовали. Бесчисленное количество раз. В макушку, в пухлые щёки, в крошечные пальчики. Джеюн делал это с умилением, а Хисын открыл для себя новую одержимость. Он постоянно прижимался носом к головке малыша, к его шейке, глубоко вдыхая. — Боже, этот запах, — пробормотал он как-то раз, когда Джеюн передавал ему сонного Джейка. — Это просто... нечто. — Запах? — переспросил Джеюн, улыбаясь. — Памперсов и детской присыпки? — Нет, — покачал головой Хисын, снова вдыхая. — Это... запах чистоты. Молока. Тепла. Я раньше думал, что нет ничего лучше твоего запаха. Оказалось, есть. Джеюн покраснел от такого прямого, странного комплимента, но внутри расплылся от умиления. Ли Хисын тащился от запаха младенца. Мир точно перевернулся с ног на голову. Когда до полуночи оставалось всего пять минут, они собрались у главного праздничного атрибута их пентхауса — огромного панорамного окна, выходившего на изгиб Темзы и силуэты исторического Лондона. Огни города мерцали, как рассыпанные драгоценности. Хисын стоял у стекла, держа на руках Джейка, закутанного в мягкий, праздничный плед с оленями. Малыш бодрствовал, его большие глаза отражали огоньки за окном. Джеюн пристроился рядом, плечом к плечу с Хисыном. Они молчали, просто смотрели вдаль, на тёмную ленту реки и освещённые мосты. Это была их первая общая граница между годами. Между жизнью «до» и «после». И вот, из далёкого-далёкого сияющего силуэта Вестминстерского дворца, донёсся первый, низкий, мощный удар Биг-Бена. Он прокатился по замерзшему воздуху и, казалось, встряхнул само стекло перед ними. За ним — второй. С каждым ударом что-то сжималось и отпускало внутри. Старый год, полный боли, потерь, страха и неожиданных чудес, отмерял свои последние секунды. Когда прозвучал двенадцатый удар, тишину за окном взорвало. Сотни, тысячи огненных вспышек рванули в небо с набережных, с барж на реке, с крыш небоскрёбов. Золотые ивовые ветви, алые хризантемы, серебряные водопады — весь Лондон взорвался фейерверком, заполнив ночное небо грохотом и ослепительным сиянием. — С Новым годом, Джеюн-а, — тихо сказал Хисын, поворачиваясь к нему. — С Новым годом, Хисын, — прошептал Джеюн. Хисын, не выпуская малыша, одной рукой притянул Джеюна к себе. Их губы встретились в невероятно нежном, долгом, почти бесконечном поцелуе. В нём было всё: благодарность за пережитые бури, прощение за все обиды и недомолвки, обещание будущего и радость от того, что они нашли друг друга в этом хаосе. Джеюн обвил его шею руками, забыв обо всём на свете, кроме тепла этих губ, этого знакомого, любимого вкуса. Поцелуй длился долго, пока за окном бушевало огненное безумие, освещая их профили. Наконец они разомкнулись, но не отдалились. Их лбы соприкоснулись. После они оба наклонились к малышу, которого Хисын держал между ними. Джеюн поцеловал его в одну пухлую, тёплую щёчку, а Хисын — в другую. Их губы коснулись нежной кожи почти в одно мгновение. — С Новым годом, наш маленький Джейки, — прошептал Джеюн прямо ему в ушко. — С новым началом, малыш, — тихо добавил Хисын.